Текст книги "Федька Волчок (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Тут же пришел в себя и забился в руках похитителя. Мне еще в этом времени киднеппинга не хватало для полного счастья. И так целый букет происшествий. Рано порадовался, что все успокоилось. Я сделал единственное, что мог: завопил во всю глотку.

Он стукнул кулаком по мешковине раз, другой, но не удержал, уронив мешок в снег.

– Замолчи, сучонок, – приказал мне. Голос был сиплый, пропитый.

– Отпусти ребенка! – это крикнул кто-то другой, голос молодой, вроде бы гневный, но была какая-то фальшь в возмущении, и мне вспомнилась фраза Станиславского: «Не верю».

Я откатился в сторону и начал стаскивать с головы мешковину. В мешке раньше держали уголь, и пыль попала в глаза, в нос, в рот. Закашлялся.

И тут же звук удара и падение тела. Я, наконец, стащил с себя мешок и вскочил на ноги, быстро оценив обстановку. На снегу, загибаясь, лежал тот самый извозчик, что пытался навязать мне поездку в бордель. Он хватал ртом воздух и прижимал руки к животу, но видно было, что ему не так больно, как пытается это изобразить.

Мой спаситель, мужчина лет двадцати пяти, помог мне подняться, стряхнул снег с моей одежды.

– Ты как? – спросил он участливо, поднимая со снега свою шапку и отряхивая ее.

– Отлично просто, – ответил я, кивнув ему за спину. – Убегает.

Напавший на меня извозчик (извозчик ли?), пытался ковылять в сторону Демидовской площади.

– А ну стой, – грозно окрикнул парень и бледный пьяница, вздрогнув, замер. – Зачем парнишку украсть хотел?

– На кой он мне нужон? – совсем другим тоном, нежели недавно у извозчицкой биржи, прогнусил пропойца. – Человек подошел, посулил рупь. Сказал мол мальца того привести. Мол, сын его, постреленок от рук отбился, деньги стащил из дома и убег. А мне что, – заныл он, – у меня горит все, а на опохмелку нету. И самогону в долг не дают. Полдня стою, хоть бы кто поездку спросил.

– Ну ты заплачь еще, а я пожалею, – парень подтолкнул его, – в участок тебя оттащить?

– Не надо, не надо, господин хороший, я побег ужо, – и припустил прочь, подпрыгивая.

Я услышал. как в его карманах звенят монеты.

– Пойдем, провожу, – предложил мне парень и тут же представился:

– Краснов я, Андрей Андреевич, чиновник особых поручений при начальнике Алтайского округа Болдыреве. Раз так сложилось, будем дружить? – он присел рядом со мной и участливо заглянул мне в глаза. Лицо его было добрым, располагающим к себе, но снова в голове эта фраза: «Не верю». Он переигрывал. Слишком старался, слишком был хорошим и добрым. «Может, у меня паранойя? Подозреваю на ровном месте?» – подумал я и тут же отогнал эту мысль.

Интуиция меня не подводила никогда, сколько раз моя жизнь зависела от этого внутреннего чувства опасности: не наступить на тот камень, чтобы не вызвать осыпь; выбежать из забоя в последний момент перед обвалом; отстраниться в последний миг перед броском зверя. Да мало ли опасных ситуаций бывало в экспедициях? Коллеги и друзья называли меня везунчиком, но дело было не в слепом везении, а именно в обостренном чувстве опасности. И сейчас оно просто бушевало в моей груди.

Я отстранился от Краснова и, равнодушно пожав плечами, зашагал по переулку к дому Зверева.

– Василий Ксенофонтович с поручением меня отправил, – чиновник шел рядом и говорил, будто я требовал от него каких-то объяснений. – Тут смотрю, человек тебя из сознания выключил и мешок на голову. И на плечо взвалил, да сил, видно, маловато, закачался. А тут ты дрыгаться начал, да с плеча сползать. Ну, думаю, непорядок, распоясались, средь бела дня озорство учиняют. Вот я городового свистнул – нет городового, как сквозь землю провалился. А ведь Демидовская площадь всегда у полиции под присмотром. Вот своими силами порядок и навел. Кинулся тебя спасать.

– Благодарю за помощь, Андрей Андреевич, простите, в дом не приглашаю, я сам в гостях тут, – сказал ему, заметив, какое разочарование вдруг появилось в глазах чиновника.

Разобраться даже не пытался. Просто открыл калитку и вошел во двор, оставив спасителя за забором. Опустил щеколду, подумав, что кажется, нажил себе врага. Вряд ли этот тщеславный человек забудет, как у него перед носом захлопнули дверь. И кто? Мальчишка.

В дом заходить не стал, скользнул на конюшню. Волчок кинулся ко мне. Поднял его на руки, уткнулся лицом в шерсть и тихо сказал:

– Один ты честный со мной, один ты камня за пазухой не держишь, – прошептал я и сам усмехнулся своим словам: прямо получилось что-то среднее между мелодрамой и передачей «В гостях у сказки».

Сел на копну сена, обнял щенка, задумался.

Чиновник особых поручений – должность перспективная, но хлопотная. Обычно ее занимают молодые люди из хороших семей в самом начале карьеры. Для умного человека это неплохой старт. Таких молодых карьеристов еще называют многообещающими. Их служба состоит в том, чтобы быть, по сути, на побегушках при губернаторе или, как Краснов, при начальнике Алтайского горного округа Болдыреве. Особое положение дает доступ к информации, порой самой секретной, казалось бы, не предназначенной для ушей этих ушлых молодых людей. По сути должность не ключевая, но очень выгодная для приобретения связей.

Уже то, что Краснов оказался в нужное время в нужном месте, меня впечатлило. Будь я действительно подростком, на которого напали, да еще человеком этого времени, что бы я сделал?

Правильно, во-первых бы перепугался и вцепился бы мертвой хваткой в «спасителя», во-вторых доверял бы ему безраздельно, особенно, если бы он захотел стать мне «другом». А в третьих, позволил бы напроситься в гости, да что там, сам бы пригласил.

Так, размышляя, незаметно задремал тут же, в сене.

Разбудил меня разговор. Я сразу узнал округлую речь следователя. Как его там звали? Курилов. Точно он. Владимир Николаевич. С ним Зверев. Видимо, приехали вместе.

Я услышал звук льющейся воды – Зверев поил лошадей. Жеребцы фыркали, шумно преступали ногами. Услышал ржание.

– Дорогой Дмитрий Иванович, тут мне видится тщательно подготовленное преступление, – говорил следователь.

Я даже представил, как он ходит хвостом за Зверевым, пока тот ухаживает за лошадьми.

– И рассчитано было все очень и очень тонко, – излагал свои размышления Курилов. – Сорвалось злодеяние просто чудом, и то, что ваш подопечный жив остался, тоже могу назвать чудом. Того человека, что вырядился жандармским поручиком, ищем. Но примет особых у него нет. Я тут что думаю, кому-то очень не хочется, чтобы у Ивана Васильевича еще один наследник появился. Все-таки состояние Рукавишникова – знатный куш.

– Что ж, вы намекаете на младших детей Рукавишникова? Василия Ивановича и Елену Ивановну? – осторожно поинтересовался Зверев.

– Я не намекаю, я прямо это заявляю, господин главный статистик, – возмущенно воскликнул Курилов.

– Но, позвольте, уважаемый Владимир Николаевич, ведь они очень молоды для таких сложных интриг, – заметил Зверев.

– Ну не скажите, Василию уже двадцать восемь и он вполне состоявшийся человек. О его противоестественных наклонностях знают все, ни для кого не секрет, что жениться он вряд ли захочет, – напомнил Звереву следователь. Причем таким тоном, будто говорил о чем-то мерзком.

Я вспомнил, что о влечении младшего сына Ивана Рукавишникова к лицам своего пола писали много, да тот же его племянник – Владимир Набоков – поведал миру о семейных «тайнах» в своих книгах.

Дочь, Елена, уже должна быть замужем, за Набоковым Владимиром Дмитриевичем, отцом будущего Нобелевского лауреата, который, кстати, родится только через месяц.

Интересная у меня здесь родня, веселая. Кстати, муж моей тетки (точнее, тетки этого мальчика), Владимир Дмитриевич, известный масон, что явно не нравится строгому старообрядцу Ивану Рукавишникову.

Тяга к мужчинам у старшего сына и разница в вероисповедании и неприятие членства зятя в массонской ложе, скорее всего и стали причиной для изменения завещания. Кроме меня никого у старого Рукавишникова не было на примете, ни одного наследника.

Так полагаю, Иван Васильевич, человек крутого нрава, возьмет меня в ежовые рукавицы, чтобы воспитать из внука человека, способного продолжить семейное дело. Ладно, поживем – увидим, насколько верно я вычислил ситуацию…

– Все-таки я рекомендовал бы вам обратить внимание на Потеряевский рудник, – задумчиво произнес Зверев. – Что-то мне подсказывает, что дело тут не в наследстве, а именно в этом руднике, – заметил мой опекун.

– Проверим, но я больше склоняюсь подозревать других наследников. Там все-таки прямая выгода от смерти мальчика просматривается. А значит, просматривается и серьезный мотив для преступления, послышалось ржание и следующие слова Курилова я не расслышал.

– Вы уверены? – это уже сказал Зверев, в ответ на какие-то утверждения Курилова.

– … что думаю, этот жандарм ряженый соврал, что старый Рукавишников преставился, и что мальчишку ему нужно забрать и сопроводить. Не приедь вы вовремя в Хмелевку, нашли бы мальца по весне где-нибудь в лесу… Если бы вообще нашли, а то звери бы растащили по косточкам. Вот потом я подумал, хорошо, что меня дожидаться не стали, сразу как получили телеграмму, в путь двинулись, – похоже, следователь позабыл, что ждал как раз он сам.

– А жандарм ряженый как будто в театре сыграл, вот прям точно как пьесу по нотам. На что урядник в Хмелевке тертый человек и опытный, а и то не раскусил подлога. Да ладно бы приметы какие были у того человека, но нет, Платон Иванович ничего толком сказать не может, окромя как высок, широк в плечах и голос зычный. Вот как по таким приметам злодея сыскать?

Я вжался в сено. Если заметят, некрасиво получится, будто подслушиваю.

– А Федя так ничего и не может вспомнить? – спросил следователь, сменив тему.

– Ничего. Все, что было до нападения, как стерло из памяти, – сообщил следователю Зверев. – И вы сейчас его вопросами не терзайте, пусть мальчик в себя придет. Отужинаете с нами, Владимир Николаевич? – Дмитрий Иванович радушно пригласил Курилова в гости, подозреваю, чтобы прекратить разговор.

– Нет-нет, прошу простить меня великодушно, но вынужден отказаться, – я услышал, как следователь зашагал к дверям конюшни. – Дома два дня с лишним не был, – сообщил Курилов Звереву. – К вам заехал буквально на минуту, переговорить, – я у себя в сене хмыкнул: уже полчаса болтает, все никак «минута» не закончится. – А вы, дорогой Дмитрий Иванович, как ребенок что вспомнит, сообщите немедленно.

– Всенепременно, Владимир Николаевич, всенепременно, – очень убедительно пообещал Дмитрий Иванович.

Воротина конюшни скрипнула. Ушли? Я немного посидел, думая, стоит покидать свое убежище или нет, как снова послышался скрип ворот.

– Ну что, шпион малолетний, вылезай, – услышал я голос Зверева. – Давай, я же знаю, что в сене сидишь.

– Откуда? – буркнул в ответ. – Я тиши мыши был.

– Да просто все. Щенок твой голоса не подал, когда я пришел. На чужого человека, что со мной был, даже не тявкнул. Ну а раз навстречу не выбежал, значит он в порядке. Скорее всего, с хозяином, – объяснил Зверев, стряхивая с меня сухие травинки. – Ты где так вымазался? Будто в мешке из-под угля побывал?

– Так и было, – ответил ему и рассказал историю с извозчиком и чиновником по особым поручениям.

– И Андрей Андреевич здесь замешан? – Зверев почему-то не удивился. – Никогда не поверю, что он случайно мимо проходил. Прощелыга такой, что без личной выгоды пальцем не пошевелит. Не удивлюсь, если он того мошенника, что тебе мешок на голову нацепил, сам нанял, – Зверев окинул меня внимательным взглядом и предложил:

– Пошли к поилке, полью тебе на руки, умоешься. Не надо пугать женщин. Маруся увидит тебя такого, с черным лицом, не дай Бог в обморок грохнется. Она у меня женщина впечатлительная, натура очень тонкая. – он улыбнулся, глаза потеплели. – все удивляюсь. Как с такой фантазией умудрилась на фельдшера выучиться?

– А Феня запричитает, – я рассмеялся. – Вот уж у кого фантазия берегов не знает.

– Ты прав. Ну что, пойдем в дом? – и мы со Зверевым вышли из конюшни.

Нас встретила Феня словами:

– Собаку сегодня не кормите, а то и я щенка накормила, и Мария Федоровна. А он маленький еще, сплохеет, придется к ветеринару бежать, – и тут же, без перехода:

– Вы сразу в столовую проходите, ужин уже собран.

На ужин была рыба. Большие аппетитные куски белорыбицы лежали на большом блюде.

– Феня принесла муксуна, – сообщила Мария Федоровна. – Просила еще вчера принести. А ее Аристарх только сегодня с промысла вернулся.

– Всегда пожалуйста, как рыбки захотите, сообщайте, – тут же откликнулась Феня, заматываясь пуховой шалью поверх шубы. – Я домой побегла, а завтра кулебяку напеку. И с рыбой, и с грибами, – и она пошла к сеням.

Дмитрий Иванович проводил ее до калитки, вернулся и, прежде чем сесть к столу, сообщил:

– Калитку запер, а то озоруют в городе в последнее время. Ну, благославляясь, приступим к трапезе вечерней, – произнес он слегка в нос.

– Давай ешь уже, шутник, – рассмеялась его супруга. – Грех отца Евдокима так похоже передразнивать. Рыба сегодня знатная, пальчики облизать можно.

Рыбка действительно была царской и просто таяла во рту. Я отдал должное, ел с таким аппетитом, какого уже не помнил много лет.

Вечер прошел тихо, за приятными разговорами. Тут же на высоком стульчике сидел сын Зверева – маленький Максимка. Странно было смотреть на ребенка и знать, что проживет он ровно сто лет, что организует первый зоопарк в Алма-Ате, и потом всю жизнь будет заниматься любимым делом. Пока будущий зоопсихолог сидел за столом и размазывал кашу по тарелке, норовя запустить с ложки комок, как с катапульты.

– Слышал сегодня, что Болдырева перевод ждет, в столицу его прочат. В Санкт-Петербург, на какую должность, пока не ясно, но что в кабинет Его Императорского Величества – это точно, – рассказывал последние новости Дмитрий Иванович. – С одной стороны вроде бы повышение, а с другой не справился он с заданием, – и вздохнул.

– Что за задание? – не удержался я от вопроса.

– Восстановить горное производство, – ответил Зверев, и тут же сменил тему:

– Завтра пойдешь со мной метеостанцию проверять?

– Пойду, – ответил ему. – Но с большим удовольствием я бы с вами ходил на работу. Хочется посмотреть, что сейчас с горным производством на Алтае, какие месторождения уже разведаны, какие разработаны, а какие ждут своего часа.

– Вон как, – засмеялся Дмитрий Иванович, – чувствуется родовая хватка Рукавишниковых. А Реальное училище, значит, не подошло?

– Почему ж, я договорился, экстерном сдам за курс шестого класса и седьмого дополнительно, – спокойно ответил ему.

Мария Федоровна на минут отвлеклась от сына и заметила:

– Талантливый мальчик ты, Феденька, но слишком не перетрудись, готовясь, – и тут же к Максимке:

– За маму ложечку, за папу ложечку, – малыш плюнул кашей на слюнявчик и, поднял руки, положил ладошки на голову. Мать тут же заворковала:

– Гуси-гуси полетели на головку сели! – и снова: – Ложечку за маму, ложечку за папу…

Мне почему-то вспомнилась другая прибаутка, которая помогала накормить детей – моих собственных, в той, другой жизни – в таком вот нежном возрасте: «Летит, летит ракета, вокруг земного света, а в ней сидит Гагарин, советский русский парень!» – на слове «парень» ложка, которой изображал в тот момент ракету, должна была «влететь» в рот ребенку. Каша под эту прибаутку съедалась на ура.

Я поблагодарил за ужин и попросил разрешения подняться к себе.

В комнате горела керосиновая лампа, хотя еще было достаточно светло. Сел к столу, подтянул ближе альбомный лист и как-то сама рука потянулась к карандашам. Сначала просто бездумно чертил линии на листе, и сам не заметил, как они сложились в рисунок. Буквально через полчаса с белого листа на меня смотрел тот самый ряженый жандармский поручик. Жесткое лицо, аккуратная эспаньолка и усики, брови дугой и хитрый прищур глаз. Мальчик умеет рисовать, что ж, отлично. Видимо, память тела все-таки какая-никакая есть. Я взял портрет и спустился вниз.

– Дмитрий Иванович, передайте следователю Курилову. Портрет того ряженого, что выпустил каторжника и пристрелил его. И он же гувернантку зарезал. А вообще я, конечно, не имею права голоса в этом деле, но посоветовал бы начать с самого начала.

– Интересно, продолжай, – потребовал Зверев.

– Выяснить, кто такая эта Луиза Померло. По чьей рекомендации она получила место возле меня. С кем встречалась в Томске. И, в конце концов, кто отец ее ребенка, которым была беременна, – сказал я, не подумав, что могу смутить жену Зверева.

Она прикрыла ушки двухлетнему Максимке и, буквально в ужасе уставившись на меня, воскликнула:

– Феденька, тебе и слов-то таких знать не положено!

– Ну хоть не Федор Владимирович, – я улыбнулся, – и то уже хорошо. Спокойной ночи!

Когда шел к лестнице, услышал, как Дмитрий Иванович, разглядывая портрет, задумчиво произнес:

– А ведь я где-то видел этого человека…

Глава 10

На следующий день я спросил за завтраком Зверева:

– Дмитрий Иванович, вспомнили, где видели того жандармского поручика?

– Нет, Федя. Точно знаю, что во время учебы в Санкт-Петербурге, но вот где именно, и кто он – не помню. Уже всю голову сломал, – и он вздохнул, нахмурив высокий лоб.

– Так бывает, – проворковала Мария Федоровна. – Я вот тоже намедни куда-то кошель положила, а куда – не могла полдня вспомнить. А потом сам нашелся, и ведь лежал на фортепиано в гостиной, вот прямо на виду. Так и у тебя, тоже имя этого человека лежит, как мой кошелек, на самом виду, а глаз замылился на мелочах, и не видишь. Да и как ты вспомнишь, если у тебя в голове сплошные цифры и сводки? Вот небось, сколько пудов пшеницы по прошлому году собрали, ты сразу вспомнишь.

– Маруся, ты как всегда права, – Зверев улыбнулся супруге, погладил ее руку, и уверил меня:

– Я обязательно вспомню его имя. Ну что, Федор, ты со мной сегодня?

– Конечно! – я обрадовался.

Посетить метеорологическую станцию конца девятнадцатого века куда как интереснее, чем ходить с Марией Федоровной по рынку и магазинам. О предстоящих покупках она, кстати, сообщила сразу же, как только услышала о наших со Зверевым планах.

– Митенька, прежде чем идти с мальчиком в люди, его одеть надо прилично, – она глянула на меня оценивающе и, видимо, осталась недовольна. – Ну во что он одет? Старый крестьянский тулупчик, брюки большие, а подшить снять, так и переодеть ребенка не во что. И рубашек прикупить надо, я уж молчу про исподнее.

– До завтра не подождешь с покупками? – попытался отложить обновление моего гардероба Зверев.

– Нет, – сказала, как отрезала Мария Федоровна. – Сам-то вот в шапке ходишь, а у мальчика даже головного убора нет приличного. В Реальное училище ходили, так сквозь землю мне со стыда хотелось провалиться. Что уж Георгий Николаевич обо мне подумал, того даже представить не могу. Видел бы ты, как господин Антонов на его старый тулупчик смотрел!

И она закатила глаза, подняв руку к глазам, ладонью вверх, и закинув голову назад.

– Молчу-молчу, – Дмитрий Иванович поднял руки в защитном жесте – ладонями вперед. – Денег хватит на покупки, или добавить?

– Добавь, мало ли что. Тем более, скоро на заимку переезжать, с Горы в Барнаул не наездишься за каждой мелочью. Да и вдруг что-то случайное понадобится, – смилостивилась Мария Федоровна и, перестав сердиться, улыбнулась.

Улыбка ее была такой солнечной, что я невольно улыбнулся в ответ. Зверев тоже расцвел, но вспомнил о делах и нахмурился.

Он сунул руку в кармашек пиджака, достал часы, глянул на них и тут же вскочил.

– Опаздываю, – сообщил он.

Наклонившись, поцеловал жену, опять потрепал меня по волосам и быстро вышел.

– Мария Федоровна, мне бы подстричься, – попросил я. – Деньги у меня есть, – во-время вспомнил о своих двух медяках, – на парикмахера должно хватить.

– Да Бог с тобой, уж на стрижку-то найдем поди, – отмахнулась от меня Мария Федоровна. – Сейчас Феня придет, чтобы Максимушку с собой не тащить на холод, и сразу отправимся.

В детской, словно услышав, что о нем говорят, заплакал Максимка. Мария Федоровна тут же понеслась к сыну. Вернулась с ним на руках, воркуя над малышом:

– А кто у нас проснулся? А кого я сейчас кашкой кормить буду?

Я не стал составлять им компанию, взял заранее приготовленную миску с кашей и побежал на конюшню, кормить Волчка. Пес немного подрос, еще не подросток, но уже и не очень мелкий.

– Ко мне, – скомандовал я и похлопал себя по бедру.

Собаку надо дрессировать с самого нежного возраста. И в первую очередь, на рефлексах. Волчок подбежал, я погладил его, похвалил и только потом вывалил в миску еду.

Когда вернулся в дом, там уже хозяйничала Феня.

– А где Мария Федоровна? – поинтересовался я.

– Собирается. Да и ты не стой столбом, иди оденься, – распорядилась Феня.

Я мигом собрался. Действительно, брюки были длинноваты, подвернул, прежде чем заправить в сапоги. Тулуп, спасибо Никифору конечно, но тоже оставлял желать лучшего. Клим его, скорее всего, уже после Акима донашивал.

Вышла Мария Федоровна в лисьей шубке, крытой шелковой тканью. На голове небольшая лисья шапочка, поверх которой повязана тонкая ажурная косынка из козьей шерсти.

«Оренбургский пуховый платок», – вспомнилась мне строчка из песни Зыкиной и я вздохнул. Когда еще эта песня будет написана? Я этого, уж точно, не узнаю. Хотя… может быть, доживу еще раз до тех времен? Посмотрим.

Первым делом мы отправились в Пассаж Полякова. Вот уж не знал, что так раньше назывался… (йолки, сейчас называется!) такой привычный мне в двадцать первом веке Красный магазин. Один из самых дорогих, кстати, в Барнауле далекого будущего.

Ходили по рядам, к нам то и дело подбегали приказчики с возгласами:

– Мадам, сейчас мы оденем вашего мальчика по самой последней парижской моде…

Я ухмылялся: реклама – двигатель торговли. Так было во все времена. Заметив мой хитрый взгляд, один из приказчиков усмехнулся:

– Не похвалишь – не продашь, – сказал он и снял с вешалки несколько рубах – что-то среднее между блузой и форменной гимнастеркой. – Мадам, обратите внимание, фасон удобный, ткань не маркая, при желании подойдет для гимназии, если другой формы там не установлено.

Уже очень скоро я замаялся примерять одежду. Но домой шел в новеньком заячьем нагольном тулупчике – что-то вроде современной мне дубленки. Еще Мария Федоровна купила для меня недорогую поддевку, подбитую ватой – на весну. С удивлением узнал, что длинный, до середины бедра, пиджак назывался пальто. Когда она оправила меня примерить форму гимназиста, я возмутился. Но Мария Федоровна не стала слушать мои протесты и на возражения только отмахнулась:

– В любом случае будешь таким, как все.

– Мария Федоровна, дорогая моя, – совсем не по-детски возразил я, – вырасту ведь к осени, придется новую покупать.

Но она была непреклонна в своем рвении сделать меня «приличным». Я еще в прошлой жизни раз и навсегда решил для себя: никогда нельзя спорить с женщиной во время совершения покупок. Поэтому смирился и просто молча ходил за ней по рядам, меж прилавков и стоек. Заходил в примерочные, наряжался в выбранную ею одежду и показывался ей для оценки.

Наконец, наш поход по магазину, подошел к концу.

– Мадам, специально для вас доставка до дому, – рассыпался в благодарности приказчик, довольно пощипывая закрученные вверх тонкие усики. – Все за счет заведения…

Домой вернулись на извозчике. Выезд у Зверевых был, но своих жеребцов Дмитрий Иванович никому не доверял, и конюха не держал.

Когда приехали, покупки уже доставили в дом. Феня сложила свертки и пакеты на диване в гостиной. Максим, стоя рядом, пытался разорвать серую магазинную бумагу.

– Мама-мама! – воскликнул он, когда мы вошли.

– Говорить никак не хочет, – пожаловалась мне Мария Федоровна. – Только и скажет, что мама и тятя. Еще Штильке зовет – лёлька.

Не знаю, как в других губерниях Российской Империи, но на Алтае крестных называли «Лёлька». Объяснить, почему именно «Лёлька», мне это никто так и не смог, хотя я уже в двадцать первом веке слышал подобное обращение в деревнях.

Мария Федоровна подняла ребенка с пола, прижала к груди и поцеловала в макушку.

– Уж беспокоиться начала, думаю, что врачам надо показать, столичным, вдруг с умом у Максимушки какие сложности, – и она моргнула раз, другой, прогоняя навернувшиеся слезы.

– Мария Федоровна, хотите историю расскажу? – и, не дожидаясь ответа, начал:

– У хороших родителей рос сын. До пяти лет слова не произнес. Что уж бедные не делали, к каким врачам не возили. И вдруг, как пять лет исполнилось, ребенок сказал свои первые слова…

– И какие-же⁈ – Феня, подошедшая забрать ребенка из рук хозяйки, посмотрела на меня с интересом.

– Попросил соль, – я сделал паузу. – Так и сказал: «Солонку подайте, не солено».

– Вот как? – удивилась Мария Федоровна. – А почему он раньше не разговаривал?

– Так вот родители его о том же спросили. А мальчик ответил, мол, потому и молчал, что раньше жаловаться не на что было.

Феня расхохоталась, придерживая Максимку одной рукой, а ладонью второй руки хлопала по боку.

– Ой, не могу, жаловаться не на что было… ой, своему расскажу, со смеху помрет! – просипела она сквозь смех.

Мария Федоровна тоже развеселилась, рассмеялась, а я, подождав, пока их веселье утихнет, добавил:

– Поговорка такая есть: не буди лихо, лихо, пока спит тихо. Я понимаю, когда пятилетний лоб молчит – это проблема. А вашему-то два года всего. Что волноваться раньше времени?

Ответ меня умилил до глубины души:

– Я же мать, – сказала она, и я только закатил глаза.

Какие ассоциации у меня с этой фразой, ставшей в будущем крылатой, можно было понять.

– Вырастет, ученым будет, а хотите, чтобы дело быстрее пошло, кошку ему заведите, что ли? – предложил я. – Или еще какую животину домашнюю. Серьезно, быстрее заговорит, и со здоровьем проблем не будет.

– И откуда ты все это знаешь? – спросила Мария Федоровна, впрочем, ответа, как это обычно с ней было, совсем не ожидая. – Вот скоро на заимку поедем, там и белки, и зайцы.

– Не то все, отмахнулся я. – Тут надо чтобы зверь рядом был, так сказать, в свободном доступе. Чтобы ребенок мог потискать, погладить, – заметил я и поспешил сменить тему. – Я к Штильке хочу сходить, в библиотеку записаться. Дмитрий Иванович еще вчера рекомендовал.

– Сам справишься? – тут же забеспокоилась Мария Федоровна.

Я молча кивнул.

Этой девочке вряд ли больше двадцати пяти лет, и она мне – согласно моего реального возраста – годится во внучки.

Смогу ли я самостоятельно записаться в библиотеку? Здесь вообще не может быть никаких проблем…

Вернулся со стопкой книг в руках и сразу засел за чтение. Просмотрел сборник алгебраических задач для старших классов средних учебных заведений в авторстве Базанова и Неймарка. В принципе, только освежить в памяти. То же и с геометрией, и с физикой. Физика, кстати, была понятной и простой, по сравнению с той, которую учил когда-то. А вот учебники истории надолго привлекли внимание. Прочел быстро, буквально к вечеру, оба. Автор одного – Илловайский, второго – Сергей Соловьев, оба автора прославленные российские историки.

Признаться, был удивлен.

Во-первых, четкий, красивый русский язык, без лишней воды и канцелярита. Во-вторых, взгляд на историю России сильно отличался от советских и постсоветских изложений исторических фактов. Не сильно, но все же.

Эти книги рекомендовал Штильке, поглаживая длинную, окладистую бороду.

– Пожалуйста, не читайте Трачевского, Острогорского или Полубояринова, если хотите иметь представление о реальных исторических фактах и, что самое главное, тенденцию уловить, и развитие, – посоветовал он мне. – А очень скоро я ожидаю краткое пособие по Русской истории… Под авторством Ключевского Василия Осиповича. Этот учебник должен прочесть каждый развивающийся ум…

Учебники по естественной истории – зоологии, биологии, ботанике – только слегка пролистал. В них для меня нет ничего нового. Хотя в руках держать их было приятно – изданы на хорошей бумаге, с отличными цветными вкладками.

А вот учебник французского меня удивил: оказалось, что я спокойно читаю. И довольно бегло. Попробовал вслух – получилось вроде бы неплохо.

– Федор, у тебя прямо-таки парижский прононс, – заметила Мария Федоровна.

Я, увлеченный чтением, не слышал, как она вошла. В руках стопка купленной одежды.

– Я сложу в комод, – сообщила она. – А так-то пришла позвать тебя на обед. Ты так увлекся учебой, что не услышал приглашения к столу.

Спустился вниз и, почувствовав густой мясной аромат, понял, как сильно проголодался. Отдал должное и гороховому супу со свиными ребрышками, и кулебякам, которыми вчера грозилась Феня, а сегодня напекла целый противень.

Косточки собрал и бегом в конюшню. К Волчку. После – снова за книги.

Вечером, уже после ужина, подошел к фортепиано. Открыл крышку и ударил одну клавишу, другую. Я раньше никогда не музицировал. Вообще-то любил хорошую песню, как без этого в экспедициях, но не более. Даже на гитаре не играл. Но в филармонию ходил часто, сначала с супругой, потом втянулся, почувствовал музыку. Сейчас как-то само получилось. Звуки сложились в мелодию и я с удивлением понял, что наигрываю произведение Клода Дебюсси.

Подумал, что, если я пользуюсь навыками и знаниями этого ребенка, такими, как способность к рисованию, то почему с музыкой должно быть иначе? Какая-никакая, а все-таки память тела. Хотя, я бы предпочел знание восточных единоборств. Учитывая, сколько нападений пришлось пережить в этом времени, было бы совсем не лишним.

Отодвинул стул, сел и, расслабившись, закрыл глаза. Пальцы будто сами порхали по клавишам.

Когда закончил, замер, все еще витая в звуках. Наконец, закрыл крышку инструмента и только тогда раздались аплодисменты за моей спиной. Я повернулся и отвесил шутовской поклон хозяевам.

– «Лунный свет» Дебюсси – одна из сложнейших для исполнителя вещей, – перестав хлопать, отметил Зверев. – А ты сыграл без нот, по памяти. Кажется, я начинаю понимать, почему ты раньше казался всем не от мира сего… – Дмитрий Иванович задумчиво посмотрел на меня и тихо добавил:

– Боюсь, Ивана Васильевича не обрадует твое пристрастие к музыке…

Я не стал поддерживать тему, не стал спрашивать, почему не понравится. Пусть Рукавишниковы сами разбираются со своими «тараканами» в голове, меня это касается очень опосредованно. Но вопросов к Звереву было много, и они только копились.

– Дмитрий Иванович, расскажите мне о Ядринцеве, – попросил его.

– О Николае Михайловиче?.. – Зверев помолчал. – Великий был человек. Так-то я приехал сюда на его место, уже после смерти – начальником статистического отдела Алтайского горного округа. Но с самим Ядринцевым встречался в Санкт-Петербурге. Что именно ты о нем хочешь узнать?