Текст книги "Федька Волчок (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Первой мыслью было: «Волчок»… Я кинулся следом. Вбежав в заросли, проскочил сквозь кустарник и вылетел на небольшую полянку.

Волчок, вцепившись в руку мужчины, стащил его с пролетки. Лошади шарахнулись в сторону. Заржали. Хорошо, привязаны к дереву, иначе бы понесли.

Мозг отмечал все в режиме «замедленной съемки». Револьвер вылетает из руки человека. Его тело под телом моего пса. Блеск лезвия в занесенной над серой шкурой руке. Я хватаю револьвер и нажимаю на курок. Выстрел. Рука безвольно падает. Нож летит в сторону. Я смотрю на превратившуюся в кровавое месиво руку человека.

Следующий «кадр»: я с револьвером в руках. Рычание Волчка. Следующий: из-за деревьев появляется следователь Курилов и несколько полицейских.

– Федя, Феденька, оттащи Волчка, пока он ему руку по локоть не отжевал. И револьвер отдай, сынок… разожми пальчики… разожми… – он говорил со мной, как с ребенком. Заглядывал мне в глаза и держал за руку, осторожно разжимая мои пальцы.

Подумал, что тем же тоном я недавно разговаривал с Макаркой. Макарка, будто услышав мои мысли, осторожно, бочком, выдвинулся из-за спины Курилова.

– Дяденька, я все сделал правильно? – спросил он, явно ожидая похвалы от следователя.

– Правильно, Макарка, молодец! – похвалил его Курилов и, пошарив другой рукой в кармане, сунул ему гривенник.

Макарка расцвел, так понимаю, не столько от монеты, сколько от добрых слов А на монетку даже не глянул:

– А я думал, хлеба дадите… – разочарованно протянул бродяжка.

– Хлебом тебя вон, Федор Владимирович, накормит, – кивнул в мою сторону Курилов, почему-то называя по имени-отчеству. – Федя, револьвер! – еще раз попросил курилов и протянул руку.

Отдал револьвер, скомандовал Волчку «Фу!».

Человека, который поджидал меня в пролетке, скрутили и поставили на ноги. Я посмотрел на него внимательно. Нет, я его раньше никогда не видел. Тоже с бородкой, как у Боголюбского, правда, борода клочками, и сам одет неряшливо. Не бедно, но как-то неопрятно. Точно не встречал, у мужика физиономия записного прохиндея, такая запоминается сразу.

– Деду своему так и передай, что Курилов ого-го какой следователь, а не абы что, – проворчал Курилов.

Я не удержался, пошутил:

– Так вон он, сами ему и скажите, – и кивнул за его спину.

Усмехнулся, увидев, как самодовольная улыбка сползла с лица Владимира Николаевича. Следователь побледнел и осторожно оглянулся. И тут же ко мне:

– Шутник выискался!

Потом сказал полицейским:

– В участок этого, с позволения сказать, господина. И руку ему перетяните чем-нибудь, чтоб по дороге кровью не изошел.

Я кивнул Макарке:

– Пошли отсюда.

– А куда? – он счастливо улыбнулся и заглянул мне в глаза.

– Ты же хлеба хотел, – напомнил ему.

– Хотел. И сейчас хочу, – он шел за мной, но все еще опасливо косился на Волчка, который бежал рядом.

На заимке мы были очень скоро.

– Федя! – позвала меня Мария Федоровна. – Познакомь со своим новым другом, – ласково улыбаясь, попросила она.

Я скрипнул зубами. Уже бесил этот снисходительно-сюсюкающий тон. Понимаю, что здесь я пацан, и по сути не имею голоса, но на самом деле-то мне с трудом удается прикусить язык. Тут впору самому сказать что-то типа: «Машенька, доченька, накорми бездомного и определи, где ему ночевать». Но – делать нечего – подвел бродяжку к хозяйке заимки. Мария Федоровна посмотрела на него и крикнула:

– Феня! Аграфена, пойди сюда!

– Марья Федоровна, ну что опять? – проворчала Феня, появляясь на крыльце.

– Юношу устрой в домике для гостей. Только сначала в баню своди и подыщи ему что из одежды, – распорядилась она. – Ну что, Макар, будешь здесь жить? Только учти, работать придется и воровства я не потерплю.

– А хлеба дадите еще? С салом? – это бродяжка спросил с такой надеждой в голосе, что Мария Федоровна, отвернувшись, смахнула слезу.

– Феня, накорми сначала молодого человека, баня потом, – и она, подобрав юбки, взбежала по ступеням.

Феня покачала головой, неодобрительно поджала губы и направилась к летней кухне. На полпути оглянулась, прикрикнув:

– Ну чего столбом встали? Пойдемте, накормлю вас. Навязались на мою голову… Не было печали, купила баба порося, – последнее замечание касалось, видимо, Макарки. Хотя, может и ко мне тоже относилось, учитывая мой непонятный «статус» в семье Зверевых.

В летней кухне она поставила на стол хлеб, бухнула на разделочную доску сковороду жареной картошки с салом, налила нам по кружке молока и сказала:

– Ешьте. Потом баню растопите, воды натаскайте, с печкой, поди, тоже справитесь.

И ушла. Что-то она сегодня не в настроении. Куда подевалась та улыбчивая тетушка, что прислуживала Зверевым в Барнауле?

Есть особо не хотелось. Выпил кружку молока, взял кусок хлеба и вышел. Волчок сидел рядом с летней кухней, поджидая меня.

– Хороший пес, хороший, – похвалил его, скармливая хлеб.

Баня находилась между домом и теплицами. Вдвоем с Макаром быстро натаскали воды, растопили и, как раз к приезду Дмитрия Ивановича, поспел первый жар.

Разговор со мной он начал в бане, когда сидели, разомлев от пара, уже отхлестав друг друга вениками.

– Курилов сегодня отличился. Поймал известного карточного шулера. Вот только какие дела он к тебе имел, и зачем поджидал тебя с револьвером, выяснить не получилось.

– Кровью истек? – предположил я.

– Нет, пока до больницы довезли, он сознание потерял и в себя так и не пришел. Возле него чины полицейские дежурят, на случай, если вдруг очнется, – ответил Зверев. – Так что ему от тебя надо было? Я очень хочу это знать. Да и господин следователь тоже.

– Я не успел у него спросить, – неопределенно пожал плечами.

– Что ж, получается, хотел убить тебя просто так? Из любви к искусству?

Я посмотрел Звереву в глаза и резче, чем хотелось бы, ответил:

– А у нас сегодня все просто так. Курилов за Макаркой просто так следил. Просто так увидел, как его в бричку подсадили. А засаду, наверное, решил устроить из любви к искусству? – я усмехнулся.

– Неуместный сарказм, молодой человек, – Зверев строго посмотрел на меня. – Конечно же нет. Просто в городе объявилась особа, очень похожая на сестру Боголюбского – Александру. Из охранного отделения ему сообщили. Он перестраховался. Взял агентов из охранки. Ну у нас-то они всем в лицо известны, сам знаешь, Барнаул – большая деревня…

– Барнаул – столица мира, – хмыкнул я, вспомнив слоган из будущего – моего будущего.

– Ну на счет столицы не знаю, тем более – столицы мира… – Зверев плеснул воды на каменку, клубы пара с шипением сорвались с булыжников и заполнили помещение. – Однако приезжие тех, кто работает в охранке, в лицо не знают, на то и расчет был. Взяли на заметку всех, с кем госпожа Боголюбская встречалась. Тогда-то и обратили внимание на Макарку, его один из «знакомцев» Боголюбской остановил на дороге. А дальше просто проследили: где его подобрали, где высадили, куда дальше пошел. Ну и да, ждали в засаде. Так что бродяжке надо было от тебя?

– Он сам не знает, сказали одежду обыскать, что найдет – то принести, – я пожал плечами.

– А ты сам как думаешь? – Зверев смотрел на меня с прищуром.

– А как я могу думать? Если Рукавишников действительно изменил завещание, то получается, что я сильно мешаю, как минимум, двум своим родственникам.

– Тут ты возможно, прав. Но мне что-то больше не дает покоя Потеряевский рудник. Почему-то кажется, что все эти нападения как-то связаны с ним, – задумчиво произнес Зверев.

– Поживем – увидим, – я вышел в предбанник, потом обежал дом и с разбега – в овраг. О том, что в овраг отвели ручей, сделав запруду и превратили его в озеро, я читал в книге того же Максимки, который сейчас есть кашу, сидя у Фени на коленках и не подозревает о том, какая судьба его ждет.

Вода в рукотворном озерце была намного теплее, чем в Оби. И, наплававшись, вернулся в баню. Обтерся, оделся, вернулся в дом, как раз к ужину.

Макарки за общим столом не было. Феня сказала, что постелила ему на сеновале, не замерзнет.

– Дурачок, что с него взять. Я знала его родителей, царствие им небесное, – Феня перекрестилась, – с Ересной они. Вот его сюда и тянет. Дурачок он, но не так, чтобы очень. По крайней мере, дров наколоть, воды натаскать, да в огороде деревенским помочь у него ума хватит.

– Проблем с ним не будет? – нахмурился Зверев. – Все-таки вы здесь одни остаетесь.

– Да какой там, – махнула рукой Феня. – Он парнишка не вредный, не пакостит, скорее его кто обидит.

Вечером я лежал в своей комнате, мне постелили в проходной, листал тетрадь Ядринцева. Мое внимание привлекла коротенькая заметка: 'Джа-лама в этой местности человек очень уважаемый. Я даже бы сказал – почитаемый. Я все не могу понять его. С одной стороны он – уроженец Астраханской губернии, калмык. По сути подданный Российской Империи. Но и в Цинской Империи, и в Монголии, его не знает разве что слепой или глухой. А вот цинские чиновники Джа-ламу не замечают – демонстративно. Считают ниже своего достоинства даже разговаривать с ним. Но при этом не ущемляют, не арестовывают, вообще не трогают никак. Ходит легенда, что он – перерожденный. Или дважды рожденный. Вот что это такое на самом деле, я пока не могу определить. И определить не могу именно то, что он действительно святой, какими становятся все перерожденные после длительной аскезы, медитаций и каких-то своих тайных ритуалов. Или же он шарлатан и мошенник? Видел его за распитием монгольской молочной водки и поеданием баранины с вертела. Аскезой тут и не пахнет. Заметив мой удивленный взгляд, Джа-лама рассмеялся и сказал:

– А я уже такого уровня просветления достиг, что мне все можно. Я воплощенный Дхармапала. Я уже много раз умирал и рождался.

Смех его дребезжит, как отошедшая на крыше дранка под ветром. А речь правильная, на русском говорит без акцента. Впрочем, на китайском и монгольском тоже без акцента.

С перерождением я уже сталкивался. Это верование у буддистов неизменно уже на протяжении многих веков. Здесь умирает просветленный – там рождается. Его ищут монахи и находят по каким-то им одним известным признакам. Причем это не обязательно младенец, родившийся в тот же миг, когда наступила смерть предыдущего ламы. Это может быть и ребенок постарше, и подросток, и даже вполне взрослый человек. Мне очень интересно, как происходит определение следующего перерожденца? И как таким перерожденцем стал Джа-лама, если он, на мой взгляд, воплощенный сосуд греха и пороков'…

Я закрыл тетрадь и задумался. Перерожденцы в буддизме известны давно. Но – действительно ли ограничено это явление рамками одной религии? Если взять меня, я ведь, по сути, тоже перерожденец?..

Достал из кармана камень, посмотрел на него. Он в лучах заходящего солнца казался совсем бордовым, но, покачиваясь на цепочке, вдруг резко менял свет, то полыхая чернотой, то искрясь прозрачно-розовым светом.

То, что с помощью камня я вижу внутреннее состояние человека, с этим все понятно. Выражения «покраснел от гнева», почернел от злости, позеленел от зависти, стал серым от страха – они не на пустом месте возникли. Но почему-то сейчас зрела уверенность, что камень не только «проявляет» эмоции человека. Что-то в нем есть помимо этого…

Так и уснул, глядя на камень. Будто сверху смотрел, как расфокусировался взгляд, как рука, державшая качающийся камень, ослабла. Веки сомкнулись, пальцы разжались… Из другой руки выскользнула тетрадь Ядринцева и плавно опустилась на домотканый половик…

Снился мне Джа-лама. Невысокого роста, фигура квадратная, лицо тоже квадратное, в хошуне – подбитом мехом монгольском халате. Вообще на вид типичный монгол. Он сидел перед костром и, сгребая руками пыль с земли, поднимал руку и разжимал кулак. С ладони в костер сыпался золотой порошок, поднимался искрами над языками огня, окутывал жесткое, будто высеченное из камня, лицо Джа-ламы золотой дымкой. Он смотрел на меня и я понимал, что видит все – и комнату, и меня спящего, и моего астрального двойника, парящего сейчас над телом Федьки Волчка. Он понимающе покачал головой и произнес, четко выделяя слова:

– Потерянный. Перерожденный. Гханта. Твоя.

И положил на мою ладонь маленький колокольчик. Звон колокольчика был едва слышным, но он буквально ввинчивался в уши, тончайшей иглой проникал в мозг…

Проснулся как от толчка, сел в кровати, прижал руку к груди. Сердце колотится. И ведь сон не простой. И ведь не совсем сон! Тут уж не до суеверий. Списать на подсознание, что мол начитался на ночь мистических записок Ядринцева, вот и приснилось, точно не получится: на моей ладони лежал маленький, не больше ногтя, бронзовый колокольчик…

Глава 18

Ломать голову над тем, откуда он появился, не стал. Тут два варианта: либо действительно Джа-лама каким-то неведомым мне образом передал эту ритуальную вещь через астрал (но мой внутренний агностик покоробился от этого предположения), либо этот маленький, не больше ногтя, предмет, выпал из тетради Ядринцева. Второй вариант, по крайней мере, абсолютно рационален и более верен, на мой взгляд. Тем более, что тетрадь была очень толстая, с несколько раз прошитым и перепрошитым переплетом. Видно, что Николай Михайлович активно ею пользовался и очень дорожил. Прощупал переплет. Потом спустился на кухню за ножом и, вернувшись, слегка подрезал наиболее свежую прошивку.

И увидел белый уголок сложенного гармошкой документа. Осторожно, чтобы тетрадь не рассыпалась в моих руках на отдельные листы, достал вкладку. Развернул.

Почему-то не удивился, увидев карту. Там было все, начиная от места встречи с обозом староверов в Китае, и заканчивая местом, где обоз свернул «не туда». Карта схематична, даны только примерные ориентиры. Внизу, характерным почерком Ядринцева было написано: «Составлено со слов Силантия Полякова и Феодосия Дружных». Карту запомнил, ориентиры мне известны. Примерно даже представляю, где это может быть. Хотя за сто лет все могло поменяться, и я, в своей прошлой жизни в двадцатом первом веке застал уже только остатки прекрасных лесов и многих рек. Нельзя скидывать со счетов так же сели, лавины, осыпи. Но, думаю, оказавшись на месте, разберусь. Карту я запомнил. Положил на место и, спустившись вниз, спросил у Марии Федоровны:

– Мне цыганская игла нужна и суровые нитки. У вас найдется?

Она посмотрела на меня с интересом.

– Конечно, Федя, но тебе-то зачем? – спросила на ходу, направляясь в гостиную.

Она подошла к комоду, открыла большую шкатулку со швейными принадлежностями и дала мне иглу и нитки.

– Так что шить-то собрался? – повторила вопрос.

Ответил как есть:

– Дмитрий Иванович дал мне старую тетрадь, дневник о путешествиях. Хочу закрепить переплет, чтобы не рассыпалась.

– Доброе дело, полезное, – кивнула Мария Федоровна. – Не забудь позавтракать. Обычно мы вместе утренний прием пищи совершаем, но с этим переездом все смешалось.

В комнату вбежал Максимка, шлепая босыми ногами по полу. Улыбка – от уха до уха. В который раз подумав: «До чего солнечный ребенок», я улыбнулся в ответ. На ребенке белое хлопчатобумажное платье.

– А почему в платье? Мальчишка ведь, – спросил у Марии Федоровны.

– Ну, во-первых, так принято. Даже в императорской семье мальчики до пяти-шести лет в платьях ходят. А во вторых, пока маленький, очень удобно.

Ну да, памперсы еще не придумали…

Вернувшись в комнату, всякий случай пролистал дневник путешественника более тщательно, чем прежде, но больше «сюрпризов» не обнаружил. Прошил переплет, протолкнув свернутую карту поглубже внутрь и стараясь не задеть ее иглой.

Колокольчик повесил на цепочку, рядом с камнем. Потом, подумав, решил убрать обе вещи подальше с глаз – и от греха тоже подальше. Выбежал во двор, свистнул Волчка и помчался на реку. Там, на берегу, примотал кулон с колокольчиком к ошейнику моего пса – с обратной стороны. Замотал вокруг кожаной полосы цепочку, сверху крепко обвязал тканью и, еще раз убедившись, что этот своеобразный тайник крепко держится, надел ошейник на моего верного ушастого друга.

Причина для столь кардинальных мер безопасности была веская. Не смотря на то, что каждый день делала зарядку, бегал, плавал, я все-таки оставался подростком. Мог за себя постоять, но только в случае неожиданной подсечки более тяжелому противнику или ударом в болевую точку. Почему-то вспомнилось, как ткнул в глаза Боголюбскому. Если бы не это, кто знает, может еще тогда он свернул бы мне шею. По крайней мере в его взгляде читалось это. Да и чиновник особых поручений – Краснов – тоже дал мотивацию для осторожности. У Волчка отобрать вряд ли что получится. И он от меня не отходит. Что ж, если бывшая любовница Ядринцева – Александра Семеновна Боголюбская – решит завладеть моими «сокровищами», она рискует остаться без руки. Но сначала ей надо будет узнать, где камень, и где дневник. Уверен, что все эти преступления были запланированы ею, и после того, как Ядринцев отдал ей мешочек с золотой охрой для исследования в лаборатории ее брата.

Приезд Ивана Руковишникова, как всегда, сопровождался руганью и шумом. Он доехал по железной дороге до Ново-Николаевска (в будущем город переименуют в Новосибирск), оттуда на пароходе по Оби до Барнаула.

– Вот что за дыра! Этот Ново-Николаевск Барнаулу в подметки не годится. Растет очень быстро, но какого там сброда только не набралось! – возмущался он, спускаясь по трапу на пристань.

Мы со Зверевым приехали его встречать на пролетке. Пришлось нанять еще извозчика для чемоданов миллионера и для его приказчика.

– Сегодня я отдыхаю. А Петька, – он кивнул назад, на наемную пролетку, – он подготовкой займется. Послезавтра отправляемся на рудник. Я в прошлый приезд с Болдыревым договорился. Тебе отпуск дадут, – он посмотрел на Зверева и добавил:

– И казаки с нами пойдут. Так что сначала до станицы Чарышской. Оттуда по по дороге на рудник и выйдем.

Я слушал внимательно и ругал себя последними словами: до меня только сейчас дошло, какой именно Потеряевский рудник имеет ввиду дед. Все-таки моя первая жизнь прошла на переломе двадцатого и двадцать первого веков, и это обстоятельство наложило на мою память серьезный отпечаток.

Тот Потеряевский рудник находился в двадцати пяти километрах к востоку от Рубцовска. А это немного в другую сторону. И открыт он был только в семидесятых годах двадцатого века. Последние годы уже в Российской Федерации, там находился горно-обогатительный комбинат. Золото там было, и, как я помнил, добыли его немного – всего около двух тонн за все время работы рудника. В основном этот Потеряевский рудник обеспечивал цинковым концентратом. А «потеряевским» рудник назывался по той же самой причине – рядом деревня Потеряевка. Месторождение там, конечно, уникальное, все-таки восемнадцать элементов таблицы Менделеева, но все же… Федот, да не тот.

Сейчас же нам предстоит отправиться к Коргонскому хребту. Тоже возле Потеряевки, не знаю, сколько еще на Алтае деревень с таким названием.

Названия не возникают на пустом месте, особенно – такие. Потеряевка – это деревня или поселок, где живут люди, которых «потеряли» официальные власти. Это те же староверы, это беглые, это переселенцы, которые ушли подальше от длинных рук чиновников.

А Рукавишников, сердито постукивая палкой по борту пролетки, не на шутку разошелся.

– Вот с какого, спрашивается, перепугу, железную дорогу проложили через это Кривощелково… или Кривошлыково…

– Кривощеково, – подсказал ему.

– Да какая разница, все равно нечистый дорогу нашептал. Мне в Томске купцы рассказывали, что взятку давали большую изыскателям, к самому Гарину-Михайловскому лично подходили. Готовы были большие деньги за это отвалить, говорят, сто тысяч собрали. Не взял, собака! И дорогу не повел в Томск. А сейчас и Томск в тупик загнали, и Барнаул в стороне остался. Я тут уже переговорил с банкирами, и Витте согласен, что от Ново-Николаевска дорогу на Барнаул потянут. А там и до Бийска, глядишь, железная дорога ляжет, сказал он, а я едва не ляпнул: «И до Горно-Алтайска», но вовремя прикусил язык.

Сейчас, в тысяча восемьсот девяносто девятом Горно-Алтайска нет даже в проекте. И слова такого нет – «Горно-Алтайск». На месте, где когда-то в будущем вырастет единственный город в республике Горный Алтай, сейчас маленькая деревушка со смешным названием – Улала. Там же находится православный монастырь.

– На паровозе я бы до Барнаула часов за десять доехал, – никак не мог успокоиться Рукавишников, – а тут двое суток плыл. Уму непостижимо! Столько времени потерял! – и он снова стукнул по борту пролетки.

– Дайте время, будут дороги во все города Российской империи, – попытался обнадежить его Зверев.

– Конечно будут, если я сам этим займусь, – уверенно заявил Иван Васильевич. – Железные дороги – это золотая тема, такие деньги на них можно делать.

И тут же, без перехода, задал вопрос:

– А ты, Федор, что? Экзамены сдал?

– Сдал, Иван Васильевич, – ответил ему, чем заслужил новый всплеск негатива:

– Ишь ты! Иван Васильевич, – передразнил он меня. – Дед я твой, вот и зови меня дедушкой. Что не благодаришь? Признал я тебя наследником и продолжателем фамилии, другой бы руки целовать кинулся, а этот… ишь, сидит, волком смотрит. Ну что, Волчок, как с тобой жить дальше будем?

Я минуту помолчал и ответил, тщательно подбирая слова:

– Хорошо будем жить. Правильно. Уважая друг друга. Взаимно, – сделал упор на последнем слове.

Ожидал нового взрыва негодования, но Рукавишников неожиданно расхохотался – громко, гулко, шлепая ладонями по коленям и закидывая голову назад.

– Молодец, Федор, ой молодец! Вот это по-нашему, вот это по-рукавишниковскому! Чувствуется порода! Если ты и в дела таким же будешь, то не зря я жизнь прожил, – и он осенил себя крестным знамением.

Следующим утром Рукавишников лично проверил, что собрали в поездку. Провизию оценил, пересчитал ружья, боеприпасы. Проверил порох. Коней одобрил.

Выехали полдень. Я сидел в пролетке с дедом, Волчок бежал рядом, не уступая в скорости коням. До июльского разнотравья еще месяц, но все равно воздух был упоительным, напитанным ароматом трав, цветов, хвои. Где-то у невидимого с дороги озера курлыкали журавли, заливались жаворонки. В синеве планировали коршуны, высматривая в траве добычу. Скоро по бокам дороги стеной встал бор. На простор выехали уже к вечеру, когда добрались до Бельмесево. Переночевали у родственников Зверева.

Обычный деревенский дом, маленькие окна, домотканые половики, огромная русская печь. На подоконниках герань.

Заметив мой взгляд, хозяйка дома пояснила:

– От моли хорошо помогает.

Зверев тем временем попал в объятия своего родного дядьки, который так сжал его, что вот и в правду ребра затрещали!

– Дядька, раздавишь ведь! – стонал Дмитрий Иванович. – Тетя Настя, скажите вы ему!

– И то верно, Василий, отпусти мальчика, тем более, он не один, с ним гость какой высокий, – напомнила тетка Настя супругу.

Вообще у Зверева родственников по Змеиногорскому тракту было много, и все они гордились своим происхождением: потомки казака Зверева, который пришел в Сибирь чуть ли не с самим Ермаком Тимофеевичем.

Надо отдать должное Рукавишникову, он не чинился. Того спесивого барина, каким он был в Барнауле, в гостинице госпожи Сасс, здесь не было и в помине. Обычный мужик, толкующий с Дмитрием Ивановичем о видах на урожай, о том, как лучше подковать коней, и как правильно складывать стога, чтобы сено всю зиму было сухим.

Я сильно в их разговоры не вникал. Поел и, шепнув тетке Насте, что спать в доме, отправился на сеновал. Все-таки на свежем воздухе, даже не смотря на знаменитых своей кровожадностью алтайских комаров, было куда привольнее, чем в душной избе. Она сунула мне покрывало.

– Зачем, там тепло, – хотел отказаться.

– Бери, Феденька, потом спасибо скажешь, а так комар всю кровь высосет, – пояснила она и погладила меня по волосам.

Не стал спорить, вышел на крыльцо, кликнул Волчка. Но на сеновал лезть передумал. Во дворе стояла телега, на ней свежее сено вместо подстилки. Улегся, поманил Волчка и, укрывшись одеялом с головой, заснул.

Разбудили меня чьи-то негромкие голоса. Волчок зашевелился, но я придавил его рукой, прошептав: «Фу, Волчок, тихо, тихо».

Не сразу понял, кто разговаривает, но собеседники подошли ближе и не узнать бас-профундо моего деда было невозможно.

– Ты отдал бумаги Ядринцева Федору? – пророкотал совсем рядом Рукавишников.

Я замер. Вылезти сейчас было бы очень неудобно, получалось так, будто подслушиваю.

– Да, Иван Васильевич, читает, разбирается потихоньку, – ответил ему Зверев.

– Заинтересован, значит? – пробасил дед.

– Основательно заинтересован. Забрал к себе в комнату, изучает, – Дмитрий Иванович зевнул.

– Не зря я столько денег на его экспедиции выложил, Ядринцев мне их с лихвой вернул. Два месторождения по его наблюдениям нашли, я на себя оформил. Братья Сибиряковы его назад хотели переманить, а нет, от меня еще никто к конкурентам не убегал! Сибиряковы – они жадные, за копейку удавятся. Он один раз к ним обратился, попросил дополнительных денег, а ему от ворот поворот. Николай Михайлович – он гордый человек был, земля ему пухом, второй раз на поклон не пошел. А потом-то как результаты увидели, сами к нему прибежали, а все, лавочка закрыта. Где они сейчас?

– Федор их упаковал и мы их в сейф отвезли, в статистическое бюро. А дневник у него с собой. С дневником не расстается, – ответил Зверев.

– Вот и хорошо, пусть ума набирается. Может прочтет там то, что мы с тобой не вычитали? – сказал Рукавишников и, вздохнув, добавил:

– Хороший парнишка, правильный. Деньги бы только не испортили его. Золото – оно без ума и не таких оставляет.