Текст книги "Федька Волчок (СИ)"

Автор книги: Юрий Шиляев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Рассвело. Фыркали кони, которых запрягали в пролетки, разговаривали люди. Откинул покрывало, потянулся и, толкнув Волчка, спрыгнул с телеги. Уже все было готово к тому, чтобы двинуться в путь.

Поплескался у бочки, умываясь. Забежал в дом, наскоро позавтракал кашей и молоком. Тетка Настасья сунула мне миску куриных костей.

– На вот, со вчерашнего ужина для твоего пса приберегла, – сказала она и, подумав, положила сверху горсть сухарей.

– Спасибо, тетка Настя, – поблагодарил ее и выбежал из дома.

Волчок уже крутился у крыльца, виляя хвостом. Высыпал кости на траву, сел рядом на ступеньку. Поглаживал его по спине, ожидая, пока насытится. Он не оставил на траве ни крошки, поднял голову, посмотрел мне в глаза и, вздохнув, ткнулся мордой в колени.

– Хороший парень, – потрепал его за загривок, подумав, что, подрастая, он все больше становится похож на волка.

Во дворе суетился приказчик моего деда. Я усмехнулся – надо же, уже мысленно называю этого человека дедом, привыкаю, что ли? Приказчик укладывал в своей пролетки тюки, мешки, ружья. Подошел дядька Зверева с мешком в руках.

– Митя, мы тут вам в дорогу каравай свежий положили, сала еще и, – он воровато глянул на Рукавишникова и, увидев, что тот повернулся спиной, щелкнул по шее пальцем, – того самого немного. На всякий случай, – и хитро подмигнул.

Дмитрий Иванович рассмеялся, поблагодарил.

Рукавишников забрался в свою пролетку, окликнул меня:

– Ну что, Федя, поехали! – похлопал по коже сиденья рядом с собой.

По подсохшей дороге ехали быстро. Дед торопился, будто хотел успеть что-то сделать, пока еще жив. Порой он бормотал тихо (ну как тихо – при его-то басе):

– Я должен увидеть сам, пока не помер…

Странно, старик вроде крепкий, сам кого хочешь в гроб загонит. Пару раз спросил, что он должен сделать, но дед только махнул рукой и требовал ехать быстрее.

– Коней запалим, – предупреждал его Зверев.

– Ничего, скоро станица Чарышская, там дальше верхами, – отмахивался старик.

Но все-таки делали короткие остановки, выпрягали коней, давали отдохнуть. Горы подступили к дороге неожиданно. Молчаливые, покрытые темным лесом. Воздух стал прозрачнее, резче.

Станица Чарышская будто выпрыгнула из-за гор – большая, зажиточная, разбросанная вдоль дороги и по распадкам. Три церкви сверкали золотыми куполами в лучах закатного солнца. Длинное здание училища расположилось наособицу, рядом с большим плацем для джигитовки и конюшнями.

Здесь переночевали, опять у одного из многочисленных родственников Зверева.

Утром нас ждал управляющий Потеряевского рудника. Он прибыл ночью, но будить не решился. Так всю ночь и просидел в пролетке. Увидев, как из избы вышел Рукавишников, управляющий – лысоватый мужчина с длинным носом – тут же кинулся к нему.

– Иван Васильевич, Иван Васильевич, – повторял он, непрестанно кланяясь. – Да что ж вы сами пожаловали? Да я ж отчеты по руднику все отправил. У меня воровства нет и в помине, и не было никогда.

– А чего перепугался-то так? – громыхнул Рукавишников. – Чего поклоны бьешь, будто китайский болванчик? Или рыльце в пуху?

Глазки управляющего забегали, его длинный нос вытянулся, а маленькая широкая ладонь что-то смахнула с лица.

– Так нет, какой тут пушок? Тут же от вас инспекция приезжала, три дня назад. Я вот и удивился, когда мне телеграмму еще и о вашем скором приезде привезли. Специально казачка послали с Чарышского, – и он кивнул в сторону училища, где уже с утра рубились на саблях молодые парни. – Очень был удивлен-с, – он затравленно заозирался. – Я же и кассу всю им отдал по вашему требованию…

– Какому требованию⁈ – голос Рукавишникова сейчас мог поспорить с раскатами грома. – А ну пошли, мошенник!

И он, схватив беднягу за ухо, потащил его к атаману. Но атаман сам уже спешил навстречу. С ним столкнулись, не успев выйти за ограду.

– Иван Васильевич, случилось что? – спросил седой, почти квадратный казак, постукивая плеткой по бедру.

– Вот, приехали какие-то мошенники, прохиндеи, сунули этому простофиле поддельную бумагу и укатили с деньгами, – сообщил Рукавишников, отпустив управляющего. Тот отскочил в сторону, потирая покрасневшее ухо.

– Так сейчас казаков пустим на поиски. Поймают проходимцев, – пообещал атаман. – А расследование вот господин Зверев проведет, как представитель законной власти.

– С места не сдвинусь, пока не приведете мне злодеев, – горячился Рукавишников.

– Так может в том и расчет? Может, пока суд да дело, да рудник без присмотра, там еще кто шалит? – предположил я.

По лицу моего деда было видно, что такая мысль не пришла ему в голову.

– Дело говоришь, Федор, – он хлопнул меня по плечу и повернулся к управляющему.

– Вот что, Поликарп, рассказывай, кто был и с чем? – прогремел он.

– Три человека. Два мужика и один благородный. По виду – горный инженер. Я горных инженеров знаю, какие они бывают, да он и в форме был. Потом еще господин подъехал, часа через два, на пролетке. С ним дама, дюже красивая, но такая, что глянешь и оторопь берет. Демоница, сущая демоница!

– Ты в сторону-то не уводи, – остановил его излияния Зверев. – Бумагу какую тебе дали?

– А вот, вот все, – и управляющий рудника полез в карман, достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его трясущимися руками и подал Дмитрию Ивановичу. – Деньги, всю кассу, которая на расчет с вольными старателями вами положена, изъяли. Мол, приказ ваш, и подпись ваша.

– Ну надо же, подпись Краснова, – удивился он. – И ваша. Но ваша, Иван Васильевич, явно подделана.

– Краснов, значит? Не тот ли щеголь, что вертелся рядом при моем разговоре с Болдыревым, когда я в прошлый визит с ним встречался? – уточнил Рукавишников.

– Он самый, чиновник по особым поручениям, – подтвердил Зверев.

– Так, все следствия потом, сейчас по коням и на рудник, – скомандовал Рукавишников. – Господин атаман, в сопровождение нам казаков дадите?

– Как не дать? Дам. Сам бы поехал, да не на кого оставить станицу, мало ли, какой приказ из Барнаулу придет, да вдруг случится что серьезное, – ответил атаман. – Давно ничего не случалось, думали все, спокойная жизнь началась. Рано покою порадовались. Григорий, Тимофей, берите еще двоих и с господином Рукавишниковым, – распорядился он и свистнул.

На свист прибежал один из молодых казаков.

– Коней приготовь на всех. Мальчишке кобылу поспокойнее выбери, – приказал он. – Действовать вежливо, золотодобытчиков не бить, не лютовать, разговаривать уважительно. Ежели какие серьезные проблемы на руднике, сразу гонца слать, сотню вышлю.

Путь на рудник продолжили в сопровождении четырех казаков.

Надо сказать, казаки живьем производили серьезное впечатление. То, что я видел на фотографиях в книгах и интернете, не передавало и десятой доли их колорита. Звероподобные мужики, здоровенные, но при этом какие-то легкие, гибкие, они взлетали на коней, едва касаясь стремян.

Я тоже ехал верхом, и мысленно радовался, что для меня подобрали смирную лошадку. Я знаком с азами верховой езды, в некоторых экспедициях единственным транспортом в труднопроходимых местах были лошади. Но до казаков мне, как до луны пешком.

Управляющий тащился позади основного отряда в пролетке. За ним ехал приказчик Рукавишникова, тоже в пролетке, на которую сгрузили весь багаж.

Потеряевский рудник находился в отрогах Тигерекского хребта. Вылетели из-за поворота и я невольно придержал коня, впитывая открывшуюся картину. Передо мной возник целый комплекс. Как я за всю свою долгую работу геологом ни разу не добирался до этих мест? При Союзе это месторождение считалось государственным резервом и никакие разведывательные работы здесь не велись.

Слышал, что в пятидесятых и начале шестидесятых годов в этом месте планировалось построить большой горно-добывающий комбинат – Белорецко-Инской. Но что-то помешало. Работы поспешно свернули.

Когда я начал работать, об этом месте ходили очень разные, в большинстве своем нехорошие слухи. Что-то о многочисленных жертвах и непонятных катаклизмах. А потом вообще весь участок на стыке Чарышского и Краснощековского районов объявили особо охраняемой природной территорией – заповедник Тигерекский.

Сейчас я смотрел на входы в штольни. Их было много, некоторые полуобвалившиеся, полузасыпанные, некоторые хорошо сохранились.

Сам рудник Потеряевский был чуть в стороне, тоже штольни в скальной породе, за ними поселок при руднике – небольшие деревянные избы, крыши землянок старателей.

Мы спустились со склона к поселку и перед самой большой избой, где, собственно, и располагалась контора рудника и приисков, спешились.

Рукавишников ногой распахнул дверь и первым вошел в контору. Тут подбежал писец.

– Господин Рукавишников, чайку изволите? – подобострастно улыбаясь, спросил он.

– Где горный инженер? Где штейгеры? – он схватил писца за косоворотку и хорошо встряхнул.

– Так нет никого, все ж уволились и уехали, – едва не плача, пробормотал писарь. – Так вам управляющий все расскажет. А я человек маленький, я тут один остался, а содержание уже три месяца не платят. Живу на подножном корму.

– Как не платят? – проревел Рукавишников.

На свою беду в это время вошел управляющий.

– Поликарп, а ну поди сюда, – неожиданно тихо произнес дед.

Тот, не чувствуя подвоха, приблизился. Рукавишников схватил его за ухо, нагнул и несколько раз ударил по спине палкой.

– Ты что, воровать удумал? Ты меня по миру пустить хочешь? Ты руку кусаешь, которая тебя кормит? – ревел он.

– Мне тут письма прислали, что ничего здесь не будет, что работы кончатся, и все за вашей подписью да с печатями, – визжал, оправдываясь, управляющий. – А люди те были, и деньги им отдал.

– И куда они делись? – это спросил Зверев.

Дмитрий Иванович, видимо к всплескам ярости Рукавишникова был привычен. Он просто положил руку на плечо промышленника, и Иван Васильевич вдруг успокоился.

– Так я с вами ехал, откуда мне знать, где они сейчас, – всхлипывая, ответил Поликарп.

Тут из-за плеча Зверева появился писарь и тонким голосом произнес:

– Они в штольню пошли. Господин горный инженер с дамой. А два мужика получили деньги и с господином чиновником уехали.

– В какую именно? – уточнил Рукавишников.

– Да не знаю. Дама переоделась в мужскую одежду, вон там, – он кивнул на дверь в другую комнату, – оставила шляпку и перчатки. И платье еще. Потом взяли ружья, лампы, веревки и пошли.

– И где их искать⁈ – Зверев озадаченно потер подбородок.

Я прошел в комнату, где остались вещи женщины, как я предполагал, сестры Боголюбского, той самой Александры. На полу стоял небольшой саквояж, сверху лежала шляпка и рядом, небрежно брошенные на стул, перчатки изх тонкой кожи.

Взял перчатку, вышел из конторы, сунул Волчку под нос.

– Волчок, искать! – приказал ему.

Он втянул воздух и, сосредоточенно вынюхивая след, побежал к штольням.

– Смотри-ка, к чудскому руднику идет. Там Демидов когда-то пытался ковыряться да бросил, как только у него десяток рабочих пропало. Давно было, – на ходу рассказывал Рукавишников.

Я бежал за Волчком и не прислушивался. Зверев проводил нас до черного зева раскопа и остановился.

– Я дальше не пойду. Случится что – мне и отвечать, и выручать, – он посмотрел на казаков. – Вы двое обыщите тут все вокруг. Григорий, ты с Иваном Васильевичем, головой отвечаешь и за него, и за Федора.

– Ну нет, я на это не подряжался, – Григорий отступил на шаг. – Мы люди вольные, а под землю я не полезу.

– А если приказ? – настаивал Зверев.

– Если только атаман прикажет, и если только с краю. Мы этому не обучены, не наше это, – не уступал казак.

– Да черт с вами, – махнул рукой Зверев и крикнул:

– Иван Васильевич, Федя!

Мы уже углубились в раскоп, его крик эхом прокатился над нами и ушел в глубину шахты.

Он догнал нас с уже зажженными лампами.

– Новейшие карбидные лампы, – пояснил он. – Засс их немного улучшил, горят ровно и долго. И давайте только по краю глянем. Потом уже с людьми пойдем и с запасами. А то ни веревки сейчас, ни воды с собой нет.

Он хотел пойти первым, но я не дал.

– Волчок вас не послушает, – сказал я и, отодвинув его плечом, пошел первым.

Свет от входа падал на потолок, на стены, в легком полумраке была видна каждая складка породы в старой штольне. Отчетливо были видны две пары следов, змеящихся в пыли под нашими ногами. Прикинул, размер примерно сорок пятый и тридцать седьмой. Попытался вспомнить, какими были ноги у того ряженого жандарма в Хмелевке, но не смог. А вот глаза его помню хорошо, наглые, бешеные даже…

– Недавно прошли, – заметил Рукавишников и его бас запрыгал эхом, ударяясь о стены.

– Небезопасно преследовать с такой слабой экипировкой, – еще раз предостерег моего деда Зверев. – И не умно. Иван Васильевич, давайте повернем назад?

– Ну нет уж, – упрямо заявил старик. – Хотя бы посмотрим, что они тут ищут. Да и не с пустыми руками мы, уж револьверы-то я захватил. Да и ты, Дмитрий Иванович, тоже не безоружный… – он помолчал и окликнул меня:

– Федька, не рвись так вперед!

Я бы и рад послушаться, но Волчок упрямо тянул поводок, едва не срываясь на бег и тихонько поскуливая. Отцепил поводок и, сам не зная, зачем, снял с его ошейника цепочку с камнем и колокольчиком. Надел на шею. Волчок унеся вперед, не слушая команд. Побежал за ним, беспокоясь не столько за себя, сколько за него.

Тьма накрыла мгновенно, стоило только завернуть за поворот. И тут же из-под ног ушла почва. Я почувствовал, что лечу и только успел крикнуть спутникам:

– Стойте!

Уже приготовился проститься с жизнью, как кто-то схватил меня за руку, удерживая на весу. Я поднял вторую руку и крепко вцепился в кожаный рукав спасителя. И только потом понял, что ни у Рукавишникова, ни у Зверева нет такой одежды. На них обычные дорожные костюмы из льняной ткани.

Человек, пришедший на помощь буквально в последнюю минуту, медленно спускался вниз, прижимая меня к краю трещины.

Очень скоро я почувствовал под ногами опору. Человек подтолкнул вперед.

– Кто ты? – тихо спросил я, но ответа не получил.

Свою лампу я оставил наверху, у того, кто шагал рядом, тоже не было осветительного прибора. Да даже обычного факела в руках. Но он шел уверенно, подталкивая меня в нужном направлении. Видит в темноте? Через пару поворотов мы вышли на свет, яркий, до рези в глазах. Я рефлекторно зажмурился. А когда открыл глаза, то у меня просто перехватило дыхание.

Этого не может быть!

Глава 20

Стоял в ущелье, отвесные скалы уходили куда-то в небо, облака были низко, и вроде бы должно быть сумрачно. Но вокруг все сверкало, искрилось, переливалось золотом. Золотой песок был везде. Я стоял на нем, утопая по щиколотку в золотой охре. Золотая пыль водопадом сыпалась со скал – водопадами, широкими потоками, мелкими ручейками, тонкими струйками. Над дном ущелья стояла пыльная взвесь – золотая. Этого просто не может быть! Ветра должны выдуть здесь все, вылизать камни, вычистить каждую щель, каждую трещину в скалах. Но верь – не верь, а я видел это своими глазами. Смотрел на золотые потоки и думал, что глаза врут.

– Утонуть можно, – сказал человек, удержавший меня от падения.

Хотел оглянуться, но услышал:

– Не оглядывайся. Не пришло время. Если увидишь, пути назад не будет. А это… Возьми, сколько унесешь. Но не больше, чем нужно.

– Там – Беловодье? – спросил я, кивнув на самый широкий поток золотой пыли, настоящий водопад.

– Беловодье – там, где твоему сердцу спокойно, где ты чувствуешь, что ты дома. А это – просто золото, – ответил человек за спиной. – Бери, сколько тебе нужно. Но – не больше.

Я достал мешочек с кусочками сала для Волчка, но подумал, что еда сейчас куда важнее, чем золото. Даже не для себя, Волчок где-то здесь, прибежит, наверняка голодный. Поэтому просто подставил ладонь под струйку золотой пыли и просто насыпал в карман. Не столько как конкретно золото, сколько как доказательство. Чтобы было, что показать, когда выйду к людям. Если выйду…

Свет пропал, в ущелье заполз туман, густой, по концентрации похожий на кисель. Он скрыл все.

Пальцы, державшие мое плечо, разжались. Я оглянулся – никого. Надо уходить. Место плохое. Но хорошо помнил дневник Ядринцева и его карту. Сейчас если ошибусь с направлением, то выйду где-нибудь в Китае, в районе Кашгара, хотя по сути должен оказаться где-то в Рудном Алтае. Но те несчастные попали в Китай. Кто его знает, какие здесь могут быть шутки с пространством и временем? Место странное.

Прощупал руками скалу за спиной. Нет даже намека на выход из копей. Ущипнул себя за руку. Не сплю, боль чувствую.

Туман скрыл ущелье полностью. Присел, загреб ладонью с земли все, что мог. Поднес к глазам. Мелкие камешки, сухая трава, сор и песок – обычный. Но золото мерцало на коже, золотая пыль прилипла к ладони, забилась меж пальцами.

Надо выбираться. Туман – самое большое испытание для путника, ищущего дорогу. Особенно, когда нет компаса, нет ориентира. Я бы предпочел вернуться через трещину в скале и дальше, по дну пропасти и наверх, в штольню. Даже без света было бы проще, на мой взгляд, выбраться.

Понадеялся на свое чувство направления. В лесу, в горах. Когда начинаешь блудить, только это и спасает. Но только в том случае, когда взгляд не замылился, когда мозг отмечает мелочи, цепляется за знакомые ориентиры. А здесь и отмечать нечего, сплошная, белесая пелена – стеной. Свет как бы есть, но в густом тумане он не имеет источника, он как бы везде и льется отовсюду. Единственное, что верно в такой ситуации, это направление вниз, и направление вверх.

И я осторожно, ощупывая каждый выступ, полез вверх. Скала была не отвесной, трещины, камни, пучки травы, редкий кустарник – все это помогало лезть. Сапоги снимать не стал, хотя несколько раз пожалел, что на мне не спортивная обувь с мягкой подошвой. Несколько раз оступался и съезжал вниз, больно царапая живот. Простая рубаха-косоворотка порвалась в нескольких местах, брюки на коленях повисли лохмотьями. Но я упрямо лез вверх и благодарил Бога за то, что здесь горы невысокие. В районе Белухи было бы куда сложнее выбраться. Или в районе Сайлюгема – там ущелья совсем дикие.

Отдыхал несколько раз. Сало пригодилось. Почувствовав голод, съел несколько кусочков и запил водой из фляги – буквально пару глотков. Заодно похвалил себя за предусмотрительность: прицепил флягу к поясу, когда только собирались идти на рудник, буквально автоматически. Многолетняя привычка.

Солнце появилось внезапно. Я рухнул на пологом склоне и минут пять лежал, отдыхая. Потом встал на ноги, посмотрел вниз. Подо мной ущелье, залитое туманом, как молоком. Но окрестности теперь просматриваются.

Передо мной, как на ладони, карта, нарисованная Ядринцевым со слов заблудившихся староверов. Все ориентиры.

Гора с двумя вершинами – вот она, напротив, на другой стороне ущелья. Справа от нее – мохнатая гора, как ее отметил Ядринцев. Кстати, она почти так же и называется – гора Лохматая, что на старых картах, что на тех, которые держал в руках в своей прошлой жизни. Действительно, гора справа настолько заросла лесом, что скальных выступов не видно в принципе.

Я пошел уже спокойно, по пологому склону вверх. Надо осмотреться. Если не выйду к Чарышу, мне придется несладко.

Вершина горы была похожа на человеческую голову с закрытыми глазами. Надо же, а я думал, что это очередная легенда. Похожие природные скульптуры часто встречаются в Латинской Америке, но чтобы на Алтае? Хотя, слухи ходили. Кто-то видел, но повторить путь не мог. Возле костра во время ночевок в горах такие истории часто можно услышать.

Солнце ощутимо клонится на запад. На западе у нас степь. Мне в противоположную сторону, на восток. Там – Потеряевский рудник и поселок.

Спуск был проще, чем подъем, но приходилось обходить деревья. Кедры огромные, в три обхвата. Подлесок местами непролазный. Один раз замер, увидев змею. Гадюка лежала на камне, нагретом за день. На меня не обратила внимания, стекла тонкой черной струйкой куда-то в сторону. Со змеями вообще нельзя никогда дергаться, паниковать и суетиться, и ни одного резкого движения. Змеям по большому счету наплевать на человека – слишком большой объект, чтобы охотиться. Обычно змеи жалят только когда защищаются, принимая человеческий страх за агрессию.

Казалось, что иду прямо, но прямой путь не самый короткий, как говорят альпинисты. Через пару часов устроил привал. Пожевал сала, сделал пару глотков из фляжки, хотя хотелось припасть к горлышку и выпить все – большими, жадными глотками.

Темнело. Но как ни странно, именно темнота помогла определиться с направлением. Внизу, не так уж и далеко от того места, где я стоял, загорелись костры. Виднелись движущиеся точки света, это точно меня ищут. Вряд ли Рукавишников успокоится, пока не найдет внука.

Я сложил руки рупором и крикнул:

– Волчок! – сам не знаю зачем, наверное на удачу.

Лай, громкий и, главное, недалекий, обрадовал. Буквально камень с души свалился, я даже не представлял, насколько, оказывается, был напряжен.

Минут через пять, я даже не понял, откуда, ко мне выскочил Волчок. Ткнулся носом в живот и заскулил, одновременно от счастья и, как мне показалось, от обиды.

– Волчок, нашел, бродяга! Молодец, молодец, мальчик! – я гладил его, прижимал к груди его большую лохматую голову. Нащупал остатки сала, протянул ему. Он слизал кусочки шершавым языком, продолжая крутиться вокруг меня.

Ухватил его за ошейник и скомандовал:

– Домой. Веди, Волчок.

Он бежал уверенно, прекрасно ориентируясь в темноте. Иногда останавливался и вдруг менял направление. Пару раз рычал на невидимого в темноте зверя.

К кострам вышли довольно скоро.

Подножие горы и местность возле поселка напоминала муравейник. Старатели, казаки – видимо, из Чарышского подошла обещанная сотня. Я прошел мимо людей, обошел несколько костров и остановился неподалеку от конторского дома. Рукавишников и Зверев стояли ко мне спиной, в руках карбидные лампы. С ними несколько человек с факелами.

– Иван Васильевич, сейчас ночью лезть в копи бессмысленно, – говорил Зверев. – Весь день искали, и без результата. С утра снова начнем поиски.

– Да что ты такое говоришь⁈ Что мы с утра найдем? Хладное тело⁈ – гремел бас Рукавишникова. – А вдруг он там блудит по старым выработкам, помощи нашей ждет⁈ Да ты думаешь, я усну⁈ Так глупо все получилось, так бессмысленно, – и он вздохнул.

– Иван Васильевич, Дмитрий Иванович, – сказал я вроде бы тихо, но все разговоры вокруг мгновенно смолкли. – Я в порядке.

– Федька! – рявкнул Рукавишников, оборачиваясь.

Он схватил меня за плечи, потряс и выругался:

– Что ж ты один полез, очертя голову? Почему никого не подождал? А если бы эти двое тебя подкараулили? Своей головы не жалко, так обо мне подумай. Кому я дело свое оставлю⁈

– Кстати, о деле, – тихо произнес я. – Пройдемте в дом, – кивнул в сторону конторы, – подальше с глаз.

Рукавишников схватил меня за руку и и потащил за собой к крыльцу. Зверев прошел следом.

В конторе не было ни писаря, ни управляющего. Я сдернул с гвоздя, вбитого в стену у рукомойника, льняное полотенце, прошел к столу и расстелил его на столешнице. Сунул руку в карман, удивляясь, что содержимое не высыпалось, когда падал и ехал по склону на животе. Еще больше удивился, когда разжал пальцы и на ткань посыпалась золотая пыль. Все-таки думал, что мне привиделось то ущелье с золотыми водопадами. Мало ли какие шутки со зрением творят горы? Такие иногда галлюцинации бывают в горах, особенно, если надышишься рудничных газов.

Но нет, одна горсть, вторая, третья – карман опустел. Как ткань штанов не порвалась, все-таки золото – тяжелый металл, и падал я часто, особенно, когда лез из ущелья.

Лица Рукавишникова и Зверева просто вытянулись. Но я метнулся к лавке, снял крышку с ведра и набрал кружку воды. Пил жадно, по лицу, по груди стекали струи воды. Остаток выплеснул на ладонь и протер лицо.

– Федор, это что такое? – спросил Зверев.

– Золото, но надо проверить, могут быть примеси меди, серебра, да мало ли чего еще, – ответил я, пожав плечами. – Хотя, может вообще быть обманка.

– Ты здраво рассуждаешь, – похвалил меня Рукавишников, присаживаясь на шаткий табурет. – Вот ведь собака управляющий, даже мебель справить нормальную не смог. Все выработано, все выработано, ничего нет, – передразнил приказчика дед. – Что старатели намоют, то и покупаем. Да и то по оборкам больше подбираем, а тут вон, – он взял щепоть золотой пыли, растер в руках, потом аккуратно свернул ткань и завязал концы полотенца узлом.

– А лаборатория при прииске есть? – поинтересовался я. – Как-то же пробы берете? Отличаете от того же пирита, от обманок?

– Как не быть? – дед даже возмутился. – У меня на каждом прииске горные инженеры работают. Тут вот Поликарп, собака, поувольнял всех. Ну ничего, его уже в Барнаул везут, там с ним разбираться будем. А рудник богатый, – и он вытянул из-под стола ящик с образцами породы. – Ночью любоваться не будем, а утром посмотрим, что есть. Лабораторию тоже посмотрим, с отчетами разберемся, сегодня не до этого было – тебя искали весь день. Вообще по руднику решить надо. Те люди, что в рудник ушли, там и сгинут, даже искать не буду, – Рукавишников нахмурился и, накрыв узел с золотой пылью крепкой, сухой ладонью, задумчиво произнес:

– Не думал, что своими глазами золотую охру увижу. Считал что все это сказки, выдумки. Мало ли кому что привидится. И в Беловодье верил, и не верил одновременно. Оно как Рай – вроде бы есть, но чтобы попасть туда, умереть надо.

Встал, приобнял меня за плечи и с затаенной грустью в голосе произнес:

– Дорога в Беловодье золотой охрой усыпана. Ты видел?

– Охру видел. А вот Беловодье – нет, не видел, не то что самого, а даже и дороги туда не разглядел.

– Старые люди правильно говорят, только праведники могут войти туда, – Рукавишников вздохнул. – А вот назад никто не возвращался…

– Иван Васильевич, – напомнил о себе Зверев, который, после того, как я высыпал золотую охру на стол, не произнес ни слова, – мальчика накормить надо. Весь день голодный.

– Федор, а что молчишь? – тут же спохватился дед. – А ну пошли!

Я двинулся за ним, но камень на моей груди вдруг стал теплым. Словно по наитию повернул голову и увидел, как от окна кто-то отпрянул.

Из 2025 в 1920 год. Очнулся в вагоне, в теле молодого белогвардейца, который едет в Харбин. Я не буду спасать Империю. Я построю свою. /reader/556274/5264004