Текст книги "Федька Волчок (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25

– Типун тебе на язык! – рыкнул мой дед и слова унеслись эхом под темный свод.

Он поправил на поясе веревку, перехватил заплечный мешок и строго спросил:

– Федор, фляга крепко к поясу приторочена? – я вместо ответа подергал флягу и кивнул. – Нож взял? —

Опять кивок:

– И нож, и молоток, и свечи.

– А свечи-то зачем? – удивился один из казаков.

– Нечистую силу молитвой да свечой отгонять? – тут же предположил другой и нервно хохотнул.

– Свечи – чтобы знать, когда воздух кончается, – солидно подбоченившись, объяснил казакам Митроха.

– Когда рудничный газ идет, то свеча сразу гаснет, – спокойно добавил Ефим. – А это значит, что уходить надо быстро из забоя, иначе смерть. Сколько людей так засыпали и не просыпались больше, задохнувшись от дурного воздуха.

– Разговоры закончили и вперед, – распорядился дед, первым шагнув под темный свод прииска.

Сделав с десяток шагов, Рукавишников остановился.

– Крепь надо сначала проверить, – сообщил он.

Медленно подошел к деревянным стойкам, поддерживающим крепь, постучал по дереву кулаком, потом несколько раз стукнул молотком. Осмотром остался доволен.

– Даже песок сверху не посыпался, – отметил он. – Поликарп хоть и ворюга был, но дело свое знал.

– Вашим голосом поди обвал можно вызвать, – заметил Григорий и перекрестился. – Вы б, Василий Иванович, тут потише бы говорили.

– Волков бояться – в лес не ходить, – отмахнулся от него дед, на что казак заметил:

– Так то в лес… Волки что? Винтовка есть, ружье есть, сабля да кнут на худой конец – и в одного от стаи отбиться можно. Да и волки никогда первыми на человека не нападают. Собаку утащить могут, если от хозяина в лесу отобьется, да и только. И то. Смотря какую собаку. Где старатели? Давайте первыми, дорогу показывайте.

Вышел тот самый деревенский парень, что рассказывал у костра, как местного священника на «экскурсию» на прииск сводили.

– Митроха, а Ефим где? – дед посветил лампой в сторону входа.

– Да здесь я, барин, здесь, – тут же отозвался кто-то сзади отряда, сиплым, надтреснутым голосом. – Замыкающим пойду.

– Добро, он кивнул и вдругвзревел:

– А ты тут как оказался⁈

В луч света попало бледное лицо Анисима.

Тут же все лампы были направлены на неожиданного попутчика, «зайцем» проникшего в наш отряд. Двое казаков с факелами подошли совсем близко к нему. Рассмотрев приказчика, я усмехнулся: на нем был надет старый френч, английского покроя с большими накладными карманами на груди. Сильно ношенный и много раз штопаный, явно с хозяйского плеча. Невысокому Анисиму полы френча доставали до середины бедра. На ногах ботинки с гетрами, на голове пробковый шлем с двумя козырьками. Сленговое название таких шлемов: «Уйди-уйди». Вид у Анисима ну вот просто как у английского путешественника где-нибудь на сафари в Африке.

Он согнулся под весом огромного заплечного мешка, а в руках держал кожаный саквояж.

– Сказал же, в поселке ждать! – прорычал Иван Васильевич. – Куда поперся, тебя здесь блоха земляная плевком перешибет!

– Иван Васильевич, я так не могу… Душа не на месте… Вот как вы в рудник этот вошли, так у меня душа куда-то упала и больше не поднялась! Испугался, что вовек вас не увижу, – пролепетал Анисим, едва не плача. – Да и еда у меня еще с вечера приготовлена, продукты, – он кивнул за спину, на свой огромный мешок. – А, если не дай Господь, голод почувствуете, кто кормить вас будет? Кто кулешика сварит? А если вам, господин Рукавишников, борщеца захочется с пампушками, так я и сварю!

Его последнее заявление вызвало громкий гогот казаков. Как-то сразу спало напряжение, послышались реплики:

– Ну да, без борща-то никак в руднике!

– Братцы, у него там поди и печурка в запасе имеется⁈

– Не, жаровня переносная, – тут же возразили на последнее замечание.

– Дров-то взял, чем печку растапливать будешь? В горе-то дерева нет, – это уже заметил старатель – тот, что постарше.

А молодой добавил:

– Крепь-то, она хоть и деревянная, да не горит.

– Так это же гора, тут же уголь под ногами, – растерянно возразил Анисим.

После этих слов смеялись уже все, даже Зверев, даже Рукавишников.

– Навязался на мою голову, – проворчал дед, вытирая выступившие от смеха слезы. – Григорий! – позвал он.

– Слушаю, Иван Васильевич! – отозвался казак если не весело, то уже без прежнего опасения в голосе.

– С этого глаз не спускай! – приказал старик. – Выведешь его на свет божий живым, коня тебе подарю, – он оглянулся на Анисима, еще раз прыснул коротким смешком, и добавил:

– И корову…

Тут же с плеч дедова приказчика сняли мешок, а вот в небольшой саквояж, в котором что-то позвякивало, Анисим вцепился мертвой хваткой. Казаки не стали настаивать.

– Это я сам, сам понесу, – бормотал Анисим, прижимая свою драгоценную ношу к груди.

– Поспорим на рубль, что у него там серебряный походный котелок и инкрустированные золотые ложки? – дед подмигнул мне и рассмеялся – сначала громко, потом, вспомнив просьбу Григория, прикрыл рот ладонью левой руки, а правой перекрестился.

– Ну, показывай, где ты провалился? – это спросил Митроха.

– Доски с собой взяли? – поинтересовался я в ответ.

– А как без них? В копях-то? – получил ответ от Ефима, который услышал мой вопрос даже не смотря на то, что шел последним.

– Тогда сразу за поворотом бросайте их. Там трещина была, – я светил лампой, но толку с нее было мало.

Когда завернули в следующий штрек, я встал, как вкопанный: никакой трещины, никакого провала не было. А ведь по ощущениям я летел метров десять…

– Ничего, – констатировал Рукавишников. – Ладно, завтра если выберемся, через гору будем пробовать. Через верх пробираться.

Он посветил в лицо лопоухому Митрохе, тот зажмурился.

– Веди в нутро горы. Своими глазами увидеть хочу, – потребовал дед.

– Иван Васильевич, может не стоит? Небезопасно, – поостерег его Зверев. – Там неизвестно какая крепь и в каком состоянии. Да и подправляли ли крепь вообще?

– Ефим, пойди сюда, – Рукавишников снова посветил лампой в конец отряда.

Ефим – невысокий, жилистый мужик лет сорока, подошел ближе. В руках он держал факел.

– Тут недалеко, – сказал он и указал рукой направление. – Саженей тридцать вперед и потом в верх еще десять. А там сами увидите.

– Оставайтесь здесь, – распорядился Рукавишников. – Вы, Дмитрий Иванович, тоже. Если что случится – помощь отправите. Мы сейчас до того места дойдем и назад. Больше здесь искать нечего.

Оставив остальных дожидаться, двинулись вперед. Огоньки ламп и факелов светились едва заметными точками, этакими светляками в кромешной тьме.

– Долго еще? – спросил Рукавишников и я почувствовал, как ослабла веревка, связывающая нас.

– Дед? Ты в порядке? – спросил его, подтянув веревку – натяжение есть.

– Дед⁈ – крикнул громче.

– Да здесь я, – ответил Рукавишников.

Я услышал звук быстрых шагов в мою сторону.

– Лампу уронил. Сейчас факел запалю, – произнес он, но сделать этого не успел.

Волчок, шедший рядом, почти прижавшись к моему бедру, вдруг заволновался, заскулил и рванул вперед. Я дернул конец веревки, развязывая морской узел, и побежал за ним.

– Волчок, ко мне!

– Федя, стой! – это крикнул дед, где-то совсем рядом.

Одновременно с его криком грянул выстрел – где-то позади нас. Вверху послышался гул и грохот приближающегося обвала.

– Падай!!! Падай, где стоишь, голову руками прикрывай! – прорычал дед, заглушая шум падающих камней.

Из основной галереи донесся хлопок и меня обдало волной пыли. Рухнул на землю. Почувствовал, что пес подполз и прижался ко мне. Уши заложило. Зажал их ладонями, но тут же спохватился и подтянул к себе Волчка.

Когда шум стих, я встряхнулся, сел. Успокоил скулящего пса. Он положил лапы мне на плечи и вылизал лицо. Первый раз от него такая ласка.

– Дед?.. – сказал я тихо. – Дед! – уже громче.

– Да тут я, тут, живой, – проворчал он и закашлялся.

Услышал, как чиркнула спичка, увидел свет факела. Темный силуэт деда виднелся метрах в пяти от меня, освещенный огнем. Пошарил руками в пыли, нашел свою лампу. Тоже зажег.

– А где старатели? – подошел к нему ближе, но кроме нас с дедом никого не было в этой старой выработке.

– Под завалом, – ответил дед. – Земля им пухом. Как выбираться будем? Эх, и сам влез куда не следовало, и тебя втянул. Но если бы не твой зверь, сейчас бы рядом с Ефимкой и Митрохой под этими камнями лежали…

Волчок беспокойно крутился рядом. Он схватил меня за штанину и потянул. Отбежал, остановился.

– Пошли, дед, – взял старика за руку. – Зверь воздух чует. А здесь останемся – задохнемся.

Рукавишников ничего не ответил. Он нащупал мою руку, крепко сжал ладонь и пошел первым, освещая факелом путь. За спиной послышался стук и долгий стон.

– Вроде есть кто живой! – и старик, развернувшись, снова кинулся к завалу.

Я помогал ему, откатывая в сторону камни – те, что мне были по силам. Время в темноте не движется. Когда добрались до большой плиты, которая встала практически вертикально, упершись в стену забоя, услышали голос Ефима:

– Тут мы, тут! – глухо донеслось из-под плиты.

– Живые и вроде даже целые! – это, кажется, сказал Митроха.

– Митрофан, Ефим, держитесь там, вытащу вас… Христом Богом клянусь, не брошу! – я видел, что Рукавишников, не смотря на волнение и возраст, был собран и работал четко.

Он выбивал мелкие камни, стуча молотком так аккуратно, что я удивлялся его точности. С той стороны плиты тоже слышался осторожный стук.

– Дышать-то есть чем? – спросил я, скорее, чтобы услышать голос попавших в беду старателей.

– Есть… трохи… – услышали мы. – Но мало.

Наконец, плита качнулась. Дед подставил под нее плечи и прохрипел:

– Федька, помогай…

Я выгреб мелкие камни, но отверстие было небольшим. Человек точно не пролезет. А дед у меня, хоть и жилистый старик, но долго не выдержит. Стер со лба пыль с потом и машинально вытер руку об одежду. Амулет блеснул из-под брезентовой накидки. Словно по наитию достал его. Цвет камня стал белым, пронзительным. Почувствовал невероятный прилив сил. Но думать об этом было некогда. Уперся руками-ногами в плиту и нажал еще раз. Камень скрипнул, потом качнулся…

– Федор, давай, налегай, – просипел дед. – Немного осталось. Ну-ка разом…

Мы навалились изо всех сил. Камень на моей шее сверкнул еще раз и огромная плита осыпалась с завала мелким щебнем, освободив застрявших старателей.

Первым вылез лопоухий Митроха и тут же помог своему напарнику, ухватив того за руки.

– Тише, не тяни, рука… – простонал Ефим.

Рану Ефиму обрабатывал я, пустив на перевязку воду из фляги. Перевязочным материалом стала рубаха самого Ефима. На первый взгляд, вроде ничего серьезного, перелома точно нет и кровь, вроде бы, остановили.

– Зверь воздух чует, давайте, поторопитесь, – Рукавишников не стал ждать, пока мы закончим перевязку, прошел вперед. – Да куда ж он понесся? Вверх-то? – услышали мы сердитые слова.

– Барин, а зверь правильно по камням скачет, – Ефим встал на ноги, оперся на Митроху здоровой рукой. – Там ход на верх, и нутро всей горы видно.

– Ага. Старый рудничный двор, – подтвердил Митроха. – Мы когда его первый раз увидели – прям обомлели. Только таких рудничных дворов не бывает. Я даже слов не найду, рассказать, что там.

– Не трать силы, – посоветовал дед. – Глаза есть – увидим сами.

Я, пока они перебрасывались репликами, успел довольно высоко подняться по скату. Волчок легко перепрыгивал с камня на камень, иногда останавливался и, поскуливая, поджидал меня.

– Идите за мной! – позвал остальных, увидев выход на следующий уровень прииска.

Ничего. Пологая площадка и стена. Но камень снова стал теплым. Я достал его и, держа на весу, как маятник, поводил по сторонам рукой. Когда отводил руку вправо, свет становился ярким и точно таким же, как у золотистой охры, которую принес из ущелья.

Сделал шаг, другой и обнаружил свет – пока еще не четкий, рассеянный, но уже солнечный свет.

– Сюда! – крикнул спутникам. – Тут выход!

Подождав, пока они закончат подъем, пошел первым. С каждым шагом коридор становился шире, свод поднимался выше. Еще поворот – и солнце.

Тут же отпрянул назад. Глазам, за время, проведенное под землей, было больно смотреть на дневной свет.

Подошли старатели и Рукавишников. Дед устало опустился на пыльный пол тоннеля. Та плита оказалась для старика непосильной нагрузкой. Он не мог сфокусировать взгляд, половина его лица оплыла. Попытался улыбнуться, но у него это не получилось.

Да едрена вошь, мне тут только инсульта не хватало!

Рванул из кармана нож и острым концом сделал проколы на подушечках дедовых пальцев.

– Давите сильно, – приказал старателям. – Пока кровь не пойдет, давите.

Сам сделал два укола в мочки ушей. Выдавил кровь и начал массировать – сначала уши, потом виски. Я когда-то прочитал, что японцы именно так оказывают первую помощь при инсульте.

Минут через пять услышал:

– Ну хорош, хорош, пальцы переломаете, ироды.

– Жить будет, – усмехнулся я. – Ругаться начал, значит, в порядке. Дед, тебе сейчас вставать нельзя. Вы с ним посидите, надо лежать, иначе… – я чуть не сказал «инсульт», но вовремя прикусил язык.

– Удар? – догадался дед.

– Он самый. Еще бы грыжа не вылезла после такой нагрузки, – проворчал я.

Уже пошел к выходу на вольный воздух, как услышал вслед:

– Федя, ты меня как своего звать стал. Дед… ты… а раньше все выкал.

Я обернулся, посмотрел на старика, вдруг ставшего мне родным. Хмыкнул, пожал плечами, и произнес, неожиданно для себя, очень тепло:

– Трудности сближают, Иван Васильевич, – помолчал и добавил:

– Отдыхай, дед.

Мне показалось, что у него в глазах блеснули слезы, но выяснять это не стал.

Вышел из тоннеля в странное место. Вроде бы площадка, но рельеф непонятный. Холмы, холмы, холмики. На противоположной стороне долины возвышаются горы.

По всем картам, которые я видел в своей прошлой жизни, здесь ничего подобного быть не должно. Ни геодезические съемки, ни аэросъемки ничего подобного никогда не фиксировали. Самый обычный горный хребет. Тут даже намека не должно быть на долину, куда мы вышли через старый прииск.

Я осторожно опустился на край тоннеля и посмотрел вниз. Метрах в пяти ниже широкая линия заброшенной дороги со старой колеёй. Колея глубокая, видимо, долгие годы вывозили из рудника руду через этот тоннель. Сейчас тоже можно спуститься, обвалился лишь небольшой участок пути. Видимо, причиной стало землетрясение.

Встал на ноги, снова окинул долину взглядом, пытаясь рассмотреть еще что-то среди этих холмов и холмиков.

Я увидел. Причем совершенно случайно, как в известных рисованных головоломках, когда надо обнаружить среди запутанных линий зверушку.

Общая картина сложилась внезапно. Пришло понимание, что нахожусь среди гигантских отвалов некоего рудника, и явно не того, через который я сюда вышел. То ли свет по-другому упал, то ли сработало профессиональное чутье, но как на ладони стало видно, что все эти холмы, холмики и насыпи – не часть естественного ландшафта. Это гигантское поле отвалов, сформированных из пустой породы оставшейся от неких гигантских горных разработок.

– Ничего себе – прикинул я масштабы выработок. – Сколько же лет всё это копалось и перекапывалось? И где жили строители этого «Солнечного Куско»?

В скале напротив, на другом краю долины чернел укрепленный вход в гигантскую штольню.

Волчок напомнил о себе, тихо зарычав.

Я посмотрел вниз и заметил на старой дороге знакомую фигурку с пышным белым хвостом и в расшитом знаками платьице.

– Мрия! – крикнул я.

Девочка будто не слышала. Она отдалялась от меня, при этом не делая ни одного шага. Миг – она за одним холмом, еще миг – на вершине другого.

– Она не настоящая, – услышал за спиной голос Митрофана.

– Откуда знаешь? – спросил его, не оборачиваясь.

– Да уж знаю, – ответил парень, стряхнув пыль с рыжих волос. – Мужики пытались поймать и поговорить. Тут таких много можно увидеть, разных. У нас тут часто такое бывает. Заблудишься, а потом выйдешь, то город в тумане видно, то деревни и людей. То горы такие высокие, каких и не бывает на белом свете – до неба достают. Иногда птицы летают странные, крылами не машут. Пойдемте, молодой барин, я вам что покажу. Такого вы не видали, – и он поманил меня в сторону от тоннеля, где виднелся еще один вход в гору.

Глава 26

– Сидеть! – скомандовал Волчку и двинулся за Митрохой по довольно широкому козырьку вправо.

Идти всего ничего, шагов десять вдоль стены со следами тщательной обработки. Даже не стесанной, а будто срезанной неким гигантским инструментом. Возникло чувство, что я попал в страну великанов, но я тут же усмехнулся: монолитный камень так обработать можно только на камнерезном станке. На естественные процессы явно не получится списать, особенно, вон те ступени вверх – тоже из монолитного камня и с перилами на особо крутых местах. Перила гранитные, а вот техника обработки примерно такая, как в индийских храмах.

Помню, еще в моей прошлой жизни, ездил я в туристическую поездку в Индию, в храм Кхаджурахо. Разница только в том, что здесь нет статуй. Ровные линии, четкие углы, гладкие цилиндры.

Сам вход в «храм», как называл его Митрофан, представлял из себя прямоугольный проем высотой метров в пять. Так же вырезанный в скале, вот только этот проход перекрывает каменная стена. Глухая. Перед стеной площадка, на которой мог бы уместиться небольшой отряд.

– Ну и куда дальше? – спросил Митроху.

– А никуда, барин, – ответил старатель. – Закрыли храм. Можно ждать, пока кто-то не выйдет, а можно год просидеть – и зазря. Нам надо вот здесь, по верху, через гору идти. По ступеням, а дальше я дорогу хорошо помню. Вот прям назад, к рудничному поселку, и выйдем. Мы-то в прошлый раз, когда заблудились, с Ефим Иванычем так и выбрались к людям, – Митрофан рассказывал, а сам, скорее всего, неосознанно, гладил рукой каменную стену. – Мы год назад с дядькой Ефимом здесь были, но здесь стены не было. Здесь был храм. Пустой, только фигуры какие-то, закрытые, тканью укутанные, а что за ткань – непонятно. Вроде как из серебра соткана. Но не знаю, не буду врать. Я много увидеть не успел, оттуда человек вышел, прошел мимо, как будто нас с Ефимом и нет. Ефим Иваныч руку протянул, остановить его, а рука-то как за воздух схватилась, сквозь прошла. Дядька Ефим так, мол, чур меня, а тот что из храма вышел, внимания не обратил, так и пошел по дороге.

– А как он хоть выглядел? – спросил я.

– Обычный русский мужик, седой. Волос длинный, ремешком на лбу, как у кузнеца, подвязан. Борода длинная, грудь закрывает.

– А одежда на нем какая? – я почему-то вспомнил свой сон и того человека, который хотел остановить бегущую девушку.

– Обычная, почти нашенская. Порты, сапоги, рубаха подпоясанная. Вот только вышивка странная. Узоры не наши, – старатель пожал плечами и добавил:

– Я такой никогда не видал.

Посмотрев еще раз на стену, развернулся и пошел назад. Надо забрать деда. И Ефим ранен, непонятно, что у него с рукой. Но Рукавишников уже сам вышел из забоя, одной рукой придерживая бледного старателя, а другой волоча брезентовые накидки.

– Вот ведь собирались, собирались, а спирту-то взять не додумались, – вздохнул дед, бросив накидки на камень. – Сейчас руку-то сполоснули бы спиртом, а теперь того гляди, заражение начнется.

Он повернулся, глянул вдаль и замер.

– Это что здесь добывали? – пробормотал он, глядя на отвалы внизу. – Или какие американцы работы вели? Да нет, если бы они сюда пролезли, я бы слышал о том. Нет, не американцы. Да и сколько лет тут работы велись?

– Не меньше сотни лет, – подал голос Ефим.

– На ту сторону бы пройти, – Рукавишников потер подбородок, – посмотреть, что там в скалах за рудник такой. Кто там прячется и откуда это все? Дорого бы отдал, чтобы знать, что здесь добывали. А вода? Как воду откачивали и куда?

– На ту сторону никак, – Ефим махнул рукой в сторону скал на другой стороне долины отвалов. – Еще мой отец пытался. Все мечтал золото там найти. У нас один из братовьев отца охру золотую принес и отцу это место показал. Так там сколько не иди, те вон скалы ближе не становятся. А назад выбраться сложно. Будто сквозь воду пробираешься. Вот только вода не мокрая… – он замолчал, вытер потную физиономию здоровой рукой и продолжил, запинаясь и тяжело дыша:

– А я вот племяннику своему это место показал. Может, ему повезет золотую охру найти…

Мне вид Ефима не нравился: бледный, потеет. Иногда постукивает зубами, передергивается, как при ознобе. Выбираться отсюда надо, иначе для старателя этот поход может кончиться плохо.

– Ну любое дело как-то решается, – дед нахмурился и я понял – этот не отступится.

– Давайте выбираться. И дорогу через верх отметить надо. По руднику сюда больше не выйти, – я подтолкнул старика к вырезанному в скале козырьку. – Посмотри, что здесь есть, успокойся и вон, вверх по лесенке, на гору.

Дед сделал пару шагов и остановился, так же, как я совсем недавно, погладив ладонью срезанную гладкую скалу. У меня на груди пульсировал теплом камень. Я даже смотреть не стал, просто знал, что сейчас он сияет золотистым цветом. Сейчас что-то произойдет, но явно не плохое. Предчувствие примерно такое, как в детстве, перед Новым годом. Когда просыпаешься, видишь елку, наряженную, красивую, в мишуре и золотистом дождике. Забыв про тапочки, шлепая босыми ногами по полу, ты с визгом несешься к ней за подарком. А тебе совсем немного лет, и ты еще веришь в деда Мороза…

– Скорее! Сюда! Храм открылся! – крикнул с площадки Митроха.

Рукавишников рванул первым, откуда силы взялись? Будто и не был буквально час назад на грани инсульта. Он добежал до рыжего парня, оттолкнул Митроху от стены, рванулся вперед…

И замер. Мне показалось, что он даже на какое-то время забыл дышать.

Камень, закрывающий вход в храм стал прозрачным. Я протянул руку, но уперся в плотную упругую субстанцию. А дед стоял и быстрым речитативом шептал молитву:

– Отче наш иже еси на небесех да святится имя Твое да приидет царствие Твое да будет воля Твоя яко на небеси и на земли…

За прозрачной перегородкой раскинулась равнина, широкая. Мне это место чем-то напомнило Уймонскую котловину – так же трава по пояс, зелень, дальше – аккуратные домики ровными улицами. Поля, на полях работают люди. Тут же гонят стадо. Только вот на горизонте, там, где в Уймоне виднеются горы, здесь очертания города с высотными зданиями.

– Спасибо Господи, что сподобил узреть Беловодье, – прошептал Рукавишников. – Спасибо, что веру мою поддержал и укрепил… – он перекрестился и закончил шептать «Отче наш»:

– … хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша яко же и мы оставляем должникам нашим и да не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

– А в прошлый раз мы другое видели, – пробормотал Митроха, вместе с остальными перекрестившись, когда Рукавишников умолк, закончив молиться.

– Точно, какие-то фигуры в серебре стояли. И дыра в стене, – добавил Ефим. – Из той дыры люди спускались, заворачивались в серебряные одежды и замирали.

– Слышишь, колокола звенят, – выдохнул дед. – Истинно православные…

Он прижался к стене, почти прилип к ней, смотрел и не мог насмотреться. Я тоже смотрел, видел то же, что остальные, но понимал куда больше их. И уж красный флаг над одним из домов в поселке не мог не узнать. Так же заметил вдалеке строй комбайнов на поле. И промелькнувший на дороге мотоцикл. И самолет…

Стена потемнела, снова превратившись в гладкий камень. Дед сел прямо тут, на площадке. Я посмотрел на него и понял – с места не сдвинется, будет ждать, пока снова не откроется вход в «Беловодье» – чем бы оно ни было на самом деле.

Девочка на краю площадки появилась, скорее всего, не внезапно. Просто мы стояли спиной к долине отвалов и не видели ее приближения. Она прошла между нами, подошла к «двери» в другой мир и замерла. Ее губы шевелились, но слов мы не слышали. Дед попытался задержать ее, но его рука ухватила только воздух.

Стена снова стала прозрачной, девчонка прошла сквозь нее, словно не было никакой преграды.

Рукавишников рванулся следом, но был остановлен, как и в первый раз, упругим отталкиванием. Он плакал, шептал молитву и смотрел сквозь прозрачную стену так, как смотрят на ожившую мечту.

Я тоже смотрел, вот только «картинка», в которую прошла девочка, была совершенно другой…

Теперь в той же самой долине, похожей на Уймонскую котловину, были вроде бы такие же поля и поселок. Но избы деревянные. Города на горизонте не было, так же пропал красный флаг и все намеки на технику. По ощущениям примерно то же время, в котором я нахожусь сейчас – конец девятнадцатого века.

Девчонка взмахнула руками и побежала по полю. К ней навстречу кинулся мужчина – высокий, насколько это можно судить с моего места, но не сказать, что сильно уж мощный. Он подхватил девочку на руки, подкинул ее в воздух. Я не слышал ни звука с той стороны, но почему-то знал, что девчонка хохочет. К ним подошла женщина в светлой блузке с оборкой на талии и синей юбке, взяла мужчину под руку. Семья медленно направилась к небольшому домику, стоящему в тени старых берез – черных…

Почему-то и этот мужчина, и эта женщина показались мне смутно знакомыми. Не знаю. Может, они похожи на кого-то из встреченных когда-то мною людей – здесь или в прошлой жизни. Но… может, и дежавю…

Стена темнела, камень медленно становился твердым и непрозрачным несколько секунд… минут… Не знаю.

Я смотрел и не мог отвести глаз от светлого пятна, в которое превращалась, удаляясь, счастливая семья.

– Очнись, Федор, – услышал глухой от переживаний голос деда.

Повернулся к нему.

– Идти надо, – сказал он и первым начал подъем по ступеням, осторожно придерживаясь за перила. – Накидки собери, слышишь, Митроха? Заночевать в горах придется, пригодятся.

Я усмехнулся. Дед распоряжается, значит, пришел в себя, жить будет! Пропустил Ефима и Митроху, и уже занес ногу над ступенькой, как раздался крик:

– Стой!

Я рефлекторно обернулся. С другой стороны от входа в «храм» стоял мой давний знакомец – ряженый «жандарм». Теперь он был в обычной старательской одежде и в руке держал револьвер.

– Отдай ключ, гаденыш!!! – заорал он.

Глаза у Боголюбского были совершенно безумными…

Два выстрела прозвучали одновременно. Почувствовал сильный толчок и упал – почти рядом с раненым Боголюбским. И тут же услышал рычание и женский крик позади себя.

– Ключ… отдай ключ… – прохрипел Боголюбский, подползая ко мне.

Я сел, вытащил из-под рубахи кулон. Пуля попала точно в центр камня. Свет в нем погас. Осколки осыпались на землю, звякнуло металлом.

Еще выстрел. «Жандарм» дернулся и замер, остекленевший взгляд уперся в стену «храма», который ему так и не открылся. В центре лба отверстие.

– Федя! Живой⁈ – ко мне подскочил дед.

От него пахло порохом и страхом. В руке револьвер.

– Жив, – ответил ему, пытаясь справиться с головокружением.

Сел и громко позвал:

– Волчок! Волчок, ко мне…