Текст книги "Федька Волчок (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23

За моей спиной стояла девчонка в коротком платье, украшенном вышивкой. Узоры, бегущие по воротнику, на груди короткого платья и по краю подола чем-то напоминали знаки на обратной стороне моего кулона, только сплетались в прихотливый узор. На груди точно такой же камень, как у меня под рубахой, только вместо цепочки крупные бусины на шнурке, кажется, кожаном. Волосы светлые, почти белые, собраны в пышный хвост на затылке. Ноги босые.

На вид девчонке лет семь, может, чуть больше. Красивая, настолько, что хоть картину с нее пиши. Даже сердито поджатые губы и нахмуренные брови не портили ее ангельскую внешность. Но вот слова, которые она сказала, далеки от ангельских:

– Что ты уставился, дурачок? Ты думаешь, самый умный? Есть умнее тебя. Ты определись сначала, кто ты такой, куда ты хочешь попасть… – она посмотрела на меня взглядом, для описания которого бы очень подошло слово «потусторонний», смотрела вроде бы на меня – и будто сквозь. Но вдруг пелена с ее глаз спала, она сердито глянула на меня, помолчала и добавила:

– Я нищим не подаю, особенно – нищим духом, – тут же топнула босой ножкой и выкрикнула:

– Падай в ноги, босяк, перед тобой дочь Знающего. Я – Мрия!

– Ну, босая, допустим, у нас ты, – я рассмеялся.

Девчонка походила на сердитого котенка, которого не пускают к миске с молоком. Того гляди, кинется царапаться.

– Нельзя землю сапогами топтать, – важно ответила она, хмуро уставившись на мои ноги, обутые в сапоги, – Мать-Земля не простит.

– И откуда ты такого бреда набралась? – спросил ее.

Лицо девочки исказилось в ужасе. Она упала на колени, прижала ладони к камням, усыпавшим бережок ручья и прошептала:

– Прости, Мать-Земля, не ведает, что творит, ибо заблудившийся… Не видит, что перед глазами, не слышит, что в уши кричат, не чувствует, что в сердце стучится.

И тут же, вскочив на ноги, каким-то невероятным образом она переместилась на другой берег ручья, к черной березе. Прижав ладони к выступающему корню, еще раз сердито глянула на меня и… пропала, будто ее и не было.

Первая мысль: совсем крыша поехала. Не удивительно: мозг всегда ищет рациональное объяснение необъяснимому. Если таких объяснений не находится, то сознание выдает вердикт: я сошел с ума. Но, в моем случае, я за последние месяцы сошел с ума уже раз десять, если не больше.

Встал, прыгая по камням, перешел ручей. Подошел к березе и почему-то совсем не удивился, увидев на выступающем корне отпечатки детских ладошек – они светились тонким слоем золотой охры.

Сунул руку в карман, наскреб остатки вчерашней добычи и размазал золотую пыль по ладоням. Приложил к тому же месту, где слегка светились следы ладошек девчонки с внешностью ангела и нравом чертенка.

Чего я ожидал? Что перенесусь в Беловодье? В другую реальность? В сказку, черт побери? Не знаю. Наверное.

Но ничего не произошло.

Рассмеялся, вот только смех получился совсем не веселый. Снова перешел ручей, медленно пошел вдоль берега, возвращаясь в поселок.

В голове крутилась фраза из моей прошлой жизни, я ее гнал, но она возвращалась и возвращалась: «Тихо шифером шурша крыша едет не спеша… тихо шифером шурша крыша едет не спеша… тихо шифером шурша»…

Невозможно мгновенно стать другим человеком, даже попав в другое время, в другое тело, ты все равно остаешься продуктом своей эпохи и своей семьи.

Из чего складывается человек? Как формируются его цели, его представления о том, что правильно, а что нет?

«Крошка сын пришел к отцу и спросила кроха: что такое хорошо, а что такое плохо?», – у поколений советских граждан из этого стихотворения Маяковского складывались представления о добре и зле.

Все, что получил в семье, потом в школе, закладывается в характер. Дальше – пример наставников. Все это формирует правила, по которым мы живем, закладывает первые кирпичики в фундамент личности. А еще народ, среди которого ты вырос, наш алтайский, суровый люд, он тоже сформировал мой сибирский характер. Образование тоже меняет человека, ведь чем больше знаешь, тем шире твой взгляд на мир. Хотя, образованных дур и дураков тоже много, но я не о них. Я о том, что прожито человеком и выстрадано. Но жестче всего учит жизнь, слабых ломая через колено, сильных делая еще сильнее. Жизнь учит добру, оставляя при этом шрамы в душе, учит не прощать зла. И самое важное – годы, опыт. Здесь, в конце девятнадцатого века мой опыт, в принципе, может пригодиться, но мои переживания, и переживания аборигенов этого времени – небо и земля.

Я бы согласился с тем, что просто сошел с ума, если бы не одно обстоятельство: я просто до замирания сердца, до дрожи в коленях, хочу разгадать тайну Беловодья! Я хочу увидеть эту страну своими глазами…

Навстречу выбежал Волчок. Бросил к моим ногам куропатку и завилял хвостом. Не так, как это делают собаки, не вертя вертушкой загнутым кверху кольцом. Хвост у Волчка был прямым и длинным, эдакое толстое полено, унаследованное от волчьей «родни».

Внешность у него, конечно, впечатляющая: мощный, статный, окрас серый, но на спине и боках коричневые пятна. Морда волчья, с обведенными по-волчьи глазами. Взгляд умный, серьезный.

Я уже сталкивался с такими «собаками» в прошлой жизни. За их красивым «фасадом» обычно скрываются столько сложностей, что по неволе задумаешься, стоит ли заводить такую «собаку». Особенно – в городе, в квартире многоэтажного дома.

Волкособы не лают, обычно они воют, выводя порой такие сложные рулады, что диву даешься. Но – порода, с ней не поспоришь. Вой – основная коммуникация волков.

А вот с характером как повезет. Волкособ – всегда лотерея. Иной щенок, как две капли воды похожий на волка, но в быту оказывается приятным компаньоном. А другой, из того же помета, один в один мама-собака, по характеру недоверчивый, нелюдимый, жесткий лесной зверь.

Мне с Волчком повезло. Он, конечно, волк, и по виду, и по повадкам, но у него есть главная собачья черта: преданность одному хозяину.

Отдал куропатку Волчку, он проглотил ее на один кус. Погладил его, похвалил. Я его не балую, но и не строю. Просто показываю, кто «в доме хозяин». Иерархия для такого зверя – основа, и он должен знать, кто в «стае» главный. В нашей с ним «стае» главный я. Еще пару месяцев назад Волчок пробовал «построить меня» – легкими укусами, рычанием, оскаленными клыками. Тогда я четко дал ему понять, кто сильнее. Сильнее не тот, у кого когти и клыки, а тот, у кого внутренний стержень из титана. И яйца их того же металла, иначе волкособа не удержать рядом, и уж тем более, не воспитать.

Волчок поел и, облизываясь, уставился на меня, чуть склонив голову на бок.

– Ну что, пошли к людям? – сказал я так, будто он мог понять.

Но он понял и побежал впереди меня по тропинке.

В поселке стояла суета. Мужики, что мыли золото, торопились сдать добытое, пока хозяин рудника здесь и цены поставил очень хорошие. Я быстро прошел в избу, где находилась лаборатория.

– А, явился – не запылился, – хмуро буркнул дед. – Вставай давай к весам.

Молча работал, принимал у старателей золото, взвешивал, передавал деду для анализа качества. Незаметно подступил вечер и потом желающих сдать намытое иссяк.

Вечером сидели в конторе и Иван Васильевич, видимо, изрядно уставший за день, ворчал:

– Вот тебе бабушка и Юрьев день… Ты, Федор, смекай – хороший работник дороже золота стоит. Это я про управляющих. Есть такие, что жизнь свою положат за твои интересы. А другие – как тот же Поликарп – только бы утащить в свой карман что плохо лежит. Вывод сделал?

– Конечно, Иван Васильевич, сделала. Надо, чтобы ничего плохо не лежало, – ответил старику, чем заслужил взрыв эмоций.

– Дед я тебе! Дед, дедушка, а не Иван Васильевич! – рявкнул он так, что задребезжали стекла в рамах. – А что до «плохо лежит» – тут сам думай.

– А что тут думать? – я пожал плечами. – У вас серьезный капитал. Ленские рудники – тут вы сами пустили на самотек. Пошли по пути наименьшего сопротивления.

– Ты меня еще ущучить хочешь? – рыгнул Рукавишников.

– Нет, – ответил я, абсолютно спокойно. – Просто скажите, кем была моя мать.

– Она была ангелом, – ответил Рукавишников и, прикрыв глаза рукой, заплакал.

Глава 24

Я молча подошел к ведру с водой, зачерпнул ковш и подал деду.

– Легче будет, – сказал ему.

Руки у старика тряслись, вода расплескивалась. Куда-то пропало все его залихватство и ухарство, сейчас передо мной сидел очень старый и уставший человек.

– Твоя мать была ангелом. За что уж Володьке, твоему отцу такое счастье привалило – не знаю, – голос его стал хриплым, но о матери Федора (моей?) он говорил с нежностью и как-то даже не басом. – Я ее только увидел, сердце зашлось от восторга. Но у меня уже договоренность была с Рябушинскими. Породниться хотел, да капиталы соединить через детей и родство. Они как раз в железные дороги собирались вкладываться. Банки под ними, Московские, Харьковский земельный банк. Да по всей России в акционерах. А я так вижу, золото – золотом, дело поставлено, доходы приносит и бросать его не стоит. Но развиваться надо, и будущее за железными дорогами. А твой отец мне такую свинью подложил. И ведь знал, что дочку Рябушинских за него сосватали – Ефимию. Всего-то и надо было подождать, пока подрастет. Когда я Анну, мать твою, увидел, понял, конечно, сына. Но не простил. Где это видано, по рукам стукнули, сватовство прошло. А он жену привез. Еще и в тягости…

Рукавишников замолчал. Я понимал, что ему каждое слово дается с трудом, один Бог знает, сколько он этот камень на сердце носил. И сейчас чувствует себя виноватым, казнит за смерть сына, за смерть его жены – того самого ангела.

Он закрыл лицо ладонями, несколько минут сидел не шевелясь, а когда убрал руки, я увидел снова желчного, властного человека, который не привык показывать свою слабость.

– Поскольку твои мать с отцом не были венчаны, я закрыл Володьку в поместье, в Рождествено. У меня там тюрьма домашняя. Ну… тюрьма не тюрьма, решеток, конечно, нет, но под замком и под крепким караулом. Чтобы посидел, подумал и осознал свою ответственность перед родом и перед делом нашим. А он уперся, ни в какую. Мол, перед богом она мне жена, и другой не будет. Ну я не зверь, любишь – люби на здоровье, а женись на ком отец скажет… Не знаю, получилось бы его согнуть или нет – тут кто первый отступится. Я и отступился. Христос с тобой, говорю, благословляю. Женись на своей Анне. Собирался Владимир с женой в Томск ехать, да заболел перед самой поездкой. Сгорел от жара за три дня. Похоронил, а жену его не венчанную в Томск отправил. У меня там дом куплен, пустой стоит. Не мог смотреть ей в глаза. Как гляну, так сердце кровью обольется. Своими руками сына загубил. И жена его, как я понял, только из-за тебя и жила. А как ты родился, она просто глаза закрыла и дух испустила. Думал, такое только в сказках бывает. А оно вон как. Такая вот любовь сильная. Я как на тебя гляжу – ее вспоминаю. Потому и оставил в Томске, чтобы душу не рвало. Но за тобой присматривал издалека. Вон даже Зверева отправлял, проведать, посмотреть, как ты учишься. Так вот…

– Анна, значит. А фамилия у Анны была? – спросил Рукавишникова.

– В том-то и дело, что нет. Она из староверов чудских. Наши старообрядцы от гонений никонианских уже лет двести, а то и того больше из России на Алтай убежали. Селились они не деревнями, а скитами. Два-три дома, обычно на берегу реки. В самых лучших местах. Там встретили людей, тоже старой веры придерживаются. Говорят, что русские люди, но ушли давно, еще раньше. Откуда приходили и куда уходили потом – того никто не знает. До черной березы следы охотники с собаками находили, и там все… Обрывается след. Вот мать твоя – она из таких была. Что уж в моем сыне увидела, что отыскала – то мне не ведомо. А ушла с ним из рода, из места, где жила. Только и осталось у нее ценного, что камень на шее. Я его Дмитрию Ивановичу в его последний приезд отдал, его тебе в шубейку зашили. Как оберег. Такая вот история. Судить будешь?.. – и он уставился на меня свирепо, кустистые брови сошлись в прямую линию, бородка встала торчком.

– Кто я такой, чтобы судить вас? – вздохнул, невольно испытывая сочувствие к такому богатому, но такому несчастному человеку. – Вы сами себя осудили так, что не каждый подобную ношу осилит. Этот рудник, Потеряевский, приобрели только потому, что она из этих мест родом?

– Ухватил правильно. Старой веры она придерживалась, но принадлежала к другому толку. Дырники – так их у нас зовут. Говорят, они молятся на дыру в стене, в красном углу у них вместо иконы – дыра. Мол, солнце в дом заглядывает, а солнце – это лик Божий. Но это все для отвода глаз, а на самом деле у них ход в Беловодье есть, прямой. Вроде как дыра в другой мир ведет. А вот где она – то твоя мать знала. Потому что из знающих, – он произнес это слово с большим почтением. – И ты, тоже, возможно, знаешь, – взгляд его стал испытывающим, с хитрецой. И видел я сейчас своего деда в красном ореоле алчности.

– Иван Васильевич, вы же знаете легенду? Туда попасть может только чистый душой. А вы даже, с вашим-то чувством вины, близко не подойдете. Я дороги в Беловодье не знаю. Но знаю, кто может подсказать.

Встал, прошел к окну.

– У Ядринцева вычитал? – дед подошел ко мне, схватил за плечи, развернул и посмотрел мне в лицо.

– У него, – ответил, сбрасывая с плеч его цепкие пальцы. – Джа-лама. Единственный, кто дорогу указать может. Но вот найти его вряд ли получится.

– Даже искать не буду. Что этот узкоглазый может знать? – ответил дед и я невольно поморщился от его гордыни.

Этика у деда была очень своеобразной. Какое ему может быть Беловодье, с такими-то принципами? Почему-то стало обидно, у меня в моей прошлой жизни было много друзей разных национальностей: корейцы, китайцы, монголы, и это слово «узкоглазый» покоробило. Но дед, не замечая моего состояния, продолжал говорить:

– Этот твой Джа-лама Ядринцева в заблуждение ввел, тот уши и развесил. Вроде вот человек умный Ядринцев, земля ему пухом, а доверчивый был, как дитё малое. Вон и Боголюбские как ему в доверие втерлись? Александра с братцем своим. Все дразнила его, обманывала. Довела до того, что руки на себя наложил. Это ж грех-то какой страшный! – он поднял руку и перекрестился двумя перстами. – Здесь надо искать, у старых людей спрашивать. Ты вон золотой охры принес – тоже из старой выработки. Там где-то ход. Завтра найти надо, костьми лягу, а найду!.. Я всю жизнь живу этой мечтой, хочу хоть краем глаза увидеть Беловодье.

Скрипнула дверь. В контору заглянул Анисим.

– Сервировать на стол? Или подождать прикажете? – спросил он.

– Накрывай. Проголодался, – распорядился Рукавишников, собирая отчеты в стопку. – А ты куда Федор? Есть не будешь что ли?

Я остановился у двери.

– Собаку покормить надо, – сказал не оборачиваясь.

На самом деле мне хотелось побыть одному, подумать.

Взяв у Анисима кусок вяленого мяса, хлеб и кликнул Волчка.

Место, где у трупа стояли люди, обошел стороной. Я видел и Зверева, и следователя Курилова, за которым Дмитрий Иванович ездил в Барнаул, но подходить не стал. Прошел вдоль ручья до того места, где видел черную березу. Сел на камень, достал хлеб, мясо. Мясо скормил Волчку, слишком уж он смотрел на меня безразлично, отворачивался, всем своим видом показывая, что мяса он точно не хочет.

Я рассмеялся, погладил его, протянул кусок.

– Хочешь ведь, – сказал тихо. – Бери. Хотя уважаю, нрав у тебя достойный.

Гладил Волчка и смотрел на черную березу.

Не знаю, чего я ждал? Наверное, что та девчонка появится еще раз. Кажется, я ее видел во сне. Мрия. Только снилась она мне взрослой женщиной.

Мрия… Мроя, если на белорусском. По русски это что-то среднее между мечтой, грезой и видением.

Беловодье тоже по сути мечта, всех русских крестьян, которые очень хотели найти эту страну. Праведную, согласно их представлениям. Верили, что в Беловодье живут такие же обычные люди, не ангелы, не святые. Может, чуть-чуть добрее, чуть-чуть праведнее обычного человека. Главное – они справедливые и в Беловодье нет начальников, нет богатых и бедных. В этой стране все трудятся сообща, и решения тоже принимают сообща.

Наивная старая сказка внезапно начала обретать другие черты, обрастать материальными подтвержениями. Она с каждым днем становится все реальнее и реальнее.

А девочка еще появится, почему-то был в этом уверен.

Медальон на груди нагрелся. Я обернулся и увидел удаляющийся черный силуэт.

Внезапно Волчок встал в стойку, шерсть на загривке вздыбилась, из горла вырвалось тихое, но угрожающее рычание. Положил руку ему на ошейник. Даже проверять не стал, кто там в кустарнике шарится. И у кого такая черная аура, я тоже хорошо помню. Тот самый ряженый «жандарм» – Боголюбский.

Пошел к поселку. Труп писаря уже унесли, заметил, как неподалеку копают могилу. Прошел мимо, сразу к конторскому дому.

Успел в аккурат к ужину.

– Заходи, Федор, присоединяйся, – пригласил меня Князев.

Не стал отказываться, тем более ароматы в комнате витали такие, что невольно сглотнул слюну.

Ужинали сегодня в большой компании. Курилов пытался рассказать об убитом писаре, но Рукавишников, нахмурившись, произнес:

– Владимир Николаевич, имейте совесть, ну не за столом же такие темы обсуждать?

– Прошу прощения, уважаемые, увлекся, – Курилов виновато улыбнулся. – Опросил всех, кого мог. И вот что выяснил, что видели вашего писаря с человеком. Один в один с таким вот!

И он достал из кармана тот самый рисунок, который я нарисовал по памяти, уже изрядно затертый по краям, в жирных пятнах.

– Завтра завтра с казаками попробуем обследовать старые горные выработки. Особенно ту, где ты, Федя, заблудился. Если не найдем, то через верх попробуем обнаружить то ущелье, в которое ты через выработку попал, – сообщил Рукавишников и хрустнул огурцом.

Вообще заметил одну странность: дед в обычной жизни был простым, имел простые привычки, ел простую пищу. аскетом его, конечно, не назовешь, но чем-чем, а чревоугодием он точно не страдал. И сейчас ужин был сытным, но простым: на столе лежали вареные яйца, нарезанный крупными ломтями хлеб, сало, тут же жареное мясо – тоже большими кусками. Судя по вкусу, Анисим на открытом огне жарил. Тут же огурцы и зелень – видимо, Князев из Барнаула привез. Но стол был опять сервирован так, что позавидовали бы владельцы дорогого ресторана с мишленовскими звездами. Я взял серебряную вилку, повертел ее в руках. Рукавишников, глянув на меня, как-то понял, о чем думаю.

– Анисим у меня давно. Я его из долговой ямы выкупил. Повар он отменный, приказчик тоже. Но вот лакея я из него не делал. Это он сам свои старые привычки забыть не может, – дед усмехнулся. – Анисим!

– Слушаю, Иван Васильевич, – тут же отозвался приказчик, стоявший неподалеку с полотенцем через плечо.

– Анисим, вот давай я тебе ресторан куплю? Предлагал сколько уже раз – и не счесть, вот что отказываешься? – дед снова хрустнул огурцом, откусывая.

– Спасибо, не надо. Мне с вами спокойнее, надежнее, да и привык я к вам, и добро помню очень хорошо, – Анисим отвернулся, но я успел заметить, как он смахнул слезу.

– Мясо отменное! – похвалил Курилов, уже умявший вторую порцию. – Добавки⁈ – тут же вскинулся Анисим.

– Не откажусь, голубчик, – произнес следователь таким покровительственным тоном, что я усмехнулся. – Да-да, в Барнауле такого не приготовят. Отменное мясо, отменное! Кстати, вот убитого здесь велел похоронить. Попа ждем, отпеть надо, – сказал Курилов и, заметив, что Рукавишников закатил глаза, прикрыл рот ладонью:

– Молчу, молчу!

– Завтра экипироваться надо серьезно, чтобы как в прошлый раз не получилось. Веревки побольше, – дед посмотрел на меня внимательно. – Тебя я привяжу к себе, в самом прямом смысле. Чтобы опять куда не свалился.

– Револьвер решит любую проблему, – я усмехнулся.

Дед нахмурился:

– Это ты сейчас о чем?

– О том, что те двое – Боголюбские – где-то рядом находятся. После того, как писарь им золотую охру отнес, они за мной будут следить, – я внимательно посмотрел на следователя. – Можете использовать меня как приманку.

– Да не извольте беспокоиться, у меня есть сведения, что они уехали, – Курилов вытер губы салфеткой, потом шумно выдохнул и протер вспотевший после плотного ужина лоб. Но пока он производил манипуляции с платком, его глазки бегали, а над головой появились красные блики. Врет.

– Старатели сказали. И казаки тоже видели, как похожий человек сел в пролетку. И пролетка укатила, – доложил он, и красный ниб над его головой засветился интенсивнее.

Интересно, он имеет какую-то свою выгоду «не ловить» Боголюбского? Или просто от работы отлынивает?

– Казаки? И не пустились в погоню⁈ Что за безобразие! – прогромыхал Рукавишников. – Я удивляюсь вашей безалаберности, господин Курилов.

– Не извольте беспокоиться. Телеграммы разосланы, ищут его, – очень легкомысленно ответил следователь.

– Вряд ли найдут, здесь он. Или они. Волчок их чует. Сегодня ничего делать не будут, а вот завтра постараются проследить. И как раз в рудниках. Так что оружие нужно взять. Казаки казаками, но случаи бывают разными, – я встал, поблагодарил за ужин и отправился к печке. День слишком длинным показался. Сейчас я чувствовал себя намного крепче, чем когда попал в это тело, уже не утомлялся так быстро, но все равно хотелось бы большего.

Проснулся рано, еще не рассвело. Дед был уже на ногах. Одет по походному: английский френч, брюки галифе с широкими лампасами, на голове пробковый шлем. В этом шлеме дед еще больше походил на героя самой известной книги Сервантеса. Вылитый Дон Кихот!

– Пошли, с казаками позавтракаем.

Казаки сидели тесным кругом у костра. В котелке булькал кулеш. Тут же нарисовался Анисим с походной серебряной миской. Рукавишников посмотрел на него оценивающе.

– А ты что так вырядился? – спросил он. – Ты ж никогда в горе не был?

– Я и сейчас туда лезть не хочу, – проворчал Анисим. – Но вы ж как без меня?

– Да уж справлюсь, – ответил дед.

– Нам тоже не шибко в гору лезть охота. Чужое это, мы вон больше по полю, да по лесу, – произнес Григорий. – Да и старатели говорят, место плохое. Очень там не хорошо. Туда батюшку бы первым пустить стоило.

– А батюшка туда и пошел, когда в прошлый раз на прииск приезжал. Да только сплохело ему изрядно, потом под руки его выводили, – это сказал один из старателей, по виду обычный деревенский парень. – Там много чего интересного. Выработка была огромной просто. Мы-то только с краю, с краю породу берем, а там в самое нутро горы пробрались. И кто такое мог сделать? Вот не люди, это точно! Чур меня! – и рыжий перекрестился. – Да и нечисть там шалит.

– Ты сплюнь и язык свой поганый прикуси, – тут же одернул его старый, седой казак с серьгой в ухе. – В путь выдвигаемся, а ты дорогу глазишь.

– Отменный кулеш, – дед доел, отдал тарелку Анисиму.

– Так ваш повар сегодня расстарался, – казак с серьгой встал, хлопнул щуплого Анисима по плечу. Тот покачнулся, но устоял. – Вот все то же самое делает, что и я, когда кулеш варю, а вкус такой получается, что язык радуется.

Анисим расцвел от похвалы. Все-таки зря он от ресторана отказывается, талант в землю закапывает.

Я сидел тут же, возился с револьвером. Проверил барабан, патроны.

– Умеешь с оружием обращаться, – одобрительно заметил один из казаков.

– Вы бы накидки надели сразу, – посоветовал казакам. – Там сыро, вода льется.

Плотные брезентовые накидки уже притащил Анисим, попутно сообщив:

– Пересчитал вчера, в бумагах сто штук указано, а на деле кое-как тридцать наскребли. Совсем Поликарп проворовался, – он покачал головой. – Это кем надо быть, чтобы кусать руку кормящую?

И он посмотрел на Рукавишникова взглядом, до которого вряд ли когда-нибудь снизойдет мой гордый Волчок. В глазах Анисима светилась просто собачья преданность…

К старым выработкам подошли уже когда рассвело. Солнце выкатилось из-за горы и мгновенно стало светло. В горах всегда так, что рассвет, что закат – стремительны. Вот только был день и будто лампочку выключили, и темнота.

Дед выполнил свое обещание, завязал веревку у себя на талии, второй конец кинул мне.

– Федя, береженого Бог бережет, – строго сказал он.

Я и не думал сопротивляться. Завязал морским узлом, так, чтобы в любой момент можно было развязать, и чтобы от нечаянного рывка не развязался.

Взял в руки карбидную лампу и посмотрел вперед.

Вход в штольню темнел на фоне зелени склона.

– Как в преисподней… – проворчал кто-то из казаков.

«Типун тебе на язык», – подумал я и шагнул первым.