Текст книги "Федька Волчок (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Врешь поди? – урядник исподлобья уставился на меня.

– Как хотите, так и думайте, – я посмотрел ему в глаза и взгляд не отвел. – Просто знаю про камни, и все.

– И откуда, интересно знать? – спросил он, продолжая сверлить меня взглядом.

– Понятия не имею, – ответил ему.

– Ишь ты, какой, – забеспокоился вдруг бородатый Никифор. – Федька, а ну глаза в пол – нельзя так на господина урядника смотреть! Вот ведь чисто волк какой. Платон Иваныч, у него и пес – чисто волчонок. Никому не дается, сидит в санях, воет и шубейку не дает забрать. Хотели принести мальцу, чтоб оделся, так ведь не дал. И жену мою Марфу за палец тяпнул, и меня вон, – и Никифор вытянул замотанный грязной синей тряпицей палец.

– Ну до волка он, допустим, не дорос, – усмехнулся урядник. – А вот Волчок в самый раз подойдет.

Он нахмурился, но вдруг, что-то решив для себя, посмотрел на драгоценности и гаркнул:

– Афонька! Поди сюда, лентяй!

В комнату заскочил паренек, примерно того же возраста, что и Клим, но куда помельче и ниже ростом.

– Ну-ка быстро перепиши все, что здесь лежит. Каждое колечко и сережку отдельным пунктом. И что на серьгах кровь тоже отметь, – добавил он.

Никифор Нилыч побледнел. Я был уверен, что он сейчас мысленно кроет свою жадную супругу на чем свет стоит. Марфу, как только бородач выберется отсюда, наверняка ждет серьезная выволочка. Кровь на серьгах осталась после того, как она вырвала их из ушей той женщины, в лесу. А фельдшер, наверняка, даст полный отчет по состоянию больной. Насколько я понял Наталью Николаевну, в дотошности ей не откажешь, и порванные мочки ушей она точно отметит.

– Откуда кровь на серьгах? – Платон Иванович пристально глянул на Никифора.

Тот сглотнул, снова утер пот на лбу, но ответить не успел. Дверь открылась и в избу, как-то бочком протиснулся мужичок небольшого росточка, с торчащей, как у козла, бородкой. Он повернулся к иконам, перекрестился три раза, кланяясь после каждого крестного знамения.

– Ну хорош, Макарка, хорош поклоны бить, не в церкви, чай, – остановил его урядник. – Рассказывай, что нашли?

– Там ниже еще один убиенный, – быстро-быстро заговорил Макарка, согнув одну ногу в колене и почесывая ступней под коленом другой ноги. – Офицер. А ниже еще один. Хитник. Видно, как сцепившись в воду упали, так течением и протащило. А больше никого нет. Куда лошадей повели, тоже видно, следов много. Но по следам вроде человек пять их было, если на коней никто не взгромоздился. И сумку казенную распоротую, тоже обнаружили. Еще ниже по течению. Видать, офицер за нее и смерть свою принял, до последнего не давал хитникам. Так они вот прям печать даже срывать не стали, попросту и распороли ножами.

– Оружие при фельдъегере должно быть. Нашли? – уточнил урядник.

– Никак нет-с, – подобострастно глядя на урядника, ответил козлобородый мужичок. – Ни пистолета, ни ружья, ни энтелева, ни сентелева, – и вдруг, непонятно почему, расплылся в улыбке.

Урядник, хлопнув ладонью по столу, прикрикнул:

– Макарка! Говори по делу, чай не на гулянке – шутки шутить. Давай мне без прибауток.

– А что без прибауток? Погрузили в сани убиенных, хотели в больницу, к Николавне. А она не то что даже сарай не открыла, а даже и не вышла к нам. Только Нюрка к дверям подскочила, и там же, из-за двери, послала нас.

– Куда послала? – растерялся урядник.

– Да понятно куда, в известное место, – хихикнул Макарка. – Так прямо и сказала, а потом добавила: «Идите хоть лесом, хоть хоть к черту на рога».

– А вы что? – продолжал «допрос» урядник.

– А мы что? Где мы ей черта будем искать? И в лес не с руки, ить с лесу как раз в аккурат и привезли. Мы с мужиками подумали, да в церковь и поехали. Отцу Иакову сказали, что пока не заберут в город или в Сорокино, или тута у нас не похоронют, пусть у него покойники полежат. Так батюшка сказал, что отпоет, как полагается, и молиться за них будет.

Он опять умолк.

– А вы что? – поторопил его урядник.

– А мы спросили, можно ли этого окаянного грешника отпевать в церкви, рядом с честными христианами, – ответил Макарка.

– А он? – Платон Иванович потихоньку закипал.

– А он сказал, что не нам судить о том, и что Господь сам разберется, кто грешник, а кто нет, – и мужичонка, повернувшись к иконам, еще раз перекрестился.

– Ладно, с этим понятно, – урядник вздохнул. – Другое поручение исполнили?

– Так точно, господин урядник! Отправили Петруху-мелкого, который Симоновых младший, с экстакфектом. Чтоб господину становому сообщил, а тот бы по телеграфу в Барнаул экстакфекту передал.

– Эстафету, дубина, – поправил его урядник. – Если слово нравится, так хоть говори его правильно.

– Нравится, так мне эдак-то ведь лучше и нравится. Красивше получается: эк-стак-фек-тный! – радостно пояснил Макарка.

– Иди уже, – махнул рукой Платон Иванович, – как Петруха Симонов с Сорокино обернется, чтоб сразу ко мне.

– Понял! – и Макар попытался щелкнуть пятками в подшитых пимах, но не удержал равновесия и, звезданувшись затылком о дверь, вывалился в сени.

– Скоморох, – сморщился Никифор. – И как такого старостой-то выбрали? Мы по прошлом годе на ярмарке были, там такие в цирке клоунами работают. Вот так же кривляются. Тьфу!

– Ну Никифор Нилыч, у нас тут народ другой. Тут старостой больше того выбирают, у кого язык хорошо подвешен, и кому на хозяйстве делать особо нечего. Справные мужики-то работой все заняты. А на Макара ты не тьфукай, тебе здесь жить, и не дай Бог что случись, к нему же и бежать придется, – предупредил Никифора урядник. – И не смотри на его ужимки, так-то Макарка поумнее нас с тобой будет. Ладно, – взгляд урядника снова уперся в меня. – Что ж, Федька Волчок, определяю тебя к Никифору. Поживешь у него, пока разберемся, кто ты таков и что ты видел. Господи, хоть бы барышня та очухалась, рассказала бы, что да как там на дороге случилось. Дай Бог, Наталья Николаевна не даст ей представиться.

– Так мы это, можем идти? – обрадовался Никифор, вскакивая на ноги.

– Идите, но никуда из села. Приедет следователь с Барнаула, надо будет показания дать, – разрешил Платон Иванович. – Мальца забирай, под твоей опекой пока поживет.

Тут распахнулась дверь и на пороге появился здоровенный, зверообразный мужик в дохе, треухе и унтах. Из-за плеча виднелся ствол берданки.

– Платон, охотники за горбунами собрались. Тебя ждем или сами управимся?

Глава 3

Охотники собрались перед съезжей избой. С ними собаки, в основном сибирские лайки – низкорослые, но с очень широкой грудью и мощными лапами. Такая в прыжке волка с ног сбивает.

В снег были воткнуты лыжи. Я когда-то ходил на таких. Широкие, подбитые мехом росомахи, в них пройти по любому снегу на раз, и при стрельбе назад не скользят из-за отдачи. Единственное неудобство – для меня, по крайней мере – на них ходят без палок.

– Мужики, вы мне хоть одного ирода живьем привезите, – зычно, перекрикивая собачий лай, гаркнул урядник. – Допросить надо!

– Ты с нами, Платон? – крикнул в ответ кто-то из охотников.

– Василий, с меня в лесу толку мало, только тормозить вас буду, – Платон Иванович спустился с крыльца, хлопнул по плечу одного охотника, другого, пожал руки еще нескольким.

– Ну с Богом, с Богом, – и он перекрестил их.

Всего охотников было шестеро. Но если бы сейчас делали ставки, я бы поставил на них. Беглые каторжники и ссыльные в лесу против сибиряков, с детства промышлявших охотой, долго не продержатся. Выследят и загонят, как диких зверей.

– А если по тракту на Гурьевск, не скрываясь, пошли? На лошадях, верхами? – задал вопрос Макарка, который вертелся тут же.

– Ты ж сам гонца отправил, телеграфируют из Сорокино, оттуда дальше. В Гурьевске их наверняка уже ждут. Горную стражу поднимут.

Я вслед за Никифором и его сыном прошел мимо группы охотников. Мы вышли на главную деревенскую улицу. Дома по обе стороны, в основном справные, зажиточные.

– Батя, а что за горбуны, на которых охотники идут? – спросил Клим, как только мы немного отошли от собравшихся у съезжей избы людей.

– Здесь беглых каторжан хитниками зовут. Они в банды сбиваются и на дорогах да и в селах, какие поменьше, бесчинствуют. А горбунами – это местные так их окрестили. Они с мешками за спиной обычно ходят. Все, что есть, с собой несут, – объяснил сын Никифор. – А мешок тот на горб похож. Здесь, на Алтае, да и вообще в Сибири, как ведь принято? Если человек один идет, или не один даже, но по доброму, к хозяевам с поклоном, то и накормят, и напоят, и обогреют. Всем, чем могут – помогут. А эти супостаты, которые бесчинствуют, тут их как зверье дикое отстреливают. Люди здесь суровые, а начальство далеко и его мало…

Я поскользнулся и Клим тут же подхватил меня, не дав упасть на мерзлую, накатанную дорогу.

– Держись за руку, малец, – сказал он, по-доброму улыбнувшись.

– Я сам, – ответил ему.

– Ветер-то какой, злющий, – Клим передернул плечами. – И тулуп не спасает. Малец, иди на руки, поди задрог? Так-то я тебя хоть чутка тулупом прикрою.

– Мне не холодно, – ответил Климу и удивился, поняв, что это действительно так.

– И ветер тебя не дерет? – не унимался парень.

– Хиус здесь обычное дело, – я пожал плечами.

– Что за хиус? – уточнил Клим.

– Хиус – так в Сибири называют северный ветер, часто не очень сильный, но продирающий до костей, – ответил парню.

И тут же подумал, что целый день, с самого утра в рубахе и шали из козьего пуха, которую мне выделила вот совсем недавно Наталья Николаевна, а чувствую себя вполне комфортно. Только сейчас, когда подул хиус, начал немного зябнуть.

Наконец, Никифор остановился и помахал рукой.

Тут же открылась калитка в высоком заборе, и навстречу вышел парень, лет на пять постарше Клима, но глядя на него, не перепутаешь, кто чей родственник.

– Батя, уж думал не дождемся вас, – сказал он. – Баньку уж третий раз подтапливаю.

– Да, погреться бы не мешало, – вздохнул Никифор и прошел за сыном во двор.

Я огляделся. Возле забора коновязь и колода для воды. Тут же колодезный сруб. От сараев, где была и конюшня, доносилось ржание.

Изба Никифора, которую купил для него старший сын, оказалась крепким крестовым домом. В Сибири такие дома называли круглыми. Четыре комнаты крестом вокруг печи, большие, просторные сени.

Никифор с сыновьями прошли к конюшне, дальше заглянули в курятник, потом Никифор проверил сеновал и другие хозяйственные постройки. Я следовал за ними.

Когда шли к сеням мимо конюшни и сараев, услышал тявканье. Подбежал, открыл тяжелую воротину, подумав, что раньше бы такую пинком распахнул, а теперь еле сдвинул с места, и забежал внутрь. Сани стояли ближе к выходу. За ними телега. Никифор, видно, не бедный мужик, если может позволить себе такой «гараж».

В санях, все так же на моей шубейке, лежал щенок. Увидев меня, он подскочил, запрыгал, маленький серый хвостик завертелся пропеллером.

– А х ты, бедолага, – я поднял его, прижал к груди, другой рукой подхватил шубейку.

Когда вышел из сарая, сразу наткнулся на Настю.

– Вот ты где! – воскликнула девчонка. – А тятенька тебя потерял. Можно поглажу?

Я кивнул.

– Хороший какой, прямо как шарик пушистый, – заворковала она над щенком. – А серенький, как волчок!

– Пусть будет Волчком, – я улыбнулся. – Хорошее имя.

– Пошли, там будка есть. Мы-то собакой еще не обзавелись, пустая пока, – она юркнула в сарай и вышла оттуда с охапкой соломы с саней.

Прошел за девочкой. Она сунула в будку сено, положил щенка, отдал ему половинку сушки, припрятанную в кармане. Уже хотел подняться, но оперся ладонью на шубейку, которую перед этим бросил на снег. Ощутил под рукой что-то твердое.

– Ты иди, Настя, я еще до отхожего места сбегаю, – сказал девочке.

– Не заблудись смотри, – прыснула она. – Там за сараями нужник.

И убежала, мотнув подолом цветастого сарафана.

Я быстро и методично проверил карманы шубейки, прощупал полы. Действительно, что-то зашито в подклад. Но сейчас распороть нечем. Ладно, оставлю здесь. Вряд ли ее уже можно привести в порядок: один рукав оторван, спина тоже в рваных дырах. Но в мороз хоть какая-то одежа. Потом заберу.

Сунул шубейку в будку, сверху устроил щенка. Тот рыкнул, не выпуская из зубов огрызок сушки.

Вряд ли кто-то полезет в собачью конуру специально. Сейчас нести в дом, где хозяйничает Марфа с ее загребущими руками, что бы там ни было в шубейке спрятано, совсем не стоит.

Прошел к сеням – большие, просторные. Скорее всего, в теплое время их используют как летнюю кухню. Тут стояли два длинных стола, лавка, дальше лари для зерна. У дальней стене на железном крюке, вбитом в потолок, висел кусок свиного бока. Видно, Аким позаботился, сделал запас.

Сбил снег, снял сапоги и вошел в дом. Меня сразу обдало теплом. Прошел к печи, сунул мокрую обувь в подпечье, чтобы просохла, сверху на голенища положил мокрые насквозь вязаные носки. Подошел к огню, весело плясавшему в поду, вытянул руки.

– На вот, – ко мне подошла Настя, протянула старые, много раз штопанные порты и серую домотканую рубаху, бросила рядом со мной старые растоптанные пимы, с обрезанными голенищами, много раз штопанные. – Это Климкино старое. Сними одежу, мокрый весь. Еще лихоманки тебе не хватало. Иди там, на лежанке разоблакайся. Я уже задергушку повесила, не бойся, никто подсматривать не будет. Да, ноги о дерюжку протри, только полы намыла.

Послушно пошаркал пятками о кусок домотканого половика и обошел печь. Наступил на маленькую скамеечку, потом на приступок печи и запрыгнул на лежанку. Одеял не было, лежанка застелена дерюжками, но печь теплая, так и манило вытянуться и заснуть. Быстро переоделся.

Свою одежду на всякий случай проверил – может тоже что зашито, как в шубейке. Но в карманах нашел только серебряный рубль и два полтинника. По нынешним временам это хорошие деньги для мальчишки. Хотя, учитывая качество ткани и то, как пошита одежда, думаю, что мальчику давали на карманные расходы суммы и побольше. Кем ни был этот Федор-Теодор, родители его не бедные люди.

Аккуратно сложил одежду стопкой. Шаль, которой меня повязала фельдшер, положил отдельно, надо будет вернуть Наталье Николаевне. Теперь я ничем не отличаюсь от деревенских детей, серая рубаха, порты из грубой ткани, больше похожей на мешковину. Подпоясался кушаком. Деньги сунул в карман штанов.

– Ты там как? Все? Давай одежу. Сейчас пойду в баню мыться, заодно состирну, – сказала Настя и засунула руку за занавеску. Я отдернул ткань, подал ей свои штаны и рубаху, и спрыгнул вниз.

– Ишь что удумала, в прачки к оборванцу? – в комнату вошла Марфа.

– Без тебя разберусь, – огрызнулась девчонка и, демонстративно фыркнув, выскочила из дома.

– А ты марш на печь! – прикрикнула на меня Марфа. – Не путайся под ногами.

Не стал спорить. Мне самому хотелось побыть в одиночестве, обдумать сложившуюся ситуацию и решить, что делать дальше.

Я снова влез на печь, задернул занавеску. Услышал, как Марфа шебуршит у сундука, который стоял у противоположной стены. Отодвинул край задергушки, но рассмотреть ничего не смог, только широкую юбку на необъятном заду женщины, склонившейся к сундуку. Но она тут же выпрямилась, со стоном растерла поясницу и, со стуком захлопнув крышку, бухнулась на сундук. В руках Марфа держала кожаную папку с золотым тиснением. Она погладила пальцами по золотым завитушкам, расстегнула латунную застежку, но посмотреть, что внутри, не успела – вошел Никифор.

– Что там у тебя? – грозно спросил он.

– Да так, мелочишка… там подобрала… – заюлила Марфа, испуганно глядя на мужа.

Она завела руку за спину и я успел заметить, как несколько листов бумаги упали за сундук.

Никифор подскочил к жене, вырвал папку у нее из рук.

– Ты нас угробить решила окончательно? – закричал он и прошел к печи.

– Никифор, куда в огонь? Кожа-то дорогая! – заверещала Марфа. – Может куда приспособлю. Да хоть валенки подошью!

– Вот погубит нас жадность твоя бабья, да дурья, – голос Никифора был тихим, но таким, что Марфа побледнела. – А ну пошли, поговорим.

И он, грубо схватив жену за локоть, поволок ее в комнату.

Марфа что-то заверещала, но я не слушал. Ужом соскользнул с печи, просунул руку за сундук – благо, тот стоял не вплотную, и тонкая мальчишеская рука пролезла в щель между стенкой сундука и стеной. Достав бумаги, тут же сунул их под рубахой. Едва успел спрятать, как в сенях загремело. Открылась дверь и вошли сыновья Никифора.

– Хорошо как! – Клим прошел к печи, протянул руки к огню. – Уже домом даже пахнет, Акимка. Будто век тут в доме живем, и не скажешь, что полгода почитай пустой стоял.

– Так я смотрел за домом, а неделю до вашего приезда топил, – ответил брату Аким.

Следом появилась Настя.

– Баню упустили, – сердито проворчала она.

Сняв шубейку, девочка кинула ее на сундук, тот самый, напротив печи, и юркнула в комнату, но тут же выскочила назад. Всплеснув ладошками, крикнула:

– Сейчас тятя Марфу прибьет!

– А что она молчит? – удивился Клим, не поверив младшей сестре. – Она ж по каждому пустяку орет дурниной?

– Так он ее придушил натурально! – воскликнула Настя.

Она кинулась в комнату, Аким с Климом за ней.

– Батя, да што ты удумал! – это возглас Клима.

– Прибьешь ведь дуру! – а это уже крикнул Аким, у него голос порезче.

– Тятенька, не надо, не надо, – причитала за занавесками Настя.

Я сидел на сундуке. Семейная свара мне неинтересна. «Свои дерутся – чужие не лезь», – это даже не правило, это закон. Из правил бывают исключения, а из законов – нет.

Никифор вывели, поддерживая под руки. Он прижал ладонь к правой стороне груди, лицо было красным.

– Доведет до греха, – вздохнул он, опускаясь на лавку. – И в гроб натурально загонит. Настька, ты права, надо было на Акулине жениться. Бог с ними, с семью ее детьми, прокормил бы. Польстился на Марфины телеса, как вьюноша, иех! – он сплюнул.

Марфа вышла из комнаты растрепанной, косынка сбилась на бок, жидкая косица выбилась из-под узла. Она вытерла заплаканное лицо и, изобразив на лице покорность, елейным тоном произнесла:

– Никифор Нилыч, в баню-то пойдешь? Темняет уже.

– Какая баня, упустили баню. Третьим паром, что ли, идти? А ты смотри у меня! – он погрозил супруге кулаком. – Если узнаю, что еще что-то припрятала, вожжами в конюшне отхожу так, что сесть не сможешь.

– Как на духу, Никифор, ничего больше! Ту шутку-то я у кошевки подобрала, в стороне валялась. Ну и подумала, что хорошей коже пропадать, на задники валенкам пойдет, – затараторила, оправдываясь, Марфа и тут же сменила тему:

– Давайте за стол, пока вы в съезжей избе маялись, я уж и картошки наварила, и шкварок нажарила.

Голос Марфы был хриплым, она то и дело покашливала. На шее синяки от пальцев мужа. Действительно, не войди Настя в комнату, снова бы все оказались у урядника на съезжей. Никифор – спокойный, терпеливый человек, беззлобный даже. Таких людей сложно довести, но если получается, то действительно, убить могут.

Настя суетилась у стола, сыновья сели рядом с Никифором.

Я наблюдал. Хотя роль наблюдателя мне уже изрядно поднадоела, пока не видел своего места ни в этой семье, ни в этом мире.

Настроение у всех испортилось, радость, что приехали на новое место, как-то погасла и в Никифоре, и в его сыновьях. Только Настя весело щебетала, расставляя на столе глубокие миски с кислыми щами:

– Вот невестке-то спасибо, и щей к нашему приезду наварила, и хлеба напекла.

– Малец, давай к столу, вечерять будем, – позвал меня Никифор. – Чего сидишь там, как не родной?

Я прошел к столу, сел на крепкий деревянный стул с высокой спинкой и посмотрел на тарелку, почти до краев полную щей, с кусками обжаренного сала сверху и сказал:

– Пойду собаку покормлю.

– Иди, но добавки потом не проси… – начала, было, Марфа, но Никифор хлопнул ладонью по столу:

– Тебя что, жена, совсем ничто не учит? – И уже мне:

– Ты, Федька, давай сам поешь. Потом объедки Настасья соберет. Отнесешь псу. А ты, Марфа, одумайся, сказал, одумайся! – и он стукнул по столу деревянной ложкой.

Женщина умолкла, зло зыркнув на меня.

Ужин немудреный, кроме щей на столе стояла большая миска с вареным картофелем, политым свиным жиром со шкварками, миска квашеной капусты. В миске отдельно лежали тонкие кусочки сала, видно, строгали с замерзшего шмата. Рядом каравай белого хлеба.

– Ничего себе. Хлеб белый! – восхищенно воскликнул Клим. – Едим, как в праздник.

– Привыкай, брат, это Алтай, – усмехнулся Аким. – Здесь рожь не очень хорошо родит, зато пшеница всегда знатная. Вот и едят белый хлебушек, и не бедствуют.

Клим положил на кусок несколько ломтиков сала, откусил и тут же схватил ложку. Но, опомнившись, замер и подождал, пока Никифор начнет есть. По деревенскому обычаю раньше старшего нельзя приступать к еде.

Никифор зачерпнул ложку щей, отправил в рот, крякнул от удовольствия, за ним остальные. Я в том числе. Щи показались мне верхом кулинарного искусства. Голод – лучшая приправа к любому блюду.

Картофель накладывала Марфа – в опустевшие тарелки. Мне Марфа положила четыре маленьких клубня, сверху плеснула ложку топленого свиного жира. Несколько шкварок сиротливо упали на картошку.

– Тетка Марфа, ты как от сердца оторвала, – заметил Клим, заглянув в мою тарелку. – Добавь еще мальцу. Весь день голодным был.

Марфа нехотя добавила еще пару картофелин.

Ели чинно, за столом было тихо. Даже Настасья молчала, не отпускала в адрес мачехи шпильки, не задирала старших братьев. Видимо, тоже устала после долгой дороги.

Разговоры начались за чаем. Чай… точнее, заваренный кипятком травяной сбор, был ароматным и вкусным. Зверобой, чабрец, иван-чай и еще, кажется, ромашка.

– Хорош, чаек, – крякнул Никифор Нилыч.

– Это жена моя, Сонюшка, у местной травницы купила. А летом, сказала, сама заготовками займется, – ответил Аким и расцвел – видно, что жену любит. – Она сама хотела дойти, встретить вас, да дочку без титьки надолго не оставишь. А с собой не возьмешь, еще рано, сглазить могут.

– Как внучку-то окрестили? – спросил Никифор. – Эт надо же – дедом стал!

– Евдокией, – ответил ему старший сын. – Дусенькой.

– Аким, брательник, – Клим отпил из кружки и продолжил:

– Смотрю вот, места здесь странные, и люди непонятные. Я с хитниками не разобрался, тут уж горбуны какие-то. И местные жители говорят быстро, как будто ругаются. Я пока слово сказать соберусь, у них разговор уж кончился, а я и половины не понял, – пожаловался Клим.

– Привыкай. Я тоже сначала половины не понимал, потом попривык. А что до хитников – так то каторжники беглые. Их если ловят, на месте стреляют либо вешают. Распоряжения на счет этого нет, но не запрещают, хотя и не потакают. Их столько по тракту развелось, что уж и ездить опасно. А горная стража не шибко большая. Да и стражникам не поспеть везде, их мало. В Змеиногорске батальон стоит, и в Барнауле – и все поди, – Аким протянул кружку мачехе. – Тетка Марфа, плесни еще чая.

– Ишь ты, чаю ему. Чаевничают только богатые люди. А ты тут, смотрю, забогател? – и она отодвинула в сторону большой чайник.

– Марфа, ну что ж ты совсем уже от жадности умом двинулась? – Никифор нахмурился. – Аким сбор принес, и ты ему же и пожалела кипятка с травой?

И он укоризненно покачал головой.

Марфа налила чаю, сунула кружку Акиму. Тот взял и поблагодарил мачеху. Парни, как я видел, пошли в отца. Что Клим, что Аким были беззлобными, открытыми людьми.

– Так вот, тут я по-первости путался. Ну ладно, хитники, горбуны… Еще староверы, отдельными селами живут, с ними все понятно. А есть еще какие-то дырники. Еще тут про старых людей рассказывали. Так и не понял, кто такие. Говорят, чудь какая-то, темный народ, – продолжал «просвещать» брата Аким, – никто их не видел, но все боятся.

– Чудь… это чудины? – уточнил Клим.

– Нет, чудинов я видел. Они тут неподалеку живут от Хмелевки, аж целых два села. Сережиха и Лебедиха. Так там русских, почитай что, и нет. Они себя эстонцами кличут. Эсти по-ихнему, – ответил Аким, и повернулся к отцу.

– Что думаешь, батя? Не жалеешь о переезде? – спросил он.

– А чего жалеть-то? У нас, в Нижнедевицке, земли почитай нет, вся поделена. Да и та не родит. Ты по земле расскажи что тут? – попросил он сына.

– Да я ж рассказывал, батя, – напомнил отцу Аким.

– А ты еще раз расскажи, не переломишься, – построжился Никифор.

– Ты же с урядником сегодня встречался, не поговорил по земле? – продолжал удивляться старший сын.

– Так там все больше про убийство фельдъегеря разговор шел. Про бумаги, да этого вот, Волчка, – и он кивнул в мою сторону.

– Так вот, про землю. Земли здесь кабинетские, – начал Аким. – Да ты сам знаешь. Черноземы такие, что оглоблю воткни – листья пустит. Участок я присмотрел, завтра с тобой еще вместе глянем. Как снег стает, из Сорокино землемер приедет, за тобой закрепит и бумагу тебе на руки дадут.

– Какую бумагу? – одновременно воскликнули Никифор и Клим.

– А такую. Запись в анбарной книге в Сорокино сделают и вам бумагу дадут, с гербом и с печатями, что вы-де арендуете землю у кабинета Его Императорского Величества. Здесь барской земли нет, здесь вся земля государева. Потому и переселяют народ из Рассеи. Подъемные даже дают на первое время. Чтоб, лошадей, значит купить, плуги, сохи…

Настя тем временем убрала со стола пустые тарелки, стерла со стола крошки. Потом дернула меня за рукав.

– Пошли, я там твоему псу похлебки плеснула и хлеба покрошила. Покорми, а то сидит бедный, голодный, плачет наверное

Я встал. Поблагодарил за хлеб-соль. Вышел из-за стола.

Мужчины, увлеченные разговором, не обратили на меня внимания, лишь Марфа «одарила» очередным злобным взглядом.

У дверей сунул ноги в чуни.

Настя подскочила ко мне, открыла дверь и вышла следом в сени. Сунула мне в руки миску с объедками.

– Ты, Федя, тятеньку не бойся, он добрый, – быстро зашептала она. – Это Марфа все. Она святого до мордобития доведет… – вздохнула и тут же, будто отогнав неприятные мысли, улыбнулась, переключаясь на насущные вопросы:

– Там у будки миска стоит старая, туда из миски вылей. И приходи сразу, я тебе еще налью. Если не наелся.

И чмокнула меня в щеку.

Хорошая девочка.

Я быстро прошел к будке. Щенок выбежал мне навстречу, видимо, учуял еду. Вылил суп в миску у будки, и он тут же кинулся есть – жадно, не зная меры, как едят только щенки.

Я не торопился возвращаться в дом. Достал из-за пояса бумаги. На одном листе писарским почерком написано: «Завещательное распоряжение» и дальше длинный текст с ятями. А вот второй заинтересовал больше. Типографским способом оттиснуто «Берг-Привилегия». Я быстро прочел и сунул бумаги в будку, спрятав сначала под сено, сверху накрыл шубейкой.

Щенок вернулся в будку и, повизгивая, тыкался мне в ладони, выпрашивая ласку. Я погладил его, потрепал за ушами.

– Сторож из тебя еще мелкий, но другого нет, – сказал ему, устраивая пса поудобнее.

Вспомнил про предмет, зашитый в шубейке. Осмотрелся, заметил неподалеку ржавый гвоздь.

Подобрал, вспорол острием шов, достал из-за подкладки завернутый в холщовую ткань и перевязанный крест-накрест плоский предмет. Узел залит воском и на воске смазанный оттиск печати. Отковырнул печать, но развязать пропитанный воском узел не получилось. Холщовую тряпку разорвать тоже силенок не хватило. Надо что-то делать с телом этого пацана, уж больно хлипкий. Хотя бы физкультурой заняться, что ли?

Сунул в карман. Разберусь потом.