Текст книги "Федька Волчок (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Расскажите о материалах его Монгольской экспедиции. Их можно как-то получить? – я даже затаил дыхание, ожидая ответа.

– Все его бумаги хранятся у нас. В архивах Главного управления округа. Их и не разбирали толком. Если есть желание, можешь заняться. Я похлопочу. Боголюбская – последняя любовь Ядринцева и его несостоявшаяся жена – так она забрала только личную переписку, не более того. А монгольская экспедиция очень интересна. Мистика, да и только. Меня один из рассказов Николая Михайловича поразил просто.

– Поделитесь? – попросил его.

– Конечно. Дело в Восточном Туркестане было, в Кашгарии. Ну или в Синьдзяне, если брать китайское название местности. Как раз после того, как нашли Каракорум – столицу Чингизхана. Так вот, встретили там русских людей. Целый караван, причем и телеги, и упряжь, и одежда – по всему судя, наши люди. Увидели экспедицию Ядринцева, русскую речь услышали – тут же, кинулись в ноги и, что бы ты думал, спрашивают?

– Дорогу в Беловодье? – предположил я.

– Кабы так, то и не удивительно было, так нет. Дорогу до Барнаула пытали. Рассказали, что ехали по степи, потом решили путь сократить в предгорьях, сквозь горное ущелье проехать, а выехали – вокруг пустыня и китайцы с уйгурами. На полторы тысячи верст мимо Барнаула промахнулись, а как так случилось – непонятно.

– А Ядринцев что об этом думал? – я подался вперед и едва не упал со стула.

– Что думал? А что можно думать о непознанном? Познать хотел. С их слов карту составил, где они ехали, в какое ущелье свернули. Так-то помог людям на Родину вернуться, до Бухтармы проводил, дальше уж сами добирались, оттуда до Барнаула рукой подать. А Ядринцев все собирался поехать, отыскать то ущелье, да что-то случилось с ним. Как будто сломался. В аккурат перед поездкой. Как наши говорят, порчу навели. Вмиг потускнел, постарел и в глазах темнота. Странная смерть, – она замолчал и добавил:

– Не похоже на самоубивство…

Я тоже молчал. К Звереву подковылял сынишка. Он поднял малыша на колени, и слегка подбрасывая вверх, речитативом проговорил:

– По горкам, по горкам, по гладенькой дорожке, в ямку – бух!

Максимка громко смеялся, а я думал, что некоторые потешки не меняются веками…

В комнату влетела Феня.

– Дмитрий Иванович, там к вам посыльный. От господина Болдырева. С сообщениями, – шумно дыша, сообщила она. – И еще с телеграфу посыльный. Срочная говорит. Молния. Из самой столицы.

Глава 11

Телеграмма была от моего деда. Сообщал, что выезжает из Санкт-Петербурга в середине апреля.

И Мария Федоровна, и Феня тут же заохали, закидались:

– Надо чистоту навести, чтобы сверкало все…

– И серебро начистить…

– Побелку свежую сделать…

– Постель, простыни накрахмалить…

– И шторы, шторы-то сменить бы…

– Да тише вы, устроили панику! – прикрикнул на них Зверев. – Сказано же, еще через месяц только выезжает.

И схватив мечущуюся супругу за руки, остановил ее и усадил в кресло.

– Ну тихо, Маруся, тихо. Не съест он тебя, – успокаивал жену.

Мария Федоровна всхлипнула:

– А мне все кажется, что съест, такой лютый человек, что со страху помереть готова.

Я подумал: «Да, интересный мне достался „дедушка“, что его так боятся?», но продолжал слушать внимательно, ведь там еще посыльный от Болдырева, интересно, а с чем он пожаловал?

Оказалось, что повод для отправки человека с известием был совершенно невинным. Посыльный от начальника Алтайского горного округа господина Болдырева просто передал приглашение на званый вечер, который решили совместить с заседанием общества любителей исследования Алтая.

Мария Ивановна, услышав о званом вечере, скривилась.

– Митенька, мне там обязательно быть? Давай я больной скажусь, не хочу видеть этих надутых индюков. – Она поднесла руку ко лбу, эдаким театральным жестом – ладонью вверх на слегка запрокинутую голову. – Ах, опять эти заумные разговоры, скучные доклады. А их жены, которые делают вид, что им это интересно? А сами-то носом клюют, засыпают. Я бы лучше на бал городского головы сходила, там и танцы, и весело, и кавалеры галантные и не скучные.

– Будет тебе бал, Марусенька, но летом. Не хочешь – не неволю, схожу сам. Вон, Федора с собой возьму, – и он вопросительно посмотрел на меня:

– Составишь компанию?

– Конечно, – ответил я. – Самому интересно будет послушать.

На следующий вечер я, наряженный Марией Федоровной, лично наблюдавшей за моими сборами, во все новое, отправился с Дмитрием Ивановичем к начальнику Алтайского горного округа.

Дом этот я знал слишком хорошо. В мое время проспект, на котором он находился, называют Ленинским проспектом. Сейчас эта широкая улица называется Московским проспектом. Дом сейчас оштукатурен и побелен, но цвет все равно сероватый, блеклый. Вокруг небольшой палисадничек, невысокий дощатый забор отделяет дом от проезжей части Московского проспекта.

Нет еще ни намека на пристроенные позже фронтон и балкон, с которого в тысяча девятьсот двадцать восьмом году выступал товарищ Сталин. На самом деле никто в Барнауле не мог точно сказать, действительно ли Сталин приезжал или же это очередная городская легенда?..

Вообще легенд с этим домом было связано много. Он был первым кирпичным зданием, построенном в Барнауле, еще в восемнадцатом веке. Тогда дом был одноэтажным, а в подвале находились тюремные камеры. Позже, уже в начале девятнадцатого, надстроили еще один этаж.

Одна только Голубая дама чего стоила! Согласно легенде, она была женой декабриста, сосланного на Алтай. Дочь богатея, поехавшая в ссылку за своим мужем. Ее схватили на балу, когда она пыталась выстрелить в начальника Алтайского горного округа. Дама была просто нереально красивой – опять-таки, согласно легенде. Одета в роскошное голубое платье, голубые туфельки, на руке небольшая сумочка для списка партнеров в танцах и карандаша. Ее схватили, когда она выхватила из сумочки небольшой дамский пистолет. Дальше – седьмая камера в подвале. И по легенде Голубая дама там и умерла при таинственных обстоятельствах. По одной версии, она повесилась, а по другой ее якобы замуровали в подвале. Но «страшилки» с участием Голубой дамы с завидной регулярностью становились темой городских сплетен. То ее ночные сторожа видели, то засидевшийся вечером за работой чиновник городского исполкома в советское время. То, якобы, видели в палисаднике, сидящей на скамейке. Я в это все не верил. Но сами подвалы были мне интересны.

В своей прошлой жизни был в этом здании, когда оценивали состояние фундамента после одного из редких землетрясений на Алтае. Но выяснилось, что с грунтом и с фундаментом все нормально, просто при проведении ремонта гранитные кубы, лежавшие в основании фундамента здания, были просверлены для проведения коммуникаций. Что, собственно, привело к затоплению подвала грунтовыми водами.

Тогда мне не удалось осмотреть подвал полностью. Его много раз перепланировали, аутентичными оставались только несущие стены. Здесь было и бомбоубежище, и склады, и одно время даже устроили гардероб.

Сейчас я прошел за Зверевым в просторный холл, снял пальто и поднялся по высокой лестнице.

Собрание да, действительно скучное, в этом я готов был согласиться с Марией Федоровной уже через пять минут вступительной речи. Ее произносил сам начальник округа Болдырев, осанистый, красивый мужчина. Широкая борода немного скрадывала полные щеки, залысины делали высоким лоб, а тугой пояс, как подозреваю, стягивавший стан начальника, не давал выпятиться животу и помогал держать осанку. Говорил он витиевато, с множеством метафор и цитат. Уже на пятой минуте некоторые, особенно не очень молодые члены «клуба по историческим интересам» начали зевать.

До меня не было никому дела. Я сидел у самого края длинного стола, недалеко от высокого окна на приставном стуле. Смотрел на Московский проспект, на сани. Проезжающие по нему, на Епархиальное управление по другую сторону проспекта.

Историки спорили, причем, на мой взгляд, по такому ничтожному вопросу, что просто диву дался: как проводить перепись крестьянских и переселенческих хозяйств, учитывать ли домашнюю птицу, и если да, то куда относить водоплавающих птиц?

Я тихо встал и незаметно скользнул за портьеру, думая добраться до двери, до которой было два шага. Но крепкая рука сжала мой локоть и тут же шепоток на ухо: «Тихо, пошли что покажу».

Надо же, мой недавний знакомец Краснов нарисовался!

– Андрей Андреевич, руку уберите, – так же тихо сказал ему и с силой надавил на точку между его большим и указательным пальцами.

Краснов взвыл, но пальцы разжал. Я проскользнул мимо него к дверям. Сбежал по лестнице и как-то промахнулся мимо площадки холла. В подвал вбежал по инерции.

Остановился в длинном сводчатом коридоре, отдышаться. Здесь меня и нагнал чиновник особых поручений. Свет откуда-то из-под потолка падал лучом на его перекошенное лицо. И перекосило его не только от злости. Примерно такой же была гримаса на лице Марфы, когда она обирала в лесу Луизу Померло. Вот только у меня нет ничего интересного для этого человека.

Я подождал, пока он подойдет ближе, и прямо спросил:

– Что вы от меня хотите? Жду четкого ответа.

– А ты не так прост, Федор Рукавишников, – заметил Краснов, потирая кисть руки. – Откуда про болевые точки знаешь?

– От верблюда, – ответил грубо, но я намеренно нарывался на скандал, даже больше – старался вывести этого хлыща из равновесия.

Человек в гневе говорит много лишнего. В то же время пожалел, что не надел кулон, сейчас бы цвет эмоций этого чиновника по особым поручениям многое мог бы объяснить. Но при Марии Федоровне, крутившейся в комнате, когда я собирался, не рискнул достать амулет из комода.

– Хорошо, давай начистоту, – вместо того, чтобы разозлиться, Краснов вдруг успокоился. – Мне нужен тот кулон с красным камнем, который, я это знаю, находится при тебе. Я готов заплатить. Смотри, ты столько денег никогда в руках не держал.

– Сударь, – я рассмеялся, – вы предлагаете деньги наследнику богатейшего состояния? Мелко, – фыркнул и демонстративно сунул руки в карманы.

– А если я тебя сейчас здесь пристрелю? Или поверну голову в обратную сторону и скажу, что так и было? – он состроил страшную рожу. – Щенок, – затягивая звук «Щ», прошипел он, – отдай мне камень!

– Стрелять не советую. Тут такая акустика, что выстрел будет слышен в каждом уголке дома. Сбежать точно не успеете, – я медленно пятился, в любой момент готовый сорваться с места, он так же медленно подступал ко мне.

Наконец, нервы сдали и Краснов рванулся вперед. Я припустил по коридору и, увидев приоткрытую дверь в одну из старых камер, юркнул туда.

Тут же раздался стук каблучков и легкий шелест платья. А вот топот моего преследователя, напротив, стих внезапно, будто его стерли. И тут же падение тела. Я уловил нежный аромат сирени, очень тонкую, почти невесомую ноту в холодном аромате женских духов. Отпрянув, вжался в самый темный угол камеры.

Сквозь неплотно прикрытую дверь просочилось голубое сияние и по камере прошла Дама в голубом. Я агностик, и в приведения не верю. Поэтому спокойно смотрел, как через камеру проплыла полупрозрачная фигура в голубом цвете. Это был просто сгусток света, чуть плотнее воздуха. Неудивительно, что это явление принимают за умершую здесь жену декабриста – у страха, как всем известно, глаза велики. Сгусток (привидение?) проплыл через камеру и прошел сквозь стену. Теперь точно будет новый всплеск слухов. Почему-то вспомнилось, что Голубая дама обычно появляется перед серьезными катаклизмами. Так, по крайней мере, утверждали многочисленные «свидетели» на протяжении ста с лишним лет. Якобы ее видят перед смертями правителей, перед войной, перед эпидемией и перед землетрясением. Кстати, где-то читал, что незадолго до страшного пожара, когда огонь буквально слизнул за день почти весь город, Голубая дама показывалась особенно часто.

Я вышел из своего убежища, отряхнулся и осторожно выглянул в щель между краем дверного полотна и косяком. В коридоре лежало тело моего недавнего преследователя.

Выскользнул в коридор, подошел ближе, потрогал на шее пульс. Живой. Я надавил ладонями на грудь раз, другой, третий…

Наконец, он закашлялся и задышал – быстро, поверхностно. И только потом открыл глаза.

– Ты… видел ее?.. – прошептал Краснов.

– Не только видел, но и разговаривал, – ответил ему. – Дама в голубом сказала, что полюбила тебя за твою красоту, и теперь всегда рядом будет.

Я пошутил, каюсь, не совсем этично, но честное слово, не думал, что парень снова отключится. Вздохнул и пошел звать на помощь.

Когда швейцар спустился в подвал и вывел в вестибюль чиновника, я не удержался, присвистнул: в волосах Краснова появилась седая прядь, которой еще десять минут назад не было и в помине.

– Андрей Андреевич, – тихо произнес я, когда швейцар устроил несчастного в кресле и побежал за водой. – Вы не рискуйте больше так. Нет у меня камня. Даже не знаю, о чем вы.

Краснов посмотрела на меня мутным взглядом, и ничего не ответил.

Пока вокруг Краснова суетился швейцар, я быстро вернулся в подвал.

В ту самую камеру, сквозь которую прошла пресловутая «Голубая дама». Подошел к стене, внимательно осмотрел ее и только потом начал нажимать на углубления и выпуклости. И совсем не удивился когда часть стены отъехала в сторону.

Я вошел в следующее помещение и замер. Картина, представшая моим глазам, была из области очевидного, но, тем не менее, совершенно невероятного. Этого просто не могло быть!

Я замер, буквально впитывая открывшуюся мне картину, отрешился от всего, когда вдруг над самым ухом раздались слова:

– Нравится?

И на плечо легла чья-то крепкая ладонь.

Глава 12

Поднял голову и посмотрел вверх. Зверев стоял рядом, на лице написано такое гордое удовольствие, что я невольно улыбнулся.

– Нравится, – ответил ему. – Похоже на сказку.

– Это и есть сказка. О будущем, – он подтолкнул меня вперед и подбодрил:

– Не бойся.

Я и не боялся. Просто несколько растерялся от того, что подвалы, соединяющие три здания вокруг Демидовской площади, оказались реальным фактом, а не очередной городской легендой.

Мы прошли в просторный зал, где стояло несколько опутанных проводами приборов. Приборы окружала система зеркал, над которыми, словно корона, была установлена большая линза. Именно над ней образовалось то голубоватое свечение, которое суеверный Краснов принял за приведение. Звук, сопровождающий работу приборов действительно напоминал легкий стук женских каблучков. Приборы потрескивали, но не гудели, никаких стучащих деталей, никаких горящих топок и запаха дыма.

К нам подошел человек и, поздоровавшись со Зверевым за руку, поинтересовался:

– Смена пот-траст-тает?

– Как-то так, – Зверев не сводил взгляда с работающего агрегата, назначения которого я пока не мог разгадать. – Федор, познакомься, Фердинанд Егорович Засс.

Я пожал руку пожилому, бородатому человеку. Я о нем читал, и много. Врач, ботаник, инспектор медицинской части Алтайского горного округа. Именно он основал метеостанцию в Барнауле – ту самую, на которую я не попал из-за похода по магазинам.

– О, молот-той тшелоф-фек, – говорил Засс с сильным немецким акцентом, – прохот-тить ф кос-сть-йи!

– Фердинанд Егорович здесь проводит оптические опыты, – пояснил мне Зверев. – Господин Болдырев великодушно разрешил разместить в подвалах лабораторию для опытов. Оборудование самое наилучшее доставлено. Со всего мира, между прочем.

– Тшаль, от-шень тшаль-ко, тшто саф-фоты ф-сье, – Засс вздохнул, но, видимо, успокоившись, стал говорить более связно. По крайней мере акцент почти пропал.

– Сют-та фсе прип-поры сфезли, когда лаборат-тории закрыли, – пояснил он и поманил меня за собой.

Я прошел следом, рассматривая приборы, которые в моей прошлой жизни могли бы составить честь любому музею. Я узнал однонитный магнитометр, двунитный магнитометр, светильники разной мощности, к моему удивлению, с электрическими лампами. Тут же сложенные треножники разных размеров. Удивился, увидев ртутный выпрямитель Теслы, который сверкал небольшими молниями.

– Обидно за нашу науку, – Зверев вздохнул. – Барнаул – это ведь сердце горных технологий. Самые передовые. Самые новые. Все здесь было сосредоточено. Умнейшие люди работали. И что? Росчерк пера Государя Императора – и все псу под хвост. На месте сереброплавильного завода сделали лесопилку, – Дмитрий Иванович махнул рукой в сторону темного коридора с левой стороны. – Вон, коридор до сих пор остался. Отсюда на кабинетский лесопильный завод пройти можно.

Я мысленно присвистнул: это километра два, не меньше. Нет, я слышал, что такой тоннель существует, но найти его в переплетении старых ходов и фундаментов, оставшихся после «великого пожара», в мое время было нереально. Да и не нужны они были никому, по большому счету. Гражданская война, потом восстановление. Население поменялось практически на сто процентов. Дальше Великая Отечественная и наплыв эвакуированных и переселенных из Европейской части России. Дальше тяжелые послевоенные годы, застой, целина. И – вишенкой на торте перестройка.

– А когда это все было построено? – спросил Зверева. – И, главное, с какой целью?

– А вот этого никто не знает. Есть отчеты и примерные планы, но они очень примерные. Вроде бы указано, что начал строить еще Андреас Беэр, первый начальник Колывано-Воскресенских заводов. Но я читал его записи, и он ясно указывает, что только расчищал старые ходы. Даже представить сейчас странно, что кто-то в этом диком краю, еще до прихода Ермака, такие города строил… – Он повернул назад и, проходя мимо Засса, предупредил его:

– Фердинанд Егорович, вы бы закрывали замки, а то свет от ваших опытов разносится по подвалам.

– О, неп-польшой шаровой молний! – радостно сообщил Засс.

Я рассмеялся, вспомнив «Щелкунчика»:

– Вы как доктор Дроссельмайер!

– О, вы есть любить Гофман? – восхитился старый немец.

Я улыбнулся, но рассказывать о том, что просто обожал смотреть мультфильм со своими детьми, когда те были совсем мелкими, естественно не стал.

Вышли со Зверевым в подвал, по коридору в обратную сторону от той, через которую я попал сюда, убегая от Краснова. Еще одна лестница, поднявшись по которой, мы попали на кухню. С кухни вышли на задний двор и, через сад, вернулись к парадному крыльцу.

Уже когда ехали назад, Зверев произнес задумчиво и тихо, будто и не мне вовсе:

– Вот так-то, Федор, живем на нашей земле-матушке, и не знаем, кто жил на ней до нас, после кого она нам досталась. Столько загадок, столько тайн в нашей Сибири…

Я не стал отвечать, вопрос риторический. Но был впечатлен подвалами под Демидовской площадью. Даже на вскидку было видно, что кладка древняя, не меньше тысячи лет камню, из которого сложены стены и своды подвалов. Хотя… с Голубой Дамой получилось забавно. Признаюсь, мне легенда о несчастной, замученной в застенках, красавице нравилась больше, но – суеверия, они и в Африке суеверия. Все оказалось куда проще – голубое свечение всего лишь следствие опытов старого немца.

Следующие дни были спокойными. Жизнь потихоньку входила в колею. Я привыкал к этому времени. Все меньше слов из двадцать первого века проскальзывало в речи, ошибался тоже с каждым днем все меньше и меньше. Как-то спокойно жил без гаджетов, не вспоминал о телевизоре и интернете. Зато много читал, благо, доступ к книгам был свободный. Первое время при чтении и письме запинался на твердых знаках и словах, непривычных для человека двадцать первого века. Но и это прошло.

Благо, к книгам доступ был свободный. Готовился к экзаменам, даже два уже сдал – французский и немецкий. Несколько раз встречался с Фердинандом Егоровичем у Штильке – немец был частым посетителем библиотеки. И тогда с удовольствием слушал их споры. Засс горячился, бурно жестикулировал и повышал голос, доказывая свою правоту. А Штильке, подозреваю, что только из желания поспорить, парадоксальными аргументами опровергал выдвинутые немцем гипотезы, со спокойной хитрецой разбивая их в пух и прах. Спорили они, в основном о политике и оба замолкали, стоило кому-нибудь войти в библиотеку. И я из понимал, охранка обычно не церемонилась, и разбираться, что предмет спора не реальное действие, а теоретические построения, не стала бы.

С другой стороны в провинциальном городе, тем более в Сибири, вряд ли последовали бы радикальные меры, но на заметку бы спорщиков точно взяли.

Так, незаметно, подошла весна. Стаял снег и улицы превратились в бурлящие потоки воды. Впрочем, это я и по своей прошло жизни помню – ливневка не справлялась с талыми водами. Автомобили ехали по дверцы в воде, перейти тот же Павловский тракт во многих местах было нереально. Это в две тысячи двадцать пятом.

Что удивляло, в конце девятнадцатого века в Барнауле была продуманная система отвода талых и дождевых вод. Деревянные тротуары вдоль заборов скрывали настоящие арыки, в которых шумела вода. Но все равно, город местами походил на большое болото.

На Набержной улице, в будущем – улица Ползунова, долго стояла невероятно большая и глубокая лужа. Даже когда под майским солнышком остальные улицы уже просохли и на газонах росла трава, здесь был разлив. По берегам лужи целый день стояли извозчики и за пятак подвозили к затопленным домам. Многие обыватели, жалея денег, строили переходы по луже вдоль домов. Бросали кирпичи, поверх них доски и, держась за стены домов и заборы, осторожно переступая и балансируя, шли до нужной калитки. Особо рисковые тем же манером переправлялись на другую строну улицы. За ними, затаив дыхание, наблюдали с пролеток «болельщики». И если нога соскальзывала и пешеход оказывался по колено в жидкой грязи, то сразу раздавался многоголосый радостный крик:

– Что, дядя, пожалел пятак!..

– Скряга, порядился б, я бы тебя за три копейки перевез…

– Тетенька, да куда ж вы через лужу то? Доска ж не выдержит, поди все восемь пудов наела то на бока⁈.

И громкий, дружный смех. Хотя над чужой бедой смеяться – большой грех, а уж деньги на ней делать, тем более. Но – что было, то было.

– Пропаду на вас нет, варнаки! Шкуродеры окаянные! – грозили кулаками ржущим мужикам «пострадавшие» и дальше либо возвращались – уже по луже, наплевав на мостки – домой, мыться и сушиться. Либо просились в пролетку, в чем им отказывали с большим удовольствием и издевкой:

– Ни-иии, ты ж мне увазюкаешь тут все, изгваздаешь так, что на Обь ехать придется, отмывать после тебя. Сразу бы звал, за пятак бы подвез, а сейчас и за рупь не повезу.

Я часто становился свидетелем таких казусов. Посмеивался – историческая лужа! Почти теми же словами в будущем ее опишет максим Зверев, вспоминая о своем детстве. И точно так же в две тысячи двадцать пятом году таксисты будут подкалывать пешеходов, предлагая за полтинник перевезти на другую сторону улицы.

Мне, маленькому и легкому, перебежать по досочкам было проще всего. И Феня, женщина корпулентная, в теле, посылала меня по утрам на рынок. Обычно брал с собой Волчка и лужу старался обходить по другим улицам. Первый раз, не подумав, привычно пошел по жердочкам, но мой уже довольно подросших четвероногий друг устроил такое радостное купание, что забрызгал и меня с ног до головы, и еще пару случайных прохожих. Едва выловил его, кое-как поднял на руки. Этот хитрец тут же облизал мне лицо и попытался продолжить водные процедуры.

Когда вернулись домой, Феня долго ругалась, но тут же растопила баню и затолкала меня мыться. Волчка я потом полил теплой водой, кое-как отмыв от грязи и вытер старой дерюжкой. Но больше таких «заплывов» не позволял ему делать. Зверев принес мне ошейник и поводок, и я сначала по двору приучал собаку ходить рядом, угощая кусочком мяса каждый раз, когда ему удавалось сдержаться и не кинуться за кошкой, шмыгнувшей по двору или за воробьями, устроившими возню прямо перед носом. Брать с собой на рынок стал уже ближе к концу апреля – началу мая. Социализировать собаку просто необходимо. Все-таки зверь из него вырастет серьезный, килограммов под семьдесят-восемьдесят, не меньше.

Рынок немного напоминал мне о моей прошлой жизни в этом городе. Располагался на том же месте, где и в будущем, и название было тем же: «Старый базар». Крытые павильоны – сейчас они почему-то назывались балаганами, так же стояли в центре базара. Всего их шесть штук. Вокруг лавки купцов помельче, за ними лотки торговцев и ремесленников, и совсем по краю телеги крестьян, приехавших из деревень с мясом, яйцом, молочными продуктами и прочими «крестьянскими» деликатесами.

Я обычно брал яйца, просил налить бидон молока – литра три, не больше, по надобности брал утку или курицу. Мимо рыбаков проходил без покупок, хотя улов иной раз просто поражал. Щуки гигантские просто, я и не знал, что могут вырасти до таких размеров.

– Щука матерая, подходи, покупай! Пасть, что у твоего крокодила, – нахваливал свой улов рыбак.

Один раз просто замер возле пятиметрового сома, чей хвост свешивался с телеги. Сома покупали бойко. Здоровый мужик топором отделял кусок, бросал покупателю в корзину и спрашивал следующего:

– Сколько вам отрубить, хозяюшка?..

Мимо рыбного ряда проходил специально, чтобы воспитывать Волчка. Ему то и дело пытались кинуть подачку, то рыбий хвост, то рыбью голову. Команду «Фу» учили с ним жестко. Хорошая собака не должна брать еду из чужих рук. И когда он понимал, что от него требуется, я уже своей рукой давал ему кусочек мяса или рыбы. Для собачьего лакомства Феня сшила мне специальных холщовый мешочек, чтобы, как она выразилась, «вся одежда чем попало не провонялась».

В один из таких дней я, проходя мимо телег, на которых визжали поросята, кудахтали куры и шипели гуси, вдруг услышал:

– Федя!

Меня окликнули веселым девичьим голосом и, обернувшись, я увидел Настю.

– О, а ты тут как? – спросил я и осмотрел девочку с головы до ног. Она подросла, бархатная жакетка обтягивала уже совсем не плоскую грудь. На попышневших бедрах пестрая, как у цыгански, юбка не доходила до земли, оставляя открытыми лодыжки. На ногах крепкие ботинки – новые. Голова повязана узорчатым платком, толстая пшеничная коса перекинута через плечо. Лента в косе атласная, синяя.

– Смотри! – и девочка, расстегнув пуговицу жакетки, достала цепочку, на которой вместо медальона была монета.

– Твой рубль, говорила же, мониста сделаю, – она улыбнулась. – на память. Ой какой ты хороший вырос! – присела рядом с Волчком и попыталась его погладить.

– Не надо, – я не успел остановить ее, как Волчок тихо зарычал и щелкнул зубами.

Рядом с ладонью, как я понимал своего пса, скорее для порядка. Но этого хватило, чтобы Настя, отдернув руку, вскочила на ноги.

– Продавать что приехали или покупать? – спросил ее исключительно из вежливости.

По большому счету мне не о чем было говорить с Настей. Ребенок – по другому с колокольни моего реального возраста и не скажешь.

– Покупать, – ответила она и покраснела. – Тятя приданое мне готовит. Просватали меня за кузнеца в Хмелевке. Тятя не хотел отдавать, ругался, что мала еще. А я не могу, как гляну на него, такой здоровый, как медведь, а глаза добрые-добрые. Ну и рыдала, пока взамуж не отпустили. А поначалу что он, что оба брата ни в какую. Вот, на Красную горку свадьбу сыграем, – и она так счастливо посмотрела на меня, что я невольно рассмеялся.

– Удачи тебе, Настасья, – пожелал ей.

– Ага, и деток побольше, – тут же добавил подошедший к нам Аким. – Пошли, сорока, отец тебя обыскался.

Они ушли, а я смотрел им вслед и подумал, что вроде бы совсем ничего времени прошло, а такое чувство, что было это давным давно – лес, дерево, несчастная Луиза Померло и возгласы Никифора, остановившего сани.

Вернувшись домой, отправил Волчка на конюшню, занес покупки на кухню, там же отдал Фене сдачу.

– И как у тебя получается так торговаться? – в который раз удивилась Феня. – Ведь маленький, того гляди обманут или обчистят, ан нет, одно удовольствие с такой экономией.

– Попробовал бы кто меня обчистить, с Волчком ко мне и подойти-то близко боятся, – ответил ей.

Стащил со стола чищенную морковку, с хрустом откусил и побежал наверх, в свою комнату. Прикрыл плотно дверь. В ящике комода долго искал вещицу, о которой в ежедневной рутинной суете подзабыл. Наконец, из-под стопки белья выудил цепочку с кулоном. Красный камень сверкнул на солнце, ослепляя. Я подошел к окну и постарался поймать побольше света. Странный камень, отдаленно напоминает красный алмаз. Та же густая алая темнота в глубине камня, та же прозрачная светло-розовая искра сверху – будто нанесенная искусственно.

Сунул украшение (амулет?) в карман и выбежал на лестницу.

– Мария Федоровна, – закричал сверху, – мне очень нужна лупа. У Дмитрия Ивановича есть?

– В кабинете возьми, – ответила Мария Федоровна, – только не засиживайся долго, скоро обедать будем.

Вооружившись лупой, я медленно срисовывал знаки с серебряной пластины, в которую «врос» камень. Старался не упустить ни одного элемента, даже самого мелкого. Закончив, посмотрел на лист. Точная копия. Надел амулет на шею, спрятал под рубахой, застегнув воротник на все пуговицы и спустился вниз.

Сегодня Дмитрий Иванович обедал дома. Со стола уже убрали, чайник грелся под вышитой чайной бабой, чашка с чаем стояла в стороне. Он сидел во главе стола, накрытого льняной скатертью и читал газету. Услышав мои шаги, отложил в сторону прессу и, посмотрев на меня, попенял:

– Обед пропустил. Сходи на кухню, Феня тебя покормит.

– Не хочу что-то, – махнул головой я.

Отросшая челка упала на глаза и подумал, что пора снова стричься, что ж они так быстро растут?

– Дмитрий Иванович, посмотрите, пожалуйста, – я положил перед ним лист с копией записи. – Что это за знаки?

Зверев свел брови к переносице и взглянул на меня одновременно и с интересом, и с подозрением. Над его головой собралось синеватое, с яркими золотистыми прожилками, свечение.

– Где ты нашел это?.. – и тут же, вскочив на ноги, приказал:

– Пойдем за мной.