Текст книги "Федька Волчок (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Беги, – приказал поручик. – Я для виду стрельну, потом скажу что утек.

– Век буду благодарить, – в голосе каторжника послышалась радость.

Я отпрянул от двери и быстро выскочил на улицу. Успел спрятаться за углом сенок, как с крыльца, кубарем, скатился хитник. Небольшого роста, лицо в шрамах, одет почти в рванину, поверх лохмотьев наброшена дорогая женская шубка – видимо, из вещей Луизы Померло.

Он вскочил на ноги и кинулся бежать.

На крыльце появился «жандарм», поднял револьвер, спокойно прицелился, выстрелил. Каторжник, будто споткнулся, раскинул руки и рухнул в снег. И только после этого поручик закричал:

– Стой, окаянный, стой! Стрелять буду, растуды твою мать! – и выстрелил еще два раза – уже не целясь. От забора полетела щепа, одна штакетина покосилась после выстрелов.

Я отпрянул дальше, забежал за угол съезжей избы и прислонился к стене. Меня охватила ярость.

Я не просился занять место этого мальчика, но так случилось – и точка. Теперь судьба Федьки Волчка – моя судьба. Если я сейчас позволю причинить этому ребенку вред, убить его, то сам умру – и уже окончательно.

Это в мои планы не входит.

Мальчик – внук Ивана Рукавишникова. Я знал, кто это такой. Просто не мог не знать, в силу своей профессии.

Иван Васильевич Рукавишников – умнейший человек. Закончил физико-математический факультет Московского университета и получил степень кандидата. Позже отучился на юридическом факультете Петербургского университета. И тоже получил кандидатскую степень. Если не ошибаюсь, имел высокий чин тайного советника в табеле о рангах, что соответствует генерал-лейтенанту. Заседал в сенате Российской Империи. Связи и власть у Рукавишникова были просто колоссальными.

Рукавишников – потомственный золотопромышленник. Он приложил много усилий, чтобы умножить полученное от отца и деда наследство. А это серьезное имущество: Невьянский и Алапаевский заводы на Урале; Ленские золотые прииски, где у промышленника Рукавишникова солидный куш; доходные дома в Москве и Санкт-Петербурге; собственное имение в Рождествено, неподалеку от Гатчины. И это только то, что я смог вспомнить навскидку.

Иван Васильевич был одним из богатейших людей своего времени. Впрочем, почему был? Он и сейчас здравствует…

Как я понял, промышленник пока только решил признать незаконнорожденного внука, а уже возбудились потенциальные наследники, торопятся убрать неожиданного конкурента. Ну это мы еще посмотрим!

Мне надо убраться отсюда, и как можно скорее. Будь я в своем прежнем теле, можно было бы скрутить убийцу. Посмотрел на свои маленькие ладони, на тонкие запястья – и вздохнул. Сейчас об этом даже не стоит думать. В первую очередь мне надо добраться до урядника, рассказать Платону Ивановичу обо всем, что видел.

Подкрался к углу, выглянул. Жандарма на крыльце не было. Я кинулся бежать, но тут же услышал:

– На ловца и зверь бежит. Стой, звереныш! – и он кинулся за мной.

Дыхание сбивалось, преследователь догонял. Стрелять, видимо, не решился, потом не объяснить, почему мальчишка под пулю попал. Я выбежал на тракт, но тут же почувствовал, что меня схватили за шкирку, как котенка.

– Попался, голубчик, – жандарм развернул меня к себе лицом, схватил под мышки и приподнял на уровень своего лица.

Он смотрел на меня холодным взглядом. Так удав смотрит на кролика, которого собирается заглотить…

Глава 6

Я не думал. Как-то само получилось, по наитию. Просто изо всей силы ткнул пальцами ему в глаза. Жандарм взвыл, бросил меня и схватился руками за лицо.

Не стал ждать, пока он протрёт глаза, вскочил на ноги и сиганул прочь, напрямик – по тракту.

– Стой, паршивец! – закричал вслед «жандарм». – Стой, поймаю, голову отверну, сволочонок!

Деревня была безлюдной, куда народ-то подевался? Не было баб, спешащих к реке, полоскать белье, не шли мужики с пилами и топорами. Только собаки брехали изредка за заборами. Да хоть кто-нибудь! Догонит, точно голову отвернет. Я уже слышал топот его ног почти за спиной, но не оглядывался, чтобы не сбиться с бега. В боку закололо и я в который раз мысленно выматерился: мальчик был слабым, помню, я в его возрасте гонял по улице так, что ветер в ушах свистел. И уж в боку точно не кололо.

На мое счастье из-за плетня небольшой избы выбежал Платон Иванович. С криком:

– Кто стрелял⁈

Я рванулся к нему и, не сразу смог заговорить, восстанавливая дыхание.

– Ну тихо, тихо, Волчок, – он прижал меня к себе и похлопал по спине ладонью. – Что стряслось?

– Там… там… – я не мог совладать с дыханием, сердце колотилось где-то в горле, глаза заливал горячий пот.

Сказать ничего не успел – послышался перезвон колокольчиков, из-за поворота вылетела кошева, запряженная рыжей лошадью.

– Тпру, проклятая! – заорал кучер, натягивая поводья.

Сани остановились и из них на снег спрыгнул человек в распахнутом крытом тулупе, такие в Сибири называли «барнаулками». На голове треух из лисьего меха, в руках меховые же рукавицы.

– Федя! – крикнул он. – Ну слава Богу, живой!

Голос его был молодым, звонким.

Приезжий подбежал к нам, присел рядом и ощупал меня, проверяя, цел ли, не ранен ли. Лицо его показалось мне знакомым. Я точно видел его, и даже знаю, где: во многих книгах, прочитанных мною там, в моей прошлой жизни.

Передо мной был Дмитрий Иванович Зверев. Вряд ли забудешь эти глубоко посаженные глаза, брови от переносицы вразлет, длинную верхнюю губу и оттопыренную нижнюю в обрамлении жиденькой бородки. Внешность такая, что перепутать с кем-то невозможно. Насколько помню, родился он в тысяча восемьсот шестидесятом – плюс-минус два года. Сейчас ему лет тридцать шесть – тридцать восемь. Сорока точно нет. Известный ученый-статистик. Учился в Санкт-Петербурге вместе с братом Владимира Ленина – Александром Ульяновым. Человек, достойный всякого уважения уже за то, что в тысяча восемьсот девяносто втором году, во время голода, смог добиться оказания реальной помощи крестьянам, чем фактически спас от голодной смерти жителей целого уезда…

Он поднялся, отряхнул колени от снега.

– Зверев, – представился, протягивая руку уряднику. – Дмитрий Иванович. Получил вашу телеграмму. Передал следователю, а сам сюда помчался. Следователь уже прибыл?

– Платон Иванович, – представился урядник. – А следователя еще ждем-с.

– Странно, он следом выехал, – удивился Зверев.

– Пойдемте в съезжую избу, – предложил урядник и тут же спохватился:

– Кто стрелял?

– Я, – к нам подошел «поручик». – Каторжник бежать кинулся, я выстрелил. Там замок открыт и на полу валяется, видно, сообщники в деревне есть, – он врал нагло, чувствуя безнаказанность и при этом смотрел на меня одним глазом так, словно представлял, как сворачивает мне шею. Второй глаз у жандарма затек, в уголке собралась капля крови и стекла по щеке, оставляя за собой красную дорожку.

– Врешь. Ты выпустил каторжника. И требовал отчета, почему меня не убили и гувернантку не добили, – я сказал это, четко выговаривая слова. – Сказал, что постреляешь для виду, дашь убежать. Сам же целился в спину. Свидетеля убрал? – последний вопрос задал с нажимом, но голос подвел. Все-таки подростковый фальцет не подходит для серьезных разговоров.

– У него с головой не все в порядке, – жандарм натянуто рассмеялся. – Имени своего не помнит, что уж мальцу привиделось, не знаю.

– Давайте в съезжую избу пройдем, там побеседуем. Да, злодея осмотрим, может живой еще, – урядник пошел первым.

За ним вышагивал поручик, на ходу «объясняя»:

– Это действительно вожак шайки. Васька Рваный. Я к съезжей только подошел, он мне навстречу выбежал. И к забору побежал, я выстрелил, а тут мальчишка… – «жандарм», поскользнувшись, тихо чертыхнулся и продолжил:

– Не знаю, что уж ему со страху показалось, увидел, как каторжник упал, да и понесся сломя голову. Я побоялся, забежится сейчас, да не дай Бог в тайгу. Ищи его потом, замерзнет насмерть. Догнал, а он с перепугу пальцами мне в глаза…

Во дворе, возле съезжей избы, было людно. Рядом с трупом уже собрался народ. В деревне всегда так, глядишь, кажется, будто вымерли все, а не дай Бог что случилось, баба какая заголосила или собаки вдруг стали лаем надрываться – тут же все на улице, чаще с чем потяжелее в руках. Кто с кольём, кто с дубьем, а кто и с ружьями.

Урядник остановился возле распростертого на снегу каторжника, перевернул его на спину.

– Готов, – коротко сказал он, глядя в остановившиеся блеклые глаза на изуродованном шрамами лице. – Макарка⁈ Макар Михалыч, ты тут?

– Здеся! – послышалось из-за кряжистых спин мужиков. Мелкий и щуплый староста распихал односельчан и вышел вперед.

– Давай убирай эту падаль отсюда, – урядник брезгливо сморщился.

– В больницу? К фершалке? – уточнил Макар, сдвигая на затылок старенькую шапчонку.

– К Наташе не лезь, у нее там уже одна покойница лежит. Сам придумай, куда его сховать, но чтобы тут у меня перед съезжей этой пропастины не было, – распорядился урядник, прежде чем направиться к крыльцу.

Зверев, крепко державший меня за руку, пошел за ним.

Мы расположились у стола Платона Ивановича, когда он, устроившись под портретом Государя Императора, вдруг спохватился:

– А где поручик? Афонька, поди сюда!

В соседней комнате послышалась возня.

– Афанасий, опять спишь бессовестно⁈ – крикнул урядник громче.

Дверь открылась и вошел заспанный парень, подвязавшийся при уряднике писарем, а если сказать проще, то работал за еду на побегушках.

– Все проспал. Поди и стрельбы не слышал? – урядник нахмурился.

– Не слыхал, а кого убили? – тут же оживился Афанасий.

Платон Иванович махнул рукой и приказал:

– Давай дуй во двор, там жандармский поручик. Пригласи его сюда.

– Его уже и след простыл, могу поспорить, – сказал я. – Жандарм какой-то ряженый. И гувернантку знает. Когда вы, Платон Иванович, из больницы ушли, он тело Луизы Померло простыней накрыл и сказал: мол, прости, Луизка, ты сама оплошала. И каторжника, прежде чем отпустить, за то же отчитывал. Не было у Рваного никаких сообщников в деревне. Жандарм сам замок открыл, я видел. Ключ с гвоздя снял, и открыл…

Я старался говорить так, как мог бы говорить мальчишка, перепуганный до смерти. Надеюсь, не переигрывал.

– А ну-ка, Федор, рассказывай все по-порядку.

Я рассказал. Начал с шагов на больничной половине, которые слышал перед убийством Луизы Померло, и закончил тем, что «жандарм» гнался за мной.

– Как зовут этого жандарма? – строго спросил Зверев.

– Он не представился. Не успел, – урядник был сердит, подозреваю, что на себя. – Все быстро так. Он только на крыльцо поднялся, парой слов перекинулись, тут Федька Волчок бежит. Ну мы с ним в больницу. Там барышня с ножом в груди, убитая. А дальше я пошел по дворам, опросить, может кто что видел, слышу – стреляют. Выбежал на тракт, ко мне Федька Волчок как угорелый несется. Потом вы подъехали.

Вбежал Афанасий.

– Платон Иванович, так нет нигде жандарма. Мужики сказали, что прыгнул в кошевку и укатил в сторону Гурьевска по тракту.

Урядник в ярости стукнул кулаком по столу.

– Вот как теперь следователю докладывать буду⁈

– Что вы мне собрались докладывать? – спросил вошедший мужчина.

Он был плотного телосложения, в длинной шубе, с недовольным выражением лица и надутыми щеками. В руках портфель, громоздкий, тоже надутый – под стать хозяину, но, видно, что легкий.

– Коллежский асессор Курилов, – представился он. – Судебный следователь по особо важным делам, – он обвел всех строгим взглядом, но, увидев Зверева, сразу же спросил обиженно:

– Господин статистик, вы уже тут? Дмитрий Иванович, как же вы меня опередили? Ведь должны были вместе выехать. Я вас подождал-подождал, да сам в путь двинулся.

Говорил он мягко и как-то округло, что ли?

Вот уж кого никогда не смог бы представить следователем, так этого человека. Скорее, у меня он ассоциировался с инспектором санэпидемстанции, который заявился с внезапной проверкой.

– Виктор Николаевич, так вышло, – ответил Зверев. – К моему подопечному у вас вопросы есть? – он сразу перевел беседу в нужное ему русло.

– Вопросы есть, и много, очень много, – начал следователь, но Дмитрий Иванович не дал ему закончить.

– Владимир Николаевич, помилуйте! Ребенок только что пережил нападение, едва в лесу не замерз, тут я его буквально из рук непонятного человека вырвал. А вы говорите, вопросы? – Зверев укоризненно покачал головой. – Мальчик домашнего воспитания, с рождения под присмотром, какое потрясение сейчас у него? Давайте так, я забираю ребенка в Барнаул, а вы, как дела свои здесь закончите, милости прошу к нам, на Томскую улицу. Мария Федоровна будет рада вас видеть, даже пирогов специально напечет.

Следователь расплылся в улыбке.

– Да уж непременно, непременно! Пироги вашей супруги, Дмитрий Иванович, можно любой выставке показывать, и ведь первый приз возьмут!

– Я ей передам ваши похвалы, – Зверев встал, слегка склонил голову. – Там, в Барнауле и переговорим. А сейчас позвольте откланяться.

Взяв меня за руку, он направился к выходу.

– Дмитрий Иванович, – обратился к нему, – мне тут зайти надо в одну избу. Позволите? Людям спасибо сказать хочу, что не дали в лесу замерзнуть. И друга забрать.

– Конечно, позволю, – Зверев улыбнулся, потрепал меня по волосам и спросил:

– А что без шапки-то? – и тут же вернулся к прежней теме:

– Меня с собой возьмешь? Интересно посмотреть, что за друга ты завел, – он говорил со мной снисходительно, как с маленьким, несмышленым.

С одной стороны удобно, когда ты ребенок – многочисленные «проколы» в разговоре не так бросаются в глаза, незнание элементарных вещей списывается на потрясение и потерю памяти, но с другой стороны раздражает. Я давно забыл, как это – быть ребенком.

– Тут недалеко, вон та изба, – и я махнул рукой в сторону дома Никифора.

Зверев подсадил меня в сани, забрался следом.

– Антип, голубчик, видел где остановить? – уточнил он.

– Видал, барин, – кучер тряхнул вожжами.

Во двор Никифора я едва ли не вбежал и тут же столкнулся с Настей. Она стояла у колодца с ведрами.

– Федя, а что за барин с тобой? – девочка с любопытством рассматривала Зверева.

Не стал отвечать, спросил сам:

– Никифор Нилыч дома?

– Куда б он делся? Время-то как раз к обеду. Прошу к нам, – и она поклонилась Звереву.

– Спасибо, барышня, – Дмитрий Иванович улыбнулся. – Но в другой раз. Сейчас во времени ограничены.

И пошел первым к дому. Я придержал Настю за руку.

– Настена, возьми вот, – поднял полу шубейки, выудил из кармана серебряный рубль.

– Это еще зачем? – девочка нахмурилась. – Мы тебе не за деньги помогали, а потому что так Бог велел – добро делать.

– У меня больше ничего нет, возьми на память, – попросил ее и улыбнулся.

Она смутилась, покраснела.

– Ну если только на память… – легко коснулась моей ладони, забрала рубль и спрятала куда-то в складки одежды. – Монисту сделаю.

– Лучше купи себе что-нибудь. Как будто от меня – подарок, – посоветовал ей.

Настя улыбнулась и кивнула.

Я дернул ее за косу, она шлепнула меня рукавицей и рассмеялась – звонко, переливчато.

В который раз подумал: «Хорошая девочка».

Когда я добежал до избы, Дмитрий Иванович был уже там.

Никифор и Марфа, увидев богатого господина, сначала испугались. Я их понимал, Зверев выглядел представительно, лицо у него было строгим, взгляд жестким.

– Здравствуйте, хозяева, – он слегка склонил голову в приветствии. – Подопечный мой поблагодарить вас зашел. И я к нему присоединяюсь. Спасибо, что не дали замерзнуть человеку.

– Да что ж мы, да мы ж по-христиански, – растерянно пробормотал Никифор.

– Так вы, господин хороший, чем отблагодарить-то хотите? – это Марфа не удержалась от вопроса, вот ведь натура алчная!

Ее маленькие глазки блеснули, она даже потерла руки в предвкушении выгоды.

– Да, хочу, – жестко ответил ей вместо Зверева. – Деньги украденные верни. Я предупреждал, что добрым с тобой не буду.

– Мар-ррр-фа!!! – взревел Никифор. – Я ж сказал, чтобы все выложила!

Кажется, Марфу ждет еще одна трепка. А Клима с Акимом в доме нет, кто оттаскивать будет? «Кошка скребет на свой хребет, так и Марфа», – подумал я.

Женщина кинулась к сундуку, открыла так резко, что крышка стукнулась о стену. Достала пачку украденных у Луизы ассигнаций и протянула Звереву. Тот молча покачал головой и кивнул на меня.

Я забрал деньги – Марфа разжала пальцы с трудом, физически не могла расстаться с ассигнациями.

– Никифор Нилыч, сердечно вам благодарен, – я поклонился. – Если б не вы, уже б на том свете был. Возьмите деньги, – и протянул их мужику.

– Да за што?.. Зачем?.. – растерялся Никифор. – Мы ж не за деньги, мы ж по-человечески…

– Насте на приданое, – ответил я и сунул ассигнации ему в руку.

Тут же повернулся, вышел.

Настю нашел возле будки. Она стояла, прижимая щенка к груди.

– Все, больше не увидимся? – и вздохнула, с какой-то извечной бабьей грустью.

– Кто знает, жизнь – она разная, непредсказуемая порой, – ответил ей, подавив желание погладить девочку по голове.

Поймав себя на этом, усмехнулся: порывы вполне соответствуют моему реальному возрасту: Настасье я гожусь в дедушки, а Звереву, который сейчас меня опекает, как минимум, в отцы.

– Ты говоришь непонятно, по-ученому. Я и слов-то таки не знаю… – снова вздохнула девочка и неуверенно попросила:

– Жалко щенка. Может, оставишь?

– Нет, – я взял Волчка из ее рук. – Он уже хозяина знает. Не нужны ему лишние стрессы.

– Лишние что?.. – Настины брови взлетели вверх, глаза удивленно округлились.

Я прикусил язык. Надо быть осторожнее со словами, которые появятся еще очень и очень нескоро…

Погладил Волчка, почесал за ухом. Щенок тут же ткнулся холодным носом мне в щеку, облизнул нос.

– Хорош, хорош, сказал! – рассмеялся, отстранив его от лица, и направился к саням.

Не знаю, о чем уж говорил с Никифором Зверев, подозреваю, что еще раз захотел услышать о происшествии на тракте и о том, как меня нашли. Когда он подошел к кошевке, я уже сидел внутри, откинувшись на обитый войлоком задник. Он сел рядом, подтянул полость, укутав ноги. Молчал. Я тоже не спешил начинать разговор.

Деревня осталась позади. Сани летели по укатанному тракту. Сосны стеной стояли вдоль дороги, иногда к самому тракту выдвигался молодой пихтач. Белки оранжевыми искрами мелькали в густых ветвях. Выскочил заяц и едва не попал под копыта. Тишина. Такая обычно бывает перед резкой сменой погоды.

– Буран будет, барин, – обернулся к нам кучер, будто прочитав мои мысли. – До Барнаулу можем не успеть. Я буран костьми чую, ломать начинает на погоду.

– К доктору тебе надо, Антип, – посоветовал ему Зверев и повернулся ко мне:

– Не слишком ли ты вольно распоряжаешься чужими деньгами, Федор? Там триста рублей ассигнациями. Богатой невестой Настя будет.

– Неправильный вопрос, – я устало вздохнул. – Правильно было бы спросить: откуда у гувернантки такие деньги?

– Ну и откуда же? – Дмитрий Иванович смотрел на меня с прищуром, будто пытался соединить то, что видел, и то, что помнил.

Хмыкнул: Зверев сейчас явно испытывает когнитивный диссонанс. Я не ошибся. Он, не дождавшись ответа, произнес:

– Ты сильно изменился. Федя. Когда я тебя в прошлый раз видел, ты был стеснительным ребенком, слова из тебя вытянуть не мог. Так и доложил твоему деду: умный, но очень неуверенный. Посоветовал тебя в другую среду перевести, к делу приставить. С гувернантками мальчику повзрослеть не получится. Хотя… это было два года назад, тебе тогда едва одиннадцать годов исполнилось, – он помолчал. – А что до Луизы Померло… Господи, ну и фамилия… – произнес он с тем же выражением, что и Платон Иванович сегодня утром, когда услышал французскую фамилию гувернантки. – То следователь пусть выясняет, кто ей платил и за что. Но у меня все-таки вопрос: ты-то Никифору по сути чужие деньги отдал. Не считаешь, что неправильно поступил?

– Не считаю, – я сунул руку под полость, достал из кармана сложенные вчетверо бумаги и протянул их Звереву. – Думаю, этим я все компенсирую.

Глава 7

– Да мой же ты хороший! – расцвел Зверев, развернув бумаги.

Но тут же посмотрел на меня и, видимо, наткнувшись на мой серьезный взгляд, как-то потускнел.

– Ты знаешь, что это такое? – спросил он, сворачивая завещательное распоряжение и Берг-Привилегию, и пряча за ворот крытого тулупа.

– Грамоте обучен, прочел, – ответил я, пожав плечами. – Потеряевский рудник – старое, полностью, как считается, выработанное месторождение. Верхнее, легкое золото сняли – и все. Еще со времен демидовских рудознатцев там дело с места не сдвинулось. Насколько помню, предполагались богатые руды, серьезная золотая жила. Но когда начали реальную разработку, оказалось, что жила ушла. И шума, поднятого из-за этой Берг-Привилегии, я не понимаю.

Зверев окинул меня долгим взглядом.

Наконец, тщательно подбирая слова, произнес:

– Скажи мне, кто ты? Я не узнаю тебя… Два года назад из тебя слова невозможно было вытянуть. Иван Васильевич попросил меня специально съездить в Томск, оценить твои умственные способности. Ему нашептали, что ты, вроде бы, не в себе. Сказали, что заговариваешься, нелюдимый… – он замолчал, впрочем, судя по его лицу, не ожидая ответа. – И с головой у тебя, якобы, не все в порядке. Как говорится, дурак – не дурак, и умный не такой. Вот и поехал с инспекцией.

– И как? Удачно проинспектировали? – задал вопрос и не удержался от сарказма:

– Результаты порадовали?

– Сарказм в твоем возрасте удивителен мне. Хотя… сейчас все меняется, молодежь другая пошла. Себя вспоминаю в твои годы, в Томской гимназии, тоже такой вот ершистый был… А инспекция… Тут я пожалуй, не то слово взял. Но, проинспектировал, – Зверев постарался сгладить мой резкий ответ. Или, не стал акцентировать внимание на дерзости подростка? Не знаю, однако ответил вполне благожелательно:

– Ты мне показался очень застенчивым, но вполне нормальным ребенком. О чем я и сообщил Ивану Васильевичу Рукавишникову, твоему деду. Написал большое, обстоятельное письмо. Все-таки был другом твоему отцу, что ж я, сыну своего друга не помогу?

Я должен был, наверное, промолчать. Или ответить так, чтобы соответствовать возрасту подростка, которым стал здесь, но мне было противно лицемерить. Не со Зверевым, по крайней мере. Почему-то был уверен, что Дмитрий Иванович отнесется ко мне лояльно, каким бы я не показался ему.

– Вот вы спрашиваете, кто я? Хотел бы я сам это знать… И, возможно, когда-нибудь смогу ответить на этот вопрос. А пока я – Федька Волчок, – ответил ему тем же тоном. – Но вот кто на самом деле – этого не знаю. Вы вот знаете, кто вы?

Зверев рассмеялся – открыто, громко. Он хохотал, запрокинув голову, так, что шапка свалилась. Подхватил ее с полости, нахлобучил на голову и только потом ответил:

– Кто я? Статистик, ученый, человек при своем деле. А остальное – сор, шелуха. Впрочем, как в каждом человеке. Только у одного дело на первое место выходит, а другой так с этим сором всю жизнь и носится. Но – философия это, не серьезно это все. Главное – дело делать.

– Можно задать вопрос не совсем уместный? – спросил осторожно.

– Можно, Федя, – Дмитрий Иванович все еще улыбался. – Обещаю ответить, как на духу.

– Я слышал, что вы с Александром Ульяновым вместе учились… – произнес одновременно и вопросительно, и утверждающе. – Расскажите о нем?

Улыбка на лице моего опекуна погасла, будто лампочку кто выключил.

– Ульянов… – он вздохнул. – Хороший человек был. Только не понимал, что убив убийцу, сразу же занимаешь его место… террором ничего не решить, и дело не в царе. Учился я не с ним. А дружил с Ульяновым закадычный мой товарищ с детства – Василий Осипанов. Он-то и свел меня с Александром Ульяновым и его кружком. Террористическая фракция «Народная Воля» – так они себя называли. Там неврастеник такой был – Шевырев. Он-то и подбил всех на террористический акт. На «слабо» взял. А сам в кусты. Якобы, заболел…

Он помрачнел, и я видел, что тема ему неприятна, однако Зверев продолжил:

– Меня в эти планы не посвящали, однако охранке этого не докажешь. За то, что не донес куда следует, сейчас под присмотром у жандармов, – он хмыкнул, – как неблагонадежный. Под очень тайным присмотром, – и рассмеялся. Потрепав меня по голове. – Под таким тайным, что каждый ребенок об этом знает. Впрочем, Барнаул – большая деревня.

– Мне больше нравится по-другому: «Барнаул – столица мира», – заметил я. – Но вы правы, философия – штука мутная. Вы лучше расскажите о руднике, если знаете еще что-то?

Этот вопрос очень интересовал меня. Особенно после слов ряженого жандармского поручика, когда тот произнес: «…хотел бы я знать, что на этом руднике, если за него глотки готовы перегрызть».

– Не просто же так напали на фельдъегеря. И гувернантку, которая попросила остановить сани в месте засады, тоже как свидетеля убрали не просто так. – я, скорее, размышлял вслух, чем спрашивал. – Чувствуется тщательно спланированная акция. И то, что она не увенчалась успехом для злоумышленников, скорое стечение обстоятельств. Что вы знаете о Потеряевском руднике, чего не знаю я? Почему за него идет такая жестокая битва? Если сам Рукавишников включился в борьбу, а это, согласитесь, знак.

Я работал на Потеряевском руднике – там, в своем времени. Когда был не сопливым пацаном, как сейчас, а геологом. Серьезным специалистом, который на ощупь узнает любой минерал, определит любую породу.

Потеряевский рудник – богатейшее месторождение полиметаллических руд. Из них можно извлечь много чего. Прежде всего это цинк, медь и свинец.

И золота в этой руде тоже много. Но вот как его взять – вопрос отдельный. Представьте тонкие, микроскопические прожилки золота, которые проходят по всей породе.

В советское время пытались разрабатывать, но наткнулись на технологические сложности и, не справившись, передали месторождение в государственные запасы. То есть, это золото, которое предполагалось разрабатывать, но в последнюю очередь, после более освоения более доступных месторождений.

Основная проблема переработки состояла в том, что золото закапсулировано в сульфидных минералах и плохо извлекалось традиционными методами. Это в Советском Союзе – спустя семьдесят лет от этого времени. После, уже в постсоветские времена, южнокорейский гигант «Самсунг» сунулся на Алтай с какими-то супер технологиями. И тоже сел в лужу, и тоже – на Потеряевском руднике.

А сейчас я наблюдаю, как вокруг этого рудника, который, кстати, начался со скифских копанок, поднят совершенно непонятный мне ажиотаж.

– Что ж, на серьезный вопрос – серьезный ответ, – Зверев что-то, видимо, решил для себя – дальше он говорил со мной, как с равным. – Но ответ этот ты получишь от своего деда. Он собирается приехать через пару месяцев. Я же пока могу сказать, что вопрос с этим рудником не столько в добыче золота, сколько в его местоположении. Прошел слух, что через него можно выйти в Беловодье. Хотя я в эти мифы не верю… – он помолчал и добавил:

– Но есть люди, которые душу готовы продать, чтобы завладеть этим местом.

– Уже прочувствовал, – я хмыкнул.

– Барин, все-таки буран, похоже, что темный, – оглянувшись, сообщил кучер.

– Да какой я тебе барин, Антип, – Зверев скривился, как от зубной боли. – Гони быстрее, в Сорокино переждем.

– А я с утра вам говорил, нет бы переночевали в Хмелевке, – назидательным тоном произнес кучер.

До Сорокино ехали молча. В ногах завозился Волчок. Я нырнул под полость, нащупал щенка и вытащил его на воздух. Он поскуливал.

– Есть хочет? – заметил Зверев.

– Наверное, – я пожал плечами. – А, может, на буран беспокоится. Чует.

Поглаживал щенка, всем своим видом показывал нежелание продолжать разговор. Я размышлял.

Беловодье… Миф, сказка, мечта о счастливой стране, где текут молочные реки с кисельными берегами. Где живут счастливые и справедливые люди. Где всегда солнце и счастье для всех и каждого. Так не бывает. Сколько на свете белого, столько и черного, как бы банально это не звучало. Что-то еще должно быть на Потеряевском руднике, что-то, о чем знают только посвященные. И вряд ли это дорога в Беловодье.

– Сказку хочешь? – вдруг спросил Зверев.

– Хочу, – ответил я, только из вежливости.

– Деревня такая есть в предгорьях Алтая – Потерявка. Просто так к ней не выйти, через горы только пешком, лошади по тропам не пройдут. Так вот, как-то, еще в демидовские времена жил там мужичонка один. Рудознатец. Бродил он по тем местам и вернулся домой с полным мешком золотистой охры… – он посмотрел на меня и счел нужным пояснить:

– Это руда, из которой добывают золото…

– Я знаю. Фактически, чистое золото. Примеси небольшие.

Зверев удивленно приподнял брови, но продолжил рассказ:

– Как его потом не пытали, где он нашел это золото, так и не сказал. И пороли его, и уговаривали, и награды сулили большие – ни в какую. Сказал, что если покажет место, то всем плохо будет, всему миру живому, всем людям христианским. Так и унес на тот свет свою тайну. После него будто бы и другие бывали на том заповедном месте. И тоже по мешку золотоносной руды приносили. А показать место не могли, говорили, что горные духи накажут. Потеряевский рудник где-то там, поблизости от тех заповедных мест находится, но богатств, которыми похвалялись рудознатцы, там нет и в помине. Даже намека на ту золотистую охру… Такая вот сказка.

Он замолчал. Я тоже ничего не стал говорить. Сидел и пытался вспомнить, что там археологи писали по скифским и чудским копанкам и курганам?

Ничего!.. Да елки ж ты зеленые, где та уникальная память, которой обычно «награждаются» попаданцы всех времен и народов? Почему мне-то «роялей» не отсыпали?..

Знал бы заранее, что попасть в другое время реально, проштудировал бы Википедию, да что там – наизусть бы выучил!..

Сорокино вынырнуло из леса внезапно. Небольшой городок, или, как говорили (говорят???) в моем времени, посёлок городского типа. По сути та же деревня, с несколькими двухэтажными домами местных обывателей, школой, больницей и церковью. Единственное, чем было знаменито это место – ярмарка.

Ярмарки в Сорокино проходили регулярно. Раз в месяц сюда съезжались со всего Причернского края. Приезжали даже из Барнаула купцы. Сюда же ехали из Гурьевска, с Салаира, Белово, добирались даже из дикого Аламбая. Везли пушнину, шишки, да вообще все дары тайги, меняли на муку, мясо. На этой ярмарке можно было купить или обменять все, что могло понадобиться в тайге и вообще для жизни. Торг был хорошим, поселок процветал.

К дому родителей Зверева подъехали уже по темноте. Буквально в последний момент, под вой ветра.

Темный буран, иногда его называют черным, налетает неожиданно, буквально когда минуту назад ничего не предвещало перемены погоды. Вдруг миг – и снег летит со всех сторон. Направления ветра угадать невозможно. В двух шагах ничего не видно. Попасть в темный буран на дороге – считай, пропасть. Сколько людей после него сбились с пути, сколько замерзли буквально в десятке метров от дома – не сосчитать. Даже лай собак не помогал, определить направление звука во время темного бурана нереально. Тот же собачий лай, кажется, звучит со всех сторон одновременно.