Текст книги "Освобождение Руси от ордынского ига"

Автор книги: Юрий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Избрание Коломны в качестве места расположения великокняжеского полка не представляется случайным. Это традиционное место сбора войск, обороняющих Берег. Стратегическое значение этого пункта, по-видимому, вполне осознавалось русскими. От Коломны к Москве ведет если не кратчайший, то, вероятно, наиболее удобный путь вторжения вдоль течения Москвы-реки (1–2 конных или 4–5 пеших переходов). Именно к Коломне спешил в июне 1451 г. великий князь Василий Васильевич, стремясь преградить дорогу к Москве орде Сеид-Ахмета во главе с Мазовшей.^[370] В дальнейшем Коломна (по-видимому, сильная крепость) постоянно находилась в центре внимания великого князя, неоднократно посещавшего ее.^[371]

Выдвижение великокняжеского полка к Коломне в конце июля 1480 г. завершило развертывание основных сил русского войска по оборонительному рубежу Оки. Весь левый берег, от Коломны до Тарусы (около 200 км), оказался занятым русскими войсками. Если в 1472 г., во время Алексинского похода, Ахмат, по-видимому, рассчитывал на стратегическую внезапность (и в известной мере достиг ее), то в летней кампании 1480 г. он исходил из других предпосылок, ставя (по данным русских летописей) свои действия в зависимость от выступления Казимира, т. е. от общей военно-политической ситуации. Этим, надо думать, и объясняется крайне медленное, осторожное движение Орды к русским рубежам.^[372] Наученный опытом неудачных боев на Оке в конце июля – начале августа 1472 г., Ахмат, видимо, не рассчитывал на возможность в одиночку, только своими силами, нанести поражение русским войскам. Однако это ни в коей мере не означает отказа от решительных действий в благоприятной обстановке – в соответствии с политическими целями кампании.

На решительность целей Ахмата, на размах его приготовлений и масштаб сил, двинутых им против Русского государства, указывают кроме общей сентенции летописца конкретные факты, приводимые в летописи. С Ахматом шли его племянник Касим и шесть царевичей, по-видимому, вся Большая Орда, все силы, находившиеся в распоряжении хана. Для сравнения можно указать, что осенью 1408 г. с Едигеем шли четыре царевича, а состав его войска исчислялся, по-видимому, несколькими десятками тысяч человек: только в погоню за великим князем Василием Дмитриевичем было выделено, по данным русской летописи, 30 тыс. отборной конницы.^[373] Разумеется, эта цифра не является точной, но она дает общее представление о масштабе вторжения Едигея. Нет основания сомневаться, что хан Ахмат, распоряжавшийся всеми силами Орды, располагал значительно большим войском, чем удачливый воевода хана Булата.^[374]

На огромный масштаб нашествия Ахмата косвенно указывает и сама длительность кампании. Длительность ордынских «ратей» измерялась, как правило, неделями, самое большое 1–2 месяцами. Рассчитывая на нанесение стремительного удара своей конницей, ханы и «царевичи» проводили скоротечные кампании. В случае успеха (Тохтамыш в 1382 г., Едигей в 1408 г., Улу-Мухаммед в 1439 г., Мазовша в 1451 г.) они форсировали Оку, выходили к Москве, рассыпались отрядами по Русской земле, предавая города и волости огню, мечу и разорению. В случае неудачи боев за переправы (как в 1459 г., когда впервые ордынцы были отбиты от Оки русскими войсками во главе с будущим Иваном III, и в 1472 г. под Алексином) они быстро уходили в степи. На длительную кампанию у Орды не хватало сил и средств – во всяком случае такие кампании никогда не проводились прежними ханами и их военачальниками даже при наличии первоначального успеха. Тохтамыш простоял под Москвой всего несколько дней, а затем, взяв ее, быстро отступил за Оку,^[375] Едигей стоял под Москвой три недели, Улу-Мухаммед – десять дней, Мазовша – два дня. Исходя из этого, русские могли рассчитывать, что кампания 1480 г. тоже не будет длительной. Однако ход событий этой кампании существенно отличал ее от всех предыдущих и имел особые, специфические черты.

Орда Ахмата не спешила вступить в сражение. Она, как туча, нависла над южным рубежом Русской земли, сковывая русские силы на огромном протяжении оборонительного рубежа от Коломны до Тарусы,^[376] выбирая время и место для нанесения решительного удара.

Впервые за всю историю русско-ордынских войн хан Ахмат проводил длительную кампанию, не надеясь на внезапность, а рассчитывая нанести удар наверняка и с решительным политическим результатом.

Этим основным фактором определялся общий характер военно-политической обстановки для Русской земли в летние месяцы 1480 г. Политический кризис, начавшийся зимой этого года, вступил к августу в свою новую, наиболее серьезную фазу. Феодальный мятеж продолжался, удельные князья по-прежнему стояли со своими полками у литовского рубежа. Орденская агрессия расширялась, приобретая все больший размах. Нападение со стороны Казимира являлось вполне реальной возможностью. Главное же – к этому времени выяснились в общих чертах масштаб и характер нашествия Ахмата, приковывавшего к себе основное внимание русского правительства и главные силы русских. Стало, по-видимому, ясным, что речь идет не об очередном походе Орды, а о нашествии такого масштаба и с такими целями, которые заставляли вспомнить времена Батыевой рати. Именно на южных рубежах Русского государства решалась летом – осенью 1480 г. судьба Русской земли и ее народа.

Во второй половине августа агрессия Ордена против Пскова достигла своей высшей стадии.^[377] 18 августа немцы подошли к Изборску. По словам Псковской III летописи, магистр подошел к городу со своими главными силами («с всею землею»). Город был подвергнут артиллерийскому обстрелу, противник готовился к штурму («примет к стенам приношаху с огнем»).^[378] Однако главным объектом действий магистра Бернда фон дер Борха был отнюдь не Изборск. Поэтому, отказавшись от штурма этой крепости и оставив ее в тылу, он двинулся прямо к Пскову. 20 августа магистр подошел ко Пскову «и сташа по всему Завелицному полю шатрами».^[379] Впервые за много десятков лет непосредственно под стенами Пскова появилось большое вражеское войско.^[380] Псковичи подготовились к обороне. По словам Псковской II летописи, они «Завеличье сами зажгоша и по Великой реке на Выбуте и в Устьях заставы поставиша». Как свидетельствует III летопись, силы, собранные со псковских пригородов, стали на Выбуте у брода; броды через р. Великую псковичи «затворивше», т. е. заняли своими войсками.^[381] Таким образом, псковичи до какой-то степени обеспечили свои фланги (Устья – при впадении р. Великой в Псковское озеро, Выбут – в 12 км выше Пскова по той же реке), исключив возможность обхода города с тыла.^[382]

Подойдя к Пскову, магистр не стал сразу штурмовать город, а ожидал подхода войск своего союзника и вассала – дерптского епископа Иоганна. По данным II летописи, эти войска подошли в судах (шнеках) на 4-й день (т. е. 23 августа),^[383] а по сведениям III летописи, 13 шнек пришли уже на следующий день (т. е. 21 августа) и также стали станом на Завеличье.^[384] Застава, поставленная псковичами в Устьях, не смогла предотвратить прорыв Дерптской флотилии в р. Великую. Значение этой заставы, видимо, в том, что она воспрепятствовала высадке немцев на правом берегу Великой и окружению Пскова. Люди дерптского епископа на своих шнеках «привезли множество ратного запаса, и хлебов, и пива, и вологи»,^[385] обеспечивая тем самым снабжение войска магистра.

После соединения всех своих сил магистр стал готовиться к штурму. Начался сильный артиллерийский обстрел города из тяжелых и легких орудий («начаша множеством пушек шибати и пищалий»). Немцы, по-видимому, рассчитывали разрушить городские укрепления. Многодневный артиллерийский обстрел, которому Псков подвергся впервые за свою историю, вызвал панику в неустойчивых слоях населения столицы феодальной республики. По словам II летописи, «мнози безумнии от гражан побегоша из града за рубеж», «мняхуть бо тогда уже граду взяту быти». В числе этих «безумных» летописец называет посадника Филиппа Пукышова, убежавшего вместе с женой и пойманного уже «вне града». Бегство посадника симптоматично. Как и в 1241 г., отдельные представители псковского боярства проявляли малодушие и готовность в трудную минуту предать интересы своего города. По словам II летописи, позорное малодушие проявил и наместник князь В.В. Шуйский. Он «повеле своимь и кони седлати, и хоте бежати, и посадники с псковичами едва добиша ему чолом». Однако, по-видимому, в городе в целом сохранялся порядок и основная масса псковичей мужественно и стойко готовилась к отражению штурма.

Пользуясь благоприятным ветром «от Завеличья на град», немцы попытались применить брандеры. Собрав «по Завеличью оставшаяся древеса и жердье и солому», они сложили горючий материал в два учана, полили смолой, зажгли и пустили по ветру на псковскую сторону. Под прикрытием артиллерийского огня и пылающих брандеров началось форсирование р. Великой. Нагрузив в каждую шнеку по сотне и более воинов, немцы переплыли реку ниже крепости, в Запсковье, на участке между церквами святого Лазаря и Спаса в Логу (Надолбине), и попытались выйти на берег. Однако псковичи не допустили этого. Бросая с крепостных стен камни, они секирами и мечами отбили немцев, захватили одну шнеку и заставили остальные повернуть обратно. Штурм был отбит.

По словам II летописи, немцы «начата скоро скручатися, и дождавше нощи побегоша… а шнеки своя пометавше». Все три псковские летописи сообщают, что магистр стоял под городом пять дней. Штурм, таким образом, состоялся 24 или 25 августа, и в ночь после него магистр отошел от города.

Неудача штурма Пскова фон дер Борхом определяется в конечном счете двумя обстоятельствами. Собрав крупные силы с достаточными припасами и артиллерией, магистр (в отличие от русских под Новгородом в 1477 г.) не располагал специальными средствами для постройки моста или переправы через широкую и многоводную реку. В этих условиях он мог взять город только в том случае, если бы артиллерийский обстрел вызвал в крепостной стене большие разрушения и подавил волю к сопротивлению у обороняющихся. Однако этого не случилось. Псковичи сумели организовать оборону, пресечь панику и проявили большую моральную стойкость. Попытка форсировать Великую в шнеках была явной авантюрой, рассчитанной на то, чтобы захватить русских врасплох. Успешное отражение русскими немецкого штурма и понесенные при этом потери должны были убедить магистра в бесперспективности дальнейших попыток овладеть сильной русской крепостью, организовавшей искусную и стойкую оборону.

Несмотря на поражение, понесенное магистром под стенами Пскова, положение города и его земли продолжало оставаться критическим. Основное преимущество Ордена – сильное полевое войско (подобного которому в Пскове не было) – давало магистру возможность сохранять инициативу в своих руках и фактически беспрепятственно и безнаказанно опустошать псковские волости, нападать на маленькие города и разрушать их (как показала весенняя кампания). Агрессия Ордена продолжалась, и у Пскова не было эффективных средств для успешной борьбы с нею.

Именно этим объясняются неоднократные обращения псковичей за помощью к великому князю и его наместникам в Новгород («мнози гонци слаша к великому князю и к Новугороду»).^[386] Но, разумеется, в августе – сентябре 1480 г. великий князь не мог оказать Пскову, «своей отчине», никакой реальной помощи. Он стоял со своими войсками в Коломне, ожидая со дня на день решительного сражения с ордой Ахмата. В Новгороде тоже, по-видимому, не было крупных сил – все боеспособные русские войска были стянуты, надо думать, к южному рубежу. Не приходится удивляться, что Пскову «не бе помощи ни от кого же», как горестно замечает псковский летописец.^[387]

В этих условиях руководители Псковской республики сочли возможным обратиться за помощью к братьям великого князя, стоявшим со своими войсками в Великих Луках, в 4–5 конных переходах от Пскова (около 220 км).

По сообщению Псковской II летописи, князья прибыли в Псков 3 сентября «по челобитью псковскому». Псковичи обратились к ним с просьбой, «абы мстили поганым немцам крови христианские». Речь шла, очевидно, о карательном походе в Ливонию как средстве заставить магистра прекратить свои нападения на Псковскую землю. Князья поставили условия: «Егда убо зде изволите быти женам нашим, тогда ради есмо вас боронити». Таким образом, мятежные князья фактически потребовали политического убежища в Пскове для своих семей. Реально это означало ни больше ни меньше как превращение Пскова в политическую базу феодального мятежа, подобно тому как это случилось с Новгородом, принявшим зимой 1450 г. беглого Шемяку, разбитого под Галичем и жившего после этого в Новгороде более трех лет. Псковичи оказались в тяжелом положении. С одной стороны, они несомненно нуждались в эффективной помощи княжеской конницы, а с другой – отдавали себе отчет в том, что «врага царского аще кто хранит, супостат ему есть» и что по отношению к великому князю Андрей и Борис «аще и братия ему, но супостаты ему беша». Понятно поэтому, что в течение нескольких дней псковичи, по словам летописи, «беху… в мнози сетовании и в тузе, не домышляющеся о семь что створити». Однако, «много думавше», они все же отказались от условий, предложенных князьями: «…не хощем двема работати, но хощем единого осподаря держатися, великого князя». Десятидневные переговоры с князьями закончились разрывом: 13 сентября князья «разгневавшеся поехаша из града… а помощи Пскову не учиниша ничто же». Князья, однако, не только отказали в помощи русскому городу против ливонцев. «Всташа на Мелетове»,^[388] они распустили по всем волостям своих людей, которых, по мнению летописца, насчитывалось до 10 тыс.^[389] Цифра, вероятно, преувеличенная, хотя несколько тысяч вооруженных людей у князей быть могло. Княжеские люди повели себя «аки невернии». Они грабили церкви, бесчинствовали над населением, захватывали пленных, «а от скота не оставиша ни куряти». Псковская земля подверглась настоящему разорению в стиле феодальной анархии, той самой «старины», под знаменем которой князья подняли свой мятеж. Только получив выкуп (псковичи «даша 200 рублев, а околицы 5 рублев»), они покинули псковские пределы и «отъидоша в Новгородскую с многим вредом».^[390] Разорение Псковской земли – последний акт феодального мятежа князей Андрея и Бориса.

«Совет и дума» в Москве

В августе – сентябре 1480 г. основное внимание русского правительства было по-прежнему приковано к южному стратегическому направлению. Своевременное развертывание главных сил русских войск на оборонительном рубеже Оки было важнейшим стратегическим фактором, оказавшим решающее влияние на всю последующую обстановку. «Слышав же царь Ахмат, что на тех местах на всех, где прити ему, стоят противу ему с великими князи многие люди, и царь поиде в Литовскую землю, хотя обойти же Угру».^[391] Ахмат был вынужден отказаться от попыток форсирования Оки на центральном участке, что в 2–3 перехода вывело бы его к Москве (от Коломны до Москвы – около 100 км, от Серпухова – около 80 км), и предпринять обходное движение. На характер маневра Ахмата, стремившегося скрытно обойти русские войска, указывает и Вологодско-Пермская летопись: «…царь же поиде скрытно незнаемыми пути на Литовскую землю, хотя искрасти берег».^[392] Это вызвало соответствующую рокировку русских войск. «И князь великий… повеле тако ити сыну своему и брату своему князю Андрею Васильевичю Меньшому в Калузе и Угре на берег».^[393] Обходное движение Ахмата было, таким образом, своевременно обнаружено русским командованием. В конце сентября борьба с нашествием вступает в новую фазу.

Движение Ахмата к Угре, в обход главной оборонительной линии русских, таило в себе большую опасность. Во-первых, Угра как естественная преграда значительно уступает Оке. Река сравнительно неширокая, изобилует узкими местами и бродами.^[394] Защита ее на широком фронте – задача значительно более сложная, чем оборона широкой, полноводной Оки. Во-вторых, выходя к Угре, Ахмат оставался в опасной близости от русской столицы (130–180 км), т. е. не более чем в 3–4 конных переходах, и сохранял возможность стремительного удара на нее, притом с неожиданного, необычного направления. В-третьих, его вступление в Литовскую землю (точнее – на территорию русских княжеств, находившихся под юрисдикцией великого князя литовского) усиливало вероятность соединения с войсками Казимира и угрозу эвентуального выступления последнего: оно могло побудить короля принять активное участие в войне.^[395] Само движение Ахмата в литовские пределы может рассматриваться как средство политического давления на своего осторожного союзника. Во всяком случае опасность, нависшая над Русской землей, в конце сентября становится наиболее реальной.^[396]

Это заставляет московское правительство принять чрезвычайные меры по отражению нашествия. Одной из этих мер является созыв правительственного совещания в Москве с участием высших руководителей государства. По данным Московской летописи, после более чем двухмесячного пребывания с войсками в Коломне 30 сентября «прииде князь великий… на Москву на совет и думу». В «совете и думе» приняли участие, по словам летописи, митрополит Геронтий, мать великого князя, дядя его князь Михаил Андреевич Верейский, а также все бояре, «все бо тогда бяше в осаде на Москве».^[397] Типографская летопись называет в числе участников совещания также архиепископа Вассиана.^[398] Московская и Типографская летописи подчеркивают, что участники совещания «молиша его (великого князя. – Ю.А.) великим молением, чтобы крепко стоял за православное хрестьянство, против бесерменству».^[399]

Необходимо подчеркнуть, что эта формулировка, чрезвычайно расплывчатая и неопределенная, весьма близка к соответствующему тексту «Послания на Угру» («доброго ради совета и думы, еже како крѣпко стояти за православное крестьянство… противу безбожному бесерменству»)^[400] и, вероятно, заимствована летописцем из «Послания». Так или иначе, проблема борьбы с нашествием Ахмата была несомненно главным вопросом, обсуждавшимся на «совете и думе». Типографская летопись и далее следует за «Посланием»; по ее словам, «князь же великий послуша моления их».^[401] (В «Послании» – «повинувшуся их молению и доброй думе и обещавшюся крепко стояти»). Если подходить к этому тексту буквально, то может создаться впечатление, что инициатива «крепкого стояния» против Ахмата исходила от «совета и думы» митрополита, членов княжеского дома и бояр и что глава государства только «повиновался» и «обещал» им. Этот мотив проходит красной нитью через все «Послание» и зависящие от него тексты. Едва ли, однако, нужно подчеркивать, что подобная трактовка совещания в Москве столь же мало реалистична, сколь и тенденциозна. Действия русского правительства в летние и осенние месяцы 1480 г., насколько они нам известны, не дают повода подозревать его в нерешительности и неэффективности. Тем не менее в сообщении «Послания» (и следующих за ним Типографской и отчасти Московской летописей) содержится, по-видимому, реальное, рациональное зерно: «совет и дума» в Москве более или менее единодушно выступили в поддержку политической линии на борьбу с Ахматом (линии, уже фактически проводившейся, как мы видели, на протяжении ряда месяцев). Более того, эта линия была торжественно санкционирована церковью. По словам «Послания», «митрополиту убо со всем боголюбивым собором тебя, государя нашего, благословившю». Этому соответствуют и более краткие известия летописей, сообщающих о молебнах в Москве и о благословении митрополита.

Однако совещание в Москве не ограничивалось только декларациями общего принципиального характера. Одной из конкретных проблем, обсуждавшихся на «совете и думе», был вопрос о политике по отношению к мятежным князьям.

Разрыв отношений с Псковом и бесчинства на Псковской земле означают полное моральное и политическое банкротство феодальных мятежников. К середине сентября их политическая изоляция на Русской земле достигла такой степени, что они не могли больше питать каких-либо надежд на ее преодоление. Это заставило их попытаться возобновить переговоры с московским правительством. По данным Московской летописи, во время пребывания великого князя в Москве «приидоша на Москву послы… княж Андреевы и княж Борисовы о миру». Таким образом, инициатива в новых переговорах исходит именно от князей. Летописец отмечает, что за князей «печаловались» митрополит и великая княгиня Мария Ярославна и что именно по их «печалованию» великий князь «жаловал братью свою», «велел поити к себе вборзе».^[402]

По словам Типографской летописи, великая княгиня «с митрополитом Геронтием и архиепископ Вассиан и троицкий игумен Паисий молиша великого князя о братии его». В ответ на это великий князь «повеле матери своей великой княгине послати по них, рекше их жаловати», что и было исполнено великой княгиней.^[403] Расходясь в деталях, обе летописи отмечают основной факт – согласие великого князя «пожаловать» мятежных братьев по настойчивым просьбам матери и высших представителей церкви.

Софийско-Львовская летопись в своей оригинальной части, напротив, подчеркивает гордый и независимый тон, якобы принятый мятежниками при возобновлении переговоров («уже ли исправишься к нам, а силы над нами не почнешь чинити и держати нас, как братью свою, и мы ти приидем на помощь»), и капитуляцию великого князя перед их ультиматумом («князь же великий во всю волю их дался»).^[404] Тенденциозность Софийско-Львовской летописи заставляет отнестись к этому известию с должным скептицизмом. Действительно, в конце сентября, накануне решающих боев с Ахматом, русское правительство не могло не быть заинтересовано в усилении своих войск на оборонительном рубеже и в не меньшей степени в прекращении феодального мятежа, ослаблявшего тыл Русского государства. Именно поэтому, надо полагать, великий князь дал согласие «пожаловать» братьев. Однако положение мятежников было таково, что едва ли они могли предъявлять ультиматумы. Мятеж явно не удался, и князья могли рассчитывать только на некоторые уступки, на которые московское правительство захотело бы пойти в интересах скорейшего прекращения конфликта.

Так или иначе, решение о мире с братьями – важное событие, происшедшее в дни совещания в Москве. Прекращение феодального мятежа способствовало укреплению военно-политического положения Русского государства, усиливало его позиции в борьбе с ордынским нашествием и возможным нападением Литвы.

Третье важное решение, принятое, по-видимому, в эти дни в Москве, – приведение столицы в осадное положение. По словам Московской летописи, «в осаде в граде Москве сел митрополит Геронтий, да великая княгиня инока Марфа, да князь Михаил Андреевич, да наместник московский князь Иван Юрьевич, и многое множество народа от многих градов».^[405] Из этого сообщения, носящего независимый от «Послания на Угру» официальный характер, вытекает, что ряд городов был уже эвакуирован, их население стекалось в Москву, под защиту ее крепостных стен.

События, связанные с приведением Москвы и других городов в осадное положение, наиболее подробно отразились в Вологодско-Пермской и Софийско-Львовской летописях (в оригинальной части последней). Вологодско-Пермская летопись сообщает, что «великий князь осадив грады свои воеводами крепкими».^[406] Софийско-львовский рассказ упоминает о таких распоряжениях великого князя, как сожжение Каширы – городка на правом берегу Оки (которому угрожала участь Алексина), эвакуация Дмитрова (население которого великий князь велел «в осаду в Переяславль… перевести Полуехту Бутурлину да Ивану Кике») и перевод из Москвы в Дмитров «строев».^[407] Оборонительные меры на случай возможного вторжения противника проводились, таким образом, на широком фронте и на большую глубину, охватывая и тыловые районы страны на вероятных путях вторжения. Эти меры, к которым автор рассказа Софийско-Львовской летописи относится явно отрицательно, видя в них проявление «трусости» («городок Каширу сам велел зжечи, побежа на Москву»), заслуживают серьезного внимания. Московское правительство готовило страну к упорной обороне, не исключая возможности глубокого вторжения противника. Оно исходило, очевидно, из опыта предшествующих войн с Ордой. Так, в августе 1382 г. орда Тохтамыша взяла Владимир, «а люди изсекоша, а иные в полон поведоша». Та же орда разорила Звенигород, Можайск и Юрьев, взяла и сожгла Переяславль (горожане «бегоша на озеро и тамо избыша от нахождения») и «иные мнози грады, и власти, и села».^[408] Аналогичное положение сложилось зимой 1408 г. при нашествии Едигея. Его войска «разсыпашася по всей земле, аки злии волци, по всем градам, и по странам, и по волостям, и селам, и не остася такого место, иде же не были татарове». Они взяли и сожгли Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Нижний Новгород, Городец.^[409] В июле 1439 г. Улу-Мухаммед, отступая от Москвы, разорил и выжег землю «досталь Коломны».^[410] Оборонительные меры в тылу, проводимые по распоряжению великого князя, были далеко не лишними. Они свидетельствовали о намерении оказать решительное сопротивление с реальным учетом тактики противника.

В случае прорыва через оборонительную линию русских войск ордынцы даже при конечном своем поражении могли, используя маневренность своей конницы, разорить обширные районы в глубоком тылу, сжечь города и принести неисчислимые бедствия населению. Вот почему еще в 1467 г., во время первой войны с Казанью, великий князь прежде всего привел в оборонительное состояние Муром, Нижний Новгород, Кострому и Галич; им велено было «сидети в осаде, стеречись от Казани».^[411] И в 1480 г., в гораздо более опасной обстановке, московское правительство проявляло должную предусмотрительность, обеспечивая по мере возможности безопасность жителей и лишая противника одного из его главных козырей.

В этой же связи, очевидно, необходимо рассматривать и приведение в оборонительное состояние самой столицы, находившейся в непосредственной близости от линии фронта. Даже с учетом осенней распутицы ордынская конница с берегов Угры могла достичь Москвы за 6–7 переходов. Организация обороны Москвы имела важнейшее стратегическое и политическое значение. В случае прорыва ордынцев за Угру и выступления Казимира удержание русскими в своих руках Московской крепости могло бы стать фактором, определяющим судьбу всей войны. Именно опираясь на эту крепость, русские войска имели шанс в конечном счете нанести поражение противнику даже при его первоначальных успехах. Однако приведение в оборонительное состояние огромного города, в который стекались и жители обширной округи, было достаточно трудным делом, сопряженным с большими материальными жертвами. Главная из них – необходимость сожжения посада, т. е. ликвидации дворов, жилищ и хозяйственных построек основной массы населения столицы. Эта мера непосредственно затрагивала жизненные интересы многих тысяч посадских людей – большой социальной силы, с которой правительство не могло не считаться. Тем самым вопрос о приведении Москвы в осадное положение приобретал не только военный, но и социально-политический аспект. Другой стороной того же вопроса является частичная эвакуация столицы – вывоз из нее казны и семьи великого князя. Правительство собиралось, по-видимому, эвакуировать из Москвы обеих великих княгинь (Марию Ярославну и Софью Фоминишну) и малолетних детей великого князя. Об этом свидетельствуют известия Софийско-Львовской и Вологодско-Пермской летописей.

Первая из них сообщает об отправке из Москвы на Белоозеро великой княгини Софьи и казны в сопровождении бояр В.Б. Тучка и А.М. Плещеева и дьяка Василия Долматова.^[412] Вторая называет конкретный маршрут эвакуации.^[413] Обе летописи посвящают особое известие великой княгине Марфе. По словам софийско-львовского рассказа, она «не захоте бежати, но изволи в осаде седети».^[414] Это краткое известие расшифровывается в Вологодско-Пермской летописи: «…митрополит Геронтей, да архиепископ Васьян Ростовский, да владыка Прохор Подрѣльский начаша бити челом великой княгине Марфе, чтобы ся возратила к Москвѣ во град, чтоб не оставила православного христьянства. Княгини же великая Марфа послушав молениа их, и не презри слез их, и возратися во град… Во граде же бысть немала радость о возращении великиа княгини».^[415]

Сообщение Вологодско-Пермской летописи заслуживает внимания. Высшие церковные иерархи придавали пребыванию Марфы в Москве большое морально-политическое значение, видя в этом ее патриотический и нравственный долг. Особенно интересна «немала радость» горожан по поводу возвращения старой великой княгини. Напрашивается мысль, что челобитье иерархов, их «моления и слезы» были в немалой степени вызваны позицией горожан, требовавших возвращения Марфы.

По-видимому, эвакуация великих княгинь из Москвы приковывала к себе пристальное внимание москвичей, вызывая с их стороны неудовольствие и протесты. Сообщение Вологодско-Пермской летописи приоткрывает занавес над настроениями московской «черни», готовящейся к осаде и опасающейся появления вражеских полчищ под стенами столицы. В пребывании в осажденном городе высших правительственных лиц, в том числе престарелой матери великого князя, горожане могли видеть реальный залог упорной, бескомпромиссной обороны Москвы.^[416] Посадские люди столицы относились к вопросам обороны своего города отнюдь не пассивно, с полным основанием видя в этом свое кровное дело.

Наиболее подробный рассказ о настроениях посадских людей приводит оригинальная часть Софийско-Львовской летописи. Этот рассказ приурочен к приезду великого князя из Коломны: «…граждане ношахуся в город в осаду, узрѣша князя великого и стужиша, начата князю великому обестужився глаголати и извѣты класти, ркуще: "Егда ты, государь князь великий, над нами княжишь в кротости и тихости, тогда нас много в безлѣпице продаешь. А нынеча сам разгнѣвив царя, выхода ему не платив, нас выдаешь царю и татаром"».^[417] По словам летописца, вследствие ропота горожан «князь великий не обитав в граде на своем дворе, бояся гражан мысли злые поимания; того ради обита в Красном Сельце».

Общей чертой независимых друг от друга известий Софийско-Львовской и Вологодско-Пермской летописей является отражение недовольства и тревоги горожан ввиду угрозы столице со стороны войск Ахмата. Это недовольство и тревога вполне понятны – именно рядовые горожане Москвы («чернь», как их именует Вологодско-Пермская летопись) больше всего подвергаются опасности в случае осады Москвы татарами. Уже само сожжение посада и необходимость переселиться со всем скарбом в тесноту Кремля является для горожан большим бедствием.^[418] Ропот горожан – весьма правдоподобное явление, в разной степени уловленное в обоих рассматриваемых рассказах. Если в рассказе Вологодско-Пермской летописи недовольство горожан только смутно угадывается, читается между строк, то софийско-львовский рассказчик говорит о нем подробно и достаточно красочно.