Текст книги "Федька Волчок (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

На ночлег устроились в доме управляющего, который стоял несколько в стороне от основных построек поселка.

В доме была кровать и лежанка на печи. Дом стопкой, две комнаты, печь топкой на одну комнату, лежанка в другой. За деревянной перегородкой. В этой же комнате кровать.

Рукавишников развернул один их свертков, который ему подал приказчик, установил в красном углу икону – старого письма, скорее больше похожую на темную доску с редкими вкраплениями краски. Повесил лампадку и затеплил ее. Маленький огонек осветил лик Спасителя, почти незаметный при прямом свете.

Приказчик суетился тут же. Перестелил постель, принес из пролетки не только простыни и остальное, но и одеяла, подушки, полотенца. В любых поездках старый Рукавишников пользовался только своими вещами. Ему даже в ресторанах еду подавали в его личной посуде, из которой больше никто не ел. Что уж говорить о ночлеге?

– Анисим. Ты там, в комнате, на лавке спать падай, – Рукавишников оглушительно зевнул, прикрыв рукой рот.

– Барин, да я уж лучше в пролетке, – Анисим перепугался, а я удивился – что такого страшного в предложении переночевать в другой комнате? Тем более, что слуга рядом должен быть, мало ли что старику ночью понадобится?

Приказчик как-то бочком добрался до двери и, приоткрыв ее, покинул дом. Заметил. Что когда он уходил, глаза его бегали, но на лице было выражение примерно такое, какое бывает у человека, избежавшего большой беды.

Странное поведение Анисима стало понятным буквально спустя пару минут. Дед улегся в кровать и, только прикоснувшись к подушке щекой, тут же уснул. Как он храпит, оказывается! Его храп по громкости мог бы поспорить с его басом.

Я вертелся на лежанке, натягивал на голову одеяло, затыкал уши подушкой. Бесполезно! От храпа дрожали стекла в окнах и, кажется, дребезжали столовые приборы на столе.

Только начинал проваливаться в дрему, как громкий взрык из глотки моего пожилого родственника вырывал меня из объятий сна. Я взял одеяло, вышел на крыльцо и сел на ступенях. Одеяло накинул сверху, закутался в него. Но храп был слышен и через закрытые двери.

Небо было чистым, воздух прозрачным, и звезды казались драгоценными камнями, какие-то по-особому крупные, и нереально близкие.

Думал о своей сегодняшней находке. Что такое золотая охра на самом деле? В первую очередь, это дисперсное золото. Тут нужно различать: есть охра золотистая – это, собственно, глина, с примесью алюмосиликатов и какого-то желтого красителя. Да хоть тех же оксидов или гидрооксидов железа, грубо говоря, ржавчина. Но, в сочетании с глиной эта ржавчина дает стойкий золотистый цвет, почему ее и путают часто с золотом.

А вот золотая охра – это, скорее всего, золотая обманка – или, как еще ее называют, кошачье золото. Это тонкие, мелкодисперсные чешуйки слюды. Именно они придают этот золотой блеск другим минералам, присутствующим в «золотой» пыли. Бывают очень редкие виды золотой обманки – так называемые теллуриды, по сути соединения золота с теллуром. Иначе этот минерал еще называют «золото дураков». В годы золотой лихорадки в Калифорнии теллурит использовали для мощения дорого, просто выбрасывали в отвалы. И только спустя много лет, когда провели серьезные исследования, выяснили, что это ценнейший минерал и сырье для получения того же золота.

Что именно нашел я? Пока не знаю, это будет известно по итогу лабораторных исследований. Может ли быть та пыль настоящим золотом? Чтобы вот так – по щиколотку на земле и со скал ручьями и водопадами? Сомнительно. Если это вообще не галлюцинация, к чему я до сих пор склоняюсь, не смотря на полный карман этой пыли.

Но если это все-таки мне не привиделось, и то, что я видел, действительно золотая пыль, то тогда возникает вопрос: где я был? И что стало источником такого количества этого благородного металла?

Ответа у меня не было, но профессиональный зуд не отпускал. Черт бы побрал эти тринадцать лет, это, пусть уже и не такое слабое, но все еще детское тело. Будь я в своем прежнем облике, плюнул бы на все и пошел бы в одиночку в копи, только бы разобраться с этим, разгадать загадку.

Больше всего золотая пыль походила на отходы какого-то серьезного производства, но… Учитывая, что на дворе тысяча восемьсот девяносто девятый год, и то, что я был в старых копях, заброшенных сто лет назад, если не больше. Да, почти сто лет назад, в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого веков, во время своеобразной «оптимизации», затеянной на кабинетских заводах и рудниках. А ведь именно эти копи соединяются с еще более старыми, происхождения и владельцев которых определить никто не может. Говорят разное – чудь белоглазая, и копи чудские.

Чудь белоглазая – это своего рода сибирская альтернатива гномам, привычным по европейской мифологии. Как чудь выглядит, кто эти люди на самом деле и люди ли они – много вопросов и ни одного конкретного ответа. В моей прошлой жизни я специально интересовался этим вопросом. Удалось выяснить, что данная народность упоминается только в старых алтайских и уральских легендах и сказках. Та же хозяйка Медной горы у Бажова написана по мотивам таких вот легенд о чуди, которая ушла под землю.

На Алтае был еще вариант легенды, на мой взгляд, очень красивый. На Алтае не часто, но иногда можно увидеть березу с черной корой. Старики говорят, раньше здесь только такая береза и была. И чудь жила рядом с черными березами. Но вдруг стали появляться березы с белыми стволами. Сначала немного, но с каждым годом их становилось все больше и больше. Скоро по всему Алтаю выросли светлые, будто прозрачные березовые леса и околки. А черной березы становилось все меньше и меньше. И тогда чудь поняла, что русские люди пришли на их землю и уже не уйдут никогда. Не стали воевать за свою землю, просто ушли. Но ушли странно. Закрылись в землянках, замуровали входы, и сгинули, будто никогда и не было этого народа. Якобы подземными ходами в новую землю перебрались… Вот только ходов тех никто не нашел, но старики – кстати, я сам это замечал много раз во время экспедиций по Алтаю – крестились и читали оберегающую молитву, стоило им увидеть березу с черной корой. Еще слышал, что будто рядом с такой березой обязательно есть проход в земли чуди…

Единственная примета народа чуди – это цвет глаз. Глаза у них светло-голубые, настолько светлые, что сливались бы с белками глаз, если бы не серый ободок по краю радужки. Такие же, как у меня сейчас…

Археологические раскопки в этом районе, насколько я помню по своей прошлой жизни, практически не велись. Были некие могильники, относящиеся к скифскому времени, но они остались не тронутыми.

Так же при Союзе была найдена крепость Курее-Таш – стены прямоугольником, высотой примерно в два метра, что перекрывают перевал, ведущий в долину Чарыша. Ее тоже не стали трогать, сказали, что это естественное образование. Мол, камни сами выложились таким образом. По местной легенде, крепость эту обновил Амурсана, последний хан Джунгарии. И служила она для того, чтобы остановить наступление китайских войск. Но расположение этих укреплений совершенно в другой стороне от направления движения китайских войск удивляло, тем более, что китайцы сюда никогда не совались, не смотря на то, что этот район был спорным в конце восемнадцатого века. Но – легенда на то и легенда, чтобы удивлять, не давая пищи уму…

Волчок, сидевший неподалеку, лениво подошел ко мне, сел рядом. Я обнял его и, незаметно для себя, задремал.

Проснулся утром от шума. Казаки переговаривались, умываясь у ручья, громко хохотали над шутками, подначивали друг друга. Потянуло дымом костров. Слышались стук топора и визжание пил. Я зевнул, сбросил одеяло на крыльцо и потянулся – до хруста в суставах. Сбегал до ручья, напился ледяной, до ломоты зубов, воды, умылся.

Когда вернулся к дому управляющего, меня там ждал Зверев. Он поднял с крыльца одеяло, сложил его.

– Ну как, удалось уснуть? – с улыбкой на лице, поинтересовался он.

– Могли бы предупредить, – проворчал я.

– Предупреждаю: не вздумай сказать Ивану Васильевичу, что он храпит так, что стены трясутся. Обидится, – Дмитрий Иванович подмигнул мне. – Буди деда и приходите завтракать. Анисим уже на стол собрал.

Он сунул мне одеяло и, прислушавшись к богатырскому храпу Рукавишникова, рассмеялся.

– Веселая у тебя была ночка, Федя. Сочувствую, – сказал он и пошел прочь, к конторскому дому.

Я вошел в избу, хлопнув дверью громче, чем следовало. Храп тут же прекратился.

Прошел в комнату, положил одеяло на лежанку печи. Дед на меня не обратил внимания, он стоял у иконы и молился, тихо шевеля губами. Иногда накладывал на себя знамение – двумя перстами, как все, кто придерживался старой веры.

– Пойдемте, молодой барин, – тихонько сказал Анисим, дергая меня за рукав. – Иван Васильевич долго молиться будет, час, а то и больше, – сообщил он.

Я вышел из избы.

– Анисим, собаку покормить бы, есть что? – спросил приказчика.

– Собака ваша уже покормилась с утра, – сообщил Анисим. – Только солнце показалось, прибежал, морда в крови, облизывается, а в шерсти перья. То ли куропатками позавтракал, то ли еще какой живностью. Так что не переживайте за своего пса, он голодным не останется и вас еще накормит. Я молочка дам, в Тигереке вчера купил, налейте миску.

Молоко собакам давать не стоит, нарушение микрофлоры обеспечено. Как минимум – газы. Это я по своей бывшей собаке хорошо помню, пес у меня был не такой серьезный, обычная мелкая дворняга с «оригинальной» кличкой Тузик. Этот хитрец, стоило только ему увидеть пакет молока в моих руках, начинал трястись, выпрашивать, скулить. Я обычно не давал ему молочные продукты, но иногда не выдерживал, наливал немного в миску. Потом невозможно было находиться с ним не то что, в одной комнате – в одной квартире.

– Анисим, а яйца сырые у тебя в запасах есть? – спросил приказчика.

– Конечно, Федор Владимирович, – и приказчик, поклонившись, побежал ко второй пролетке.

Вернулся с миской, в которую уже разбил четыре яйца.

– Многовато, – заметил я. – Собаке одно сырое яйцо в неделю дать – и будет достаточно.

– Такая собака гнездо разорит и съест столько, сколько ей надо, и никого не спросит, – отмел мои возражения Анисим.

Не стал с ним спорить, поставил миску Волчку и направился к конторскому дому.

Зверев был тут, сидел на лавке, листал тетради с конторскими записями и хмурился.

Длинный стол, за которым ныне арестованный приказчик принимал посетителей и вел расчеты, был отмыт и накрыт скатертью. Сервирован на три персоны примерно так, будто завтрак подали в ресторане, а не на руднике в горах. Тарелки расставлены по всем правилам, ложки и ножи лежат в строгом порядке по обе стороны тарелки. Чуть поодаль справа высокие серебряные стаканы. Посредине стола блюдо, тоже серебряное, накрыто крышкой. Хлеб порезан ровными кусочками, лежит в плетеной корзинке, на тонких льняных салфетках.

– Что там? – спросил я, присаживаясь рядом с Дмитрием Ивановичем.

– Воровство тут, – ответил он, не отрывая взгляда от тетрадных листов, испещренных цифрами. – Воровство и бесхозяйственность. Тут даже вот так, навскидку, суммы, украденные Поликарпом, впечатляют. Единственное, чего не могу понять, почему он не сбежал? Понимать же должен, что за такое воровство каторга. А Иван Васильевич на расправу крут.

– Может, воровал не он? – предположил я, вспомнив, что вчера кто-то подсматривал в окно, как я высыпал золотую пыль.

Метнулся к столу, выдвинул из-под него ящик с образцами. Завязанного узлом льняного полотенца, в которое вчера Рукавишников завернул золотую пыль, на месте не было. Я точно помнил, что дед положил его сверху на камни.

– Анисим, а вы случайно сегодня утром писаря не видели? – спросил приказчика.

– Никак нет, Федор Владимирович, – ответил приказчик. – Не наблюдал-с…

Распахнулась дверь и на пороге появился Григорий – тот казак, что выехал с нами из станицы Чарышской.

– Дмитрий Иванович, там писаря нашли. Остыл уже. Задушен был, почему-то женским шарфом. Шелковым.

Глава 22

Писарь лежал головой в ручье. Казаки и старатели обступили труп кольцом.

– А ну пропусти! – рыкнул Рукавишников. – Этого еще не хватало.

Он подошел к телу, перевернул, и сморщился, увидев посиневшее, искаженное лицо задушенного писаря.

– Ну и где тут женский шарф? – он уставился на домотканое полотенце, в которое вчера завернул золотую пыль. Теперь оно было обмотано вокруг шеи писаря. – Кому женский шарф привиделся⁈ – рявкнул он и уже тише спросил:

– Как хоть его звали? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Петром, – ответил кто-то из старателей. – Степанычем больше кликали.

Рукавишников перекрестился, потом сдернул с плеча убитого сумку, вытащил оттуда мокрую тетрадь.

– С этим сам разберешься, тут по твоей части – цифры, – сказал он и сунул тетрадь в руки Звереву.

Выпрямился во весь свой немаленький рост и, глянув на казаков задал самый риторический, на мой взгляд, вопрос:

– А вы куда смотрели⁈

Сотник только развел руками.

– Так мы ж думали, не война тут чай, люди спокойные, беспорядков нет никаких, ну и сами успокоились, – сказал седой сотник, избегая смотреть Рукавишникову в глаза.

– Войны нет… успокоились… – с ехидцей в голосе передразнил Иван Ильич. – Да война всегда рядом. Враг он никогда не спит, никогда не дремлет, и нам спать поэтому не велено. Кони-то у вас все на месте? Кто-то караулил? Доглядывал коней? Или стреножили да пастись пустили? – прогремел Рукавишников.

Казаки переглянулись и тут же кинулись собирать коней, разбредшихся по луговине.

– Иван Васильевич, а вы правы, двоих нет, – доложил сотник.

– Как вас самих за ноги-то не повытаскивали⁈ Эх… перебрать бы вас всех по матери, да не буду рот поганить, – и дед, махнув рукой, направился к конторе. – Не трогайте эту падаль, Курилова будем ждать, Владимира Николаича. Отправьте кого-нибудь за ним, в Барнаул, быстрее будет, чем телеграфировать, – распорядился он, не оборачиваясь.

В конторе, только расселись за столом, дед сразу обратился к Звереву:

– Что там, в тетради? Что-то вчера сказал ты, а этот писарь, видать слыхал слова. Испугался да побег к сообщникам. Ладно, полиция пусть разбирается. Ты вот что, Дмитрий Иванович, сейчас езжай с казаками в Барнаул, там ищи сюда горного инженера и рабочих. Оборудование для работы… Это я сам своим глазом определю, хозяйским, что здесь нужно. Смету составлю. Ты, главное, обернись быстро. И управляющего найми. Чтобы знающий, не такой, как этот прощелыга был. И писаря тоже нового. Жалование хорошее положу, но если красть будут – три шкуры спущу.

Зверев вышел.

– Ты посмотри, Федор, что творится? Не успел вступить во владение, что выясняется: один проворовался, второго убили. Тут с людьми поговорить надо, старателей, смотрю, много, золото понесут. Нам с тобой только засучить рукава да работать, – он посмотрел на меня серьезно. – Ты сразу к делу пристроишься, поймешь что к чему.

– Первое, что я хочу понять, – сказал я, запуская руку в карман, – так это то, что именно я вчера принес, и разжав ладонь, показал деду остатки золотой пыли.

Ее со дна кармана достал немного – с чайную ложку. Но этого должно хватить для анализа.

– Лаборатория тут где? – спросил я.

– Сам не знаю, сейчас у любого старателя спросим, должны же знать, где у них золото принимали, ответил дед и вышел из конторы.

– Иван Васильевич, а как же завтрак! – простонал вслед Анисим.

Рукавишников отмахнулся от приказчика, как от назойливой мухи.

Лаборатория оказалась в хибаре, что стояла на отшибе, немного в стороне от основного поселка. Ничего необычного, стол, весы, склянки с соляной кислотой, таблицы для определения примесей, счеты.

Я прошел к длинному столу. Сколоченному из грубых досок, высыпал золотую пыль в маленькую фаянсовую лабораторную миску. Дед открыл бутыль с соляной кислотой и привычными движениями заколдовал над золотом.

– Смотри-ка, чистое золото, и вроде без примесей, – хмыкнул он. – Сейчас взвесим и точно будем знать.

Золото оказалось чистым. Если и были примеси, то очень мизерный процент.

– Вот что, Федор, сейчас ты мне покажешь место, где ты это взял, – строго сказал он, глядя мне прямо в глаза.

– Это вряд ли, – ответил ему. – Нужна серьезная экспедиция. И идти нужно серьезно обследовать, с картами. С планами, в конце концов. Есть планы рудника?

Мой вопрос не застал Рукавишникова врасплох.

– Какие планы, Федор, о чем ты? Маркшейдера сюда нужно хорошего. Я сговорился тут с одним в Томске, уже подъехать должен. Так что ждем и потом идем в старые копи.

Маркшейдер – специалист пространственно-геометрических измерений в недрах земли сейчас был бы очень нужен. Но пока его нет, будем работать с дедом вместе. Причем работа не заставила себя ждать.

В дверь поскреблись и тут же, не дожидаясь ответа, заглянул приказчик.

– Иван Васильевич, я завтрак-то здесь сервирую? – тоном, не терпящим возражения, произнес Анисим.

– Вот ведь задрал со своим завтраком, не хуже, чем волк барана, – выругался дед. – Народу там много, золото сдавать?

– Да почитай много. В очередь встали – ответил приказчик.

– Так что стоишь, неси мой кошель, – скомандовал дед. – И пулей.

До обеда мы принимали золото у старателей. Чаще сдавали самородки, небольшие, самый крупный с ноготь мизинца. Но больше золотой песок, намытый в ручье. Когда старателей не осталось, дед кликнул Анисима и велел убрать золото в сейф в конторе.

Тот подхватил мешочки, ловко упаковал их в большой мешок и, закинув на спину, потащил к конторе.

Дед снял фартук, повесил его на гвоздь, и скомандовал:

– Ну-ка, слей мне.

Я набрал в ковш из ведра воды, полил старику на руки, подал полотенце – из тех, что оставил вездесущий Анисим.

– Надо рукомойник повесить, – проворчал Рукавишников. – А то как у крестьян каких. А тут дело тонкое, горное. Чистоту любит. И золото чистоту любит. Особенно, когда внутри чисто, – и он многозначительно посмотрел на меня.

Я пожал плечами. Не горел желанием сильно чем-то делиться или вести задушевные беседы с этим жестким стариком, который, хоть и был весьма умен и компетентен, но временами ведет себя как самодур.

Вышел на крыльцо, Волчок тут же пристроился рядом со мной, не забегая вперед, держался рядом.

Я дошел до конторы и, увидев, что рядом крутится Анисим, сразу направился к нему.

– Мне пса покормить надо, – я не просил, требовал или ставил перед фактом.

Анисим угодливо поклонился и тут же кинулся к пролетке.

– Вот, Федор Владимирович, сала шмат и хлеба от каравая отрезал, – и он протянул мне еду.

– Деду скажи, что обедать не буду, – поставил его в известность. – И что к ручью пойду.

– Да что ж вы такое говорите, Федор Владимирович, это какое неуважение к господину Рукавишникову, – он охнул, прижал ладони к щекам.

– А вот твоего оценочного мнения никто не спрашивает, – поставил его на место.

Зря я так резко с человеком, конечно, но тут ничего не мог с собой поделать. Не люблю, когда мне навязывают ненужные приличия и правила.

С Волчком пошли вверх по течению ручья, подальше от трупа писаря и поселка при руднике. Хотелось побыть одному, подумать.

Вода журчала на камнях, перекатываясь. Не так громко, как в реке, но все же шумно. Сам ручей не широкий, метр, где полтора – не больше. Рыбы не было, вода мутная – выше по течению моют золото. Увидел еще один ручей, который впадал справа. Прошел вдоль него метров сто, обходя валуны и поваленные деревья. Наконец, выбрав место, уселся на большом прогретом камне и, развернув сверток, который дал мне Анисим, кинул волчку шмат сала и отломил хлеба. Вообще хлеб собакам нежелательно давать, уши потом болеть будут. Но если один раз, ничего не случится. Постоянно я его так кормить не буду.

Волчок махом проглотил еду и, поскуливая, смотрел на меня, елозя хвостом по траве.

– Ну иди, иди, погуляй, – отпустил его.

Он тут же сорвался с места и через минуту его серая спина мелькнула в кустарнике и пропала.

Я спустился к ручью, снял сапоги и опустил ноги в воду. Ступни обожгло холодом, но я как-то спокойно переносил это. Даже с удовольствием. Почему-то холод был приятен.

Уселся обратно на камень и осмотрел окрестности. Сам рудник находился в своего рода котловине, которую со всех сторон окружали горы. Сейчас я видел гору Лохматую, видел и ту скалистую вершину, под которой находилось ущелье с золотыми водопадами. Отсюда его было не видно, но я точно знал – оно там. Взгляд зацепился за черные ветви и посмотрев ниже, удивился: черный ствол? У березы? И листья тоже не того нежного зеленого оттенка, какой бывает у обычных берез. Темные, почти черные. Просто время откровений какое-то, очередная сказка перестала быть сказкой?..

Береза находилась как раз напротив меня, на другом берегу ручья. Я посмотрел вдоль ствола до самых корней – под березой ничего не росло. Не было не то что кустарника, но и даже обычной травы. Просто голая земля. Мощные корни местами вылезали из земли, было видно, что дерево старое.

Я встал, подхватил сапоги и уже хотел перейти ручей, как вдруг услышал:

– Не ходи. Это моя береза!

Голос был звонким, почти детским, но при этом очень сердитым. Я обернулся и уставился в такие же глаза, как у меня: светло-голубые, до прозрачности, с серым ободком по краю.