Текст книги "Освобождение Руси от ордынского ига"

Автор книги: Юрий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Впервые за 17 лет Псковская земля стала объектом крупного нападения орденских войск.^[100] Нападение на Гдов показало псковичам всю серьезность положения и вызвало их обращение к великому князю в Новгород: «силы просити на немцы». 11 февраля в Псков прибыли посланные великим князем московские войска во главе с воеводой князем Андреем Никитичем Оболенским.^[101] В Пскове и его пригородах и волостях в это время шли мобилизация и сосредоточение войск в районе Изборска для ответного удара по орденским владениям. Пробыв три дня в Пскове, московские войска вместе с псковичами выступили в поход. Уничтожив после трехдневной осады немецкое укрепление («костер») Омовжу на берегу Чудского озера, русские войска подошли к Юрьеву и, простояв под ним один день, повернули обратно с полоном, «добытком» и трофеями.^[102] 20 февраля войска уже вернулись в Псков.^[103]

Короткий удар русских войск по орденским землям носил характер успешной карательной экспедиции и сам по себе не мог привести к каким-либо крупным военно-политическим результатам. Как показывал опыт последних десятилетий, только пребывание в Пскове достаточно крупных сил русских войск, готовых к выступлению, могло служить надежной гарантией миролюбия со стороны орденских властей. Именно так было во время конфликтов 1460, 1463 и 1473 гг. Однако на этот раз московский воевода не только прервал успешный поход и вернулся в Псков, но и оттуда, «три ночи ночовав, да прочь поехал и своим войском на Москву». Напрасно псковичи слали ему вдогонку своих посадников «бити челом… чтобы воротился взад к Пскову». Послы «надгнали» его уже под Порховом, но он «не приаша псковского челобитья». Впервые за 20 лет своего союза с Москвой Псков оказался предоставленным собственным силам, лицом к лицу с нарастающей орденской агрессией. Уже 25 февраля нападению крупных сил немцев подвергся Изборск. Война с Орденом разгоралась.

Пытаясь объяснить этот неприятный и неожиданный для псковичей оборот дела, автор Псковской III летописи выдвигает версию, что воевода «на псковичи разгневался».^[104] Но это, по-видимому, не более чем домысел, причем неудачный. Причину быстрого ухода московских войск из города, который находился под угрозой вражеского нашествия и который они должны были оборонять, и их форсированного марша по Псковской земле в сторону Москвы следует, очевидно, искать в другом крупном событии, происшедшем в те же январско-февральские недели и резко изменившем всю внутри– и внешнеполитическую ситуацию. Об этом событии московский официоз сообщает в лаконичной форме: «Тое же зимы братия князя великого, князь Андрей Большой да князь Борис, отступиша от великого князя, а княгини свои отпустиша в Ржеву».^[105] Начался феодальный мятеж.^[106]

Итак, к февралю 1480 г. политическое положение Русского государства рисуется следующим образом. В Новгороде вскрыта «коромола» в верхах, имеющая достаточно глубокие корни и серьезное внутри– и внешнеполитическое значение. На северо-западном рубеже развертывается большая война с Орденом, носящая характер отражения нарастающей немецкой агрессии. В центре страны впервые за 30 лет начинается феодальный мятеж удельных князей Московского дома. Активизация внутренней реакции, всех сил, прямо или косвенно направленных против политики централизации, впервые совпадает по времени с резким обострением внешней опасности. Каждое из этих явлений само по себе представляло серьезную угрозу Русскому государству, а в совокупности они ставили Русскую землю перед лицом наиболее опасной ситуации со времен феодальной войны 30–40-х гг. XV в.

В этой критической ситуации от политического руководства Русского государства зависело весьма многое. Необходимы были верная и быстрая оценка обстановки, своевременное принятие целесообразных решений и твердая воля в их осуществлении. Решающее значение имели, как и во всех подобных ситуациях, когда на карту поставлено будущее целого народа, степень общественной поддержки, наличие определенной морально-политической базы, которая одна и могла обеспечить успешность проведения тех или иных правительственных мер.

Как видим, первый шаг московского правительства в разрешении кризисной ситуации увенчался успехом. Заговор Феофила удалось раскрыть до того, как поднялись мятежные князья, и до того, как война с Орденом достигла большой степени обострения. Тем не менее в первые дни февраля 1480 г. общее политическое положение не только оставалось крайне напряженным, но и продолжало ухудшаться в связи с началом феодального мятежа и развертыванием орденской агрессии. В эти дни московское правительство стояло перед лицом важнейших проблем, требовавших своего разрешения.

Если агрессия со стороны Ордена угрожала северо-западным рубежам страны, то феодальный мятеж грозил охватить центральные районы государства и ставил под удар всю политическую систему Руси. Это делает понятным и оправданным решение московского правительства отозвать войска с театра ливонской войны и сосредоточить все внимание на локализации мятежа удельных князей, предоставив на время оборону Псковской земли ее собственным силам. С февраля 1480 г. начинается новый, второй, этап политического кризиса. Центральным событием этого этапа становится борьба с феодальным мятежом.

Феодальный мятеж

Первый акт конфронтации между удельными князьями Московского дома и его главой, великим князем всея Руси, относится к началу 70-х гг., ко времени после первой победы над Новгородом. Именно в это время великокняжеская власть впервые предпринимает попытки фактической ревизии сложившейся системы отношений внутри Московского дома. Важнейший момент этой ревизии – безоговорочное присоединение к великокняжеским владениям выморочного Дмитровского удела. Конфликт с братьями Андреем, Борисом и Андреем Меньшим был на этом этапе ликвидирован путем незначительных территориальных уступок (с использованием земель, входивших во владения великой княгини Марии Ярославны), обусловленных важным политическим обязательством братьев – не вступаться в новые «примыслы» великого князя, в частности в Дмитровский удел.^[107]

Компромисс 1472–1473 гг. (с явным перевесом в пользу великокняжеской власти) на протяжении нескольких последующих лет служил основой для взаимоотношений князей Московского дома. Удельные князья участвуют в крупнейшем военно-политическом предприятии этих лет – новгородском походе 1477 г., что свидетельствует о сохранении союза между московскими князьями и о признании младшими из них сюзеренитета старшего. В то же время следует отметить, что ни один из удельных князей не участвовал в «походе миром» 1475 г. – наиболее важной акции по осуществлению реального управления Новгородской землей. Думается, что это не случайность. Великокняжеская власть, призывая своих союзников-вассалов к участию в военных походах, отнюдь не стремилась делить с ними бразды правления Русской землей. Победа над Новгородом – дело всех князей во главе с великим князем, но управление Новгородской землей – монополия именно великого князя, государя всея Руси. Это противоречие – основа будущих конфликтов между князьями Московского дома.

Собственно говоря, противоречие это особого свойства. Выступая перед братьями в качестве главы Московского дома, великий князь в то же время объективно является главой нового политического организма, новой политической системы – Русского государства с его качественно новыми потребностями, закономерностями и развивающимися традициями. В облике великого князя именно это новое качество государя всея Руси (а не просто старшего из князей, обязанного «блюсти и не обидети» младших и «печаловаться» ими) выступает на первый план и определяет все в большей мере его политическую практику и идеологию. Фатальная неизбежность новой конфронтации, новых столкновений определяется именно тем, что глава Московского дома приобретает новое качество, а члены этого дома остаются по-прежнему не более чем удельными князьями с их политическим кругозором, традициями и интересами. Другими словами, факт создания новой политической реальности – Русского государства – вступает в противоречие со старыми, еще сохраняющимися удельно-княжескими традициями, с осколками старой политической системы.

О стремлении удельных князей сохранить владения и политический статус, передав то и другое своим наследникам, свидетельствует духовная грамота князя Бориса Волоцкого, датируемая октябрем 1477 г.^[108] Отправляясь в последний новгородский поход, князь Борис дает «указ своей княгине и своему сыну Федору». Последнему он завещает весь удел: Волок, Ржеву и Вышгород и долю в управлении Москвой и в московских доходах. Княгине Ульяне завещается ряд волостей и сел и около 20 семей княжеских холопов. «Печаловаться» о своих наследниках князь Борис «приказывает» своему «господину и осподарю (курсив мой. – Ю.А.) и брату старейшему», а также «его сыну, своему господину».^[109] Духовная князя Бориса представляет интерес в том отношении, что в ней впервые в документе такого рода великий князь – старший брат назван не только «господином», но и «осподарем». Эта титулатура прежде применялась только к родителям^[110] и служила термином семейного права. Распространение титула «осподарь» (= господарь) на старшего брата имеет политический оттенок.^[111] В то же время духовная в целом носит консервативный характер – удел переходит к его сыну на таких же началах, на каких им владеет сам князь Борис.

Наступление великокняжеской власти на права удельных князей и их борьба за сохранение своего политического статуса и своих владений определяют политический климат Русского государства на исходе 70-х гг. XV в. Как мы имели возможность видеть на примере «брани» о Кирилловом монастыре, именно к этому времени впервые достаточно четко проявляется своего рода удельно-клерикальная консервативная оппозиция московскому правительству, намечается сближение удельных князей с верхами церковной иерархии. Но если конфликт по поводу Кириллова монастыря носил относительно мирный, локальный характер, не выходя формально за пределы церковно-административных вопросов, то зимой 1479/80 г. события с самого начала приняли совершенно иной оборот.

О непосредственном поводе для «отпадения» братьев от великого князя подробно рассказывает Софийско-Львовская летопись. В 1479 г. «сведе князь великий наместника с Лук с Великых из Новугородцкого с Литовского рубежа, и биша челом князю великому лучане на него о продаже и о обиде».^[112] Великий князь устраивает суд лучан с их бывшим наместником, князем И. Вл. Лыко Оболенским. «Иное же на нем дотягалися, и он оборотню в продажах платил, и иное князь Великый безсудно велѣл платити им». Летопись подчеркивает, что на суде лучане пользовались полной поддержкой великого князя и рассчитывали на нее, «надеючися на великого князя, что им потакивает».^[113] В этом известии Софийско-Львовской летописи можно отметить по крайней мере два существенно важных момента. Первый из них – сам факт суда над наместником великого князя по жалобам местных жителей, второй – позиция, занятая на суде великим князем.

Автор соответствующего рассказа в Софийско-Львовской летописи, явно сочувствующий наместнику, считает само собой разумеющимся, что он «берет», и клевету на него со стороны лучан видит только в том, что он «где мало взял, а они о мнозе жалобу положили». Подобное отношение к методам наместничьего управления характерно. По своей тенденции оно перекликается с порядками неограниченного произвола княжих тиунов, запечатленными в русских статьях Мерила Праведного.^[114] Летописец отражает точку зрения тех кругов феодалов, которым по душе старинные порядки бесконтрольного наместничьего управления.^[115]

Не менее характерен и результат самого суда над наместником. В продажах, в которых «на нем дотягалися», он платит «оборотню», т. е., по-видимому, возвращает деньги потерпевшим. Но великий князь велит платить не только такие продажи, в которых лучане «дотягались», но и «бессудно». Тут-то и проявляется «потачка» лучанам. «Бессудные» платежи (незаконные с точки зрения летописца) носят характер штрафа-наказания наместника, вызвавшего столь массовое недовольство, штрафа в пользу пострадавших от него лучан. Именно этот штраф, по словам летописца, и приводит к самовольному отъезду (фактически бегству) князя Лыка в Волоцкий удел.

Суд великого князя над наместником, штраф с него в пользу пострадавших лучан на фоне только что происходивших судов (в 1475–1477 гг.) над новгородскими посадниками и боярами по аналогичным жалобам горожан и сельчан – важное событие, отражающее определенный этап и в организации местного управления, и во всей внутренней политике великокняжеской власти. Эта власть, поддерживая лучан, т. е. рядовых горожан, сельчан и мелких феодалов Великих Лук, фактически выступает против представителя московского боярства, как она накануне выступила против новгородского боярства.

При этом необходимо, однако, иметь в виду одно весьма существенное обстоятельство. Новгородское боярство в целом, как феодальная корпорация, было враждебной силой по отношению к московскому правительству и его политике централизации. Борьба за установление великокняжеского суда в Новгородской земле с необходимостью включала как важнейшее условие борьбу против этой олигархии как таковой. Князь Лыко Оболенский независимо от своих личных качеств отнюдь не являлся представителем социального слоя, принципиально враждебного московской власти. Его ближайшие родственники, князья Оболенские, занимали видные военно-административные посты в Москве и входили в ближайшее окружение великого князя. Проводя свою политику централизации, московское правительство опирается в значительной мере на боярскую феодальную аристократию, в состав которой входят и Оболенские, и другие вчерашние удельные князья, превратившиеся в бояр великого князя. Сам Лыко управляет Луками отнюдь не от своего имени, а только в качестве наместника – доверенного лица московского правительства. Поэтому выступление этого правительства против Лыка имеет другую социально-политическую природу, чем суд в 1475 г. на Городище над новгородскими боярами. Если в суде на Городище декларированное великим князем стремление «обиденым управа дати» перекликалось и переплеталось (и не могло не переплетаться) со стремлением нанести удар враждебной местной олигархии, то в деле Лыка Оболенского мотив защиты «обидных», защиты интересов горожан выступает в наиболее чистом виде. Лыко Оболенский наказывается за свои злоупотребления, наказывается как нерадивый, недобросовестный представитель самого московского правительства. В суде над Лыком трудно, казалось бы, усмотреть моменты политической дискриминации – с точки зрения великого князя это не больше чем восстановление справедливости в рамках существующего порядка. Вчерашний владетельный удельный князь в глазах московского правительства – только подвластный великому князю исполнитель его поручений, подлежащий в данном случае наказанию. Однако именно в этом взгляде и заключается фактическая дискриминация, если посмотреть на дело не с позиций великого князя, государя всея Руси, а с позиций тех, кто вырос в вековых традициях феодальной раздробленности и прочно усвоил их. С этих позиций, на которых стоит автор летописного рассказа, суд над наместником и потачка лучанам есть именно нарушение традиции, т. е. явно несправедливый акт великокняжеского произвола. На таких же позициях стоит несомненно и сам князь Лыко, воспринимающий великокняжеский суд и свое обвинение как оскорбление.

«Не мога того терпети», князь Лыко отъезжает в другой удел – на Волок к князю Борису Васильевичу. Этим он реализует феодальное право отъезда, зафиксированное во всех межкняжеских договорных грамотах («а боярам и слугам межи нас вольным воля»). Однако в то же время отъезд от суда великого князя – акт открытого неповиновения великокняжеской власти. Это формальная, хотя и важная сторона дела. Еще более важна, однако, сама причина неповиновения: великий князь решительно встал на сторону горожан в их конфликте с наместником. В этих условиях отъезд князя Лыка приобретает характер политического протеста, в основе которого лежат определенные социальные мотивы: стремление феодальной аристократии сохранить и в новых условиях на службе великого князя свое исключительное положение, особые права и привилегии.

Воспринимая, по-видимому, отъезд князя Лыка как бегство от суда по делам о злоупотреблениях властью и как акт неповиновения, великий князь велит схватить беглеца «серед двора» приютившего его удельного князя. Происходит открытая схватка – посланец великого князя Юрий Шестак отбит князем Борисом.^[116] Миссия Шестака – явное нарушение и формальных суверенных прав удельного князя, и старой феодальной традиции.^[117] Цель ее, по-видимому, не в том, чтобы вызвать конфликт с Борисом Волоцким, а в том, чтобы добиться торжества справедливости (в понимании великого князя) по отношению к беглецу. Поэтому посылается вторая миссия (А.М. Плещеева),^[118] уже вполне корректная, с просьбой о выдаче князя Лыка. Однако Борис Волоцкий категорически отказывается сделать это, взяв на себя как суверенный владелец удела «суд и управу» по делу Лыка.

Великий князь предпринимает третью попытку добиться своего. Видимо, в его глазах дело Лыка – опасный прецедент. Зимой 1479 г. Лыко, наконец, был тайно схвачен в своем селе наместником Боровского уезда В.Ф. Образцом и привезен в оковах в Москву.^[119]

Отъехав к удельному князю, Лыко сохраняет свои земли в Боровском уезде, тянущем к Москве. Феодальное право отъезда, зафиксированное в межкняжеских докончаниях XIV–XV вв., продолжает еще формально действовать: «А боярам, и детем боярским, и слугам промеж нас вольным воля. А хто моих бояр, и детей боярских, и слуг имет жити в твоей отчине, и тебе их блюсти, как и своих». Эта традиционная норма была вновь подтверждена в докончании 1473 г. великого князя с Борисом Волоцким.^[120] Отъезд к удельному князю еще не рассматривается как прямая измена и не влечет за собой немедленной конфискации вотчин.^[121] Тем чувствительнее и опаснее с точки зрения удельного князя новое (и притом существенное) нарушение его прав. Именно эта акция дает сигнал к открытому выступлению удельных князей против великокняжеской власти.

«Слышав же се, князь Борис Васильевич посла ко князю Андрею Васильевичу углицкому, брату своему болшому, жалуяся на великого князя, что какову силу чинить над ними».^[122]

В изложении летописца послание Бориса Волоцкого в форме упреков великому князю содержит три основных положения: 1) «князь Юрий умер… и князю великому вся отчина его досталося, а им подѣла не дал ис тое отчины; Новгород Великый взяли с ним… а им жеребья из него не дал»; 2) «кто отъѣдеть от него к ним, и тѣх безсудно емлеть; уже ни за бояре почел братью свою»; 3) «а духовные отца своего забыл, как ни писал, по чему им жити, ни докончании, что на чем кончали после отца своего».^[123] Эти положения имеют принципиально важное значение. Первое из них – требование передела земель. Передел земель – традиционный институт межкняжеских отношений, восходящий ко времени Ивана Калиты, который в своей духовной писал: «А по моимъ грѣхомъ ци імуть искати татарове которых волостии, а отыимуться, вам, сыномъ моимъ и княгини моеи, подѣлити вы ся опять тыми волостми на то мѣсто».^[124]

То же положение содержится и в духовной великого князя Ивана Ивановича, но в более конкретной форме: «А ци по грѣхомъ имуть искати из Орды Коломны, или Лопастеньских мѣст, или отмѣньных мест Рязаньских, а по грѣхом ци отъимется которое место, дети мои… и княгини в то мѣсто подѣлятся безъпеньными мѣсты».^[125]

Дмитрий Донской также предусматривает возможность переделов: «А у которого сына моего убудет отчины… и княгини моя подѣлит сыновъ моихъ из их удѣловъ». Передел предусматривается и в случае смерти старшего сына Василия: его удел переходит к следующему по старшинству Юрию, «а того удѣломъ подѣлит их моя княгини».^[126]

Необходимость переделов фиксируется и в межкняжеских докончаниях. В первом договоре великого князя Василия Дмитриевича и князя Владимира Андреевича предусматривается конкретная ситуация: «А ци какимь дѣломь отоиметься от тобѣ Ржева, и дати ми тобѣ во Ржевы мѣсто Ярополчь да Медуши. А искати ны Ржевы, а тобѣ с нами, с одиного. А наидемъ Ржеву, и Ржева тобѣ, а волости наши намъ».^[127] Аналогичное положение содержится и во втором договоре этих князей – на этот раз применительно к Городцу и Козельску.^[128]

Духовная Василия Темного тоже включает традиционную формулу: «А по грехом у которого у моего сына вотчины отоимется, и княгини моя уимет у своих сыновъ изъ их удѣлов да тому вотчину исполнит…».^[129]

В условиях XIV – первой половины XV в. переделы имели важное политическое значение: так же как и совместное управление Москвой, они были материальным выражением единства князей Московского дома, потомков Ивана Калиты. В переделах земли (и в самом принципе переделов) реализовывалось то «одиначество» московских князей («быти ны за один»), которое проходит красной нитью через их договоры, противопоставляя их как единое целое внешнему миру.^[130]

Строго говоря, переделы предусматривались только в случае уменьшения удела. Приобретения («примыслы») новых земель под категорию переделов в докончаниях не подпадали. О возможности таких «примыслов» говорит договор 1428 г. Василия Темного и князя Юрия Дмитриевича: «…или что себѣ примыслили, или что собѣ примыслять… того ти всего под нами блюсти».^[131] Эта же формула повторяется и в последующих договорах князей Московского дома, вплоть до докончаний Василия Темного с князем Василием Ярославичем. В последнем из этих докончаний перечисляются приобретения Василия Темного – уделы князя Юрия Дмитриевича и князя Ивана Андреевича.^[132] Таким образом, формулы о переделах и «примыслах» в межкняжеском феодальном праве XV в. сосуществуют, отражая соответственно противоречивые черты этого права – тенденцию к сохранению «одиначества» князей и гарантию их совместного владения «отчиной» отца и тенденцию к усилению самостоятельности каждого данного княжества.

Второе положение, выдвинутое Борисом Волоцким, – гарантия неприкосновенности права феодального отъезда как важнейшего правового института удельной системы. Это право впервые сформулировано в договорной грамоте сыновей Ивана Калиты: «А бояромъ и слугамъ волнымъ воля, кто поѣдет от нас к тебѣ, к великому князю, или от тобе к намъ, нелюбья ны не держати».^[133] Грамота поясняет, что вольные слуги – это те, «кто в кормленьи бывал и в доводѣ».^[134] При этом, однако, право отъезда не распространяется на тех, кто с точки зрения князей является государственным преступником: «А что Олексѣ Петрович вшелѣ в коромолу к великому князю, нам… к собѣ его не приимати, ни его дѣтии… воленъ в нем князь великии, и в его женѣ, и въ его дѣтех».^[135]

Гарантия права отъезда бояр и вольных слуг повторяется и во всех последующих межкняжеских докончаниях, вплоть до договоров 1473 г.: «А бояром, и дѣтем боярьским, и слугам промеж нас волным воля».^[136] Материальным выражением права свободного отъезда феодалов является взаимная гарантия неприкосновенности их земель: «А хто… моих боярѣ, и дѣтей боярьских, и слуг имет жити в твоей отчинѣ, и тебѣ их блюсти, как и своих. А хто твоих боярѣ… имет жити в нашей отчинѣ… и нам их блюсти, как и своих».^[137]

Села бояр и слуг тянут данью к владельцу удела: с них «дань взяти, как и на своихъ (боярах. – Ю.А.)».^[138] В военно-служилом отношении бояре и слуги независимо от места своего проживания тянут к своему князю. Этот общий принцип впервые четко сформулирован в договоре великого князя Василия Дмитриевича с братом Юрием около 1390 г.: «А кто которому князю служит, где бы ни жил, тому с тѣм князем а и ѣхати, кому служит». Исключение из этого правила допускается для городной осады: в этом случае «гдѣ кто живет, тому туто и сѣсти, опроче путных боярѣ».^[139]

Принцип экстерриториальности военной службы бояр и вольных слуг – основа организации войска в период существования удельных княжеств.^[140] Вместе со свободным отъездом и неприкосновенностью вотчин он входит в единый комплекс прав высшего и среднего слоя класса феодалов – один из устоев удельной системы.

При наличии тесного союза, «одиначества» между князьями Московского дома, право отъезда, неприкосновенность вотчин и экстерриториальность службы сплачивали бояр и слуг московских князей в единый военно-служилый корпус и способствовали его эффективности и боеспособности.

Тесная, неразрывная связь права отъезда с основами существования удельной системы хорошо осознана в послании Бориса Волоцкого. Боярин, отъехавший к удельному князю и поступивший на его службу, тем самым подпадает под его юрисдикцию; всякие действия против этого боярина являются нарушением суверенных прав его князя.

«…Уже ни за бояре почел братью свою». Эта сентенция (близкая, по-видимому, к подлинным словам князя Бориса) открывает еще одну черту удельной системы. Боярская вотчина в представлении князя Бориса пользуется широким судебным иммунитетом; боярин может в своей вотчине творить суд и расправу, укрывая кого угодно от княжеских людей. В глазах обиженного Бориса он, князь, лишен даже этого права.

В представлении удельного князя его удел, с одной стороны, – неразрывная часть земель Московского дома, пределы которой должны расширяться по мере роста общих владений этого дома; с другой стороны, удел – территория, на которую распространяются все суверенные права его князя, куда нет доступа агентам великого князя.

Третье существенное положение послания Бориса Волоцкого касается общего стиля отношений между князьями Московского дома. Основные принципы этих отношений были сформулированы еще в середине XIV в. Сыновья Ивана Калиты целовали «межи собе крест у отня гроба» в том, чтобы «быти ны заодин до живота. А брата старѣйшего имѣти ны и чтити въ отцево мѣсто. А брату нашему нас имети…» (очевидно, «в братстве»).^[141] Эта идея повторяется во всех последующих межкняжеских докончаниях.^[142] В договорах 1473 г. она сформулирована следующим образом: «Имети ти мене, великого князя, собе братом старейшим во отца место… А нам, великим князем, тобя жаловати и держати в братьстве, и в любви, и во чти, без обиды…».^[143] Высшая формальная санкция таких отношений между князьями-братьями – воля отца, выраженная в его духовной. В духовной Василия Темного в полном соответствии с традицией определяется: «А вы, дети мои, чтите и слушайте своего брата старейшего Ивана в мое место, своего отца. А сын мои Иван держит своего брата Юрья и свою братью меньшую в братьстве, без обиды».^[144]

Именно к таким отношениям между князьями призывает послание Бориса Волоцкого: «А духовные отца своего забыл, как ны писал, почему им жити».^[145] Итак, восстановление старых, традиционных отношений, основанных на относительном равноправии князей как суверенных владельцев уделов, договаривающихся между собой о своем «одиначестве» при старейшинстве старшего брата, – вот тот политический идеал, который рисуется Волоцкому князю.

Все три требования Бориса Волоцкого тесно связаны между собой и в своей совокупности могут рассматриваться как цельная политическая программа удельно-княжеских кругов в период образования централизованного государства.

Требования князя Бориса несомненно справедливы с точки зрения удельной московской старины и отношений, отраженных в духовных и договорных грамотах московских князей со времен Ивана Калиты.^[146] Политическая линия, взятая Борисом, теоретически оборонительная. Она формально не означает ни отрыва уделов от Москвы, ни ослабления Москвы как центра Русской земли. Она требует сохранения соучастия удельных князей в управлении государством, сохранения Московского дома как конфедерации князей-соправителей. Новое в программе – требование расширения сферы власти этой конфедерации практически на всю Русскую землю. В этом смысле особенно характерны притязания на жребий в Новгородской земле. Новое Русское государство мыслится удельным князем как расширенная «вотчина» Калитичей, как совокупность суверенных уделов Московского дома с их старыми, традиционными политическими институтами.

«Дело» князя Лыка Оболенского и политическая программа Бориса Волоцкого связаны между собой глубоким органическим единством. Крупный феодал, наместник-кормленщик великого князя, вассал, пользующийся правом свободного отъезда, не случайно находит убежище и полное понимание у удельного князя. Оба они – представители одного и того же строя удельно-вассальных отношений, составлявших политическую основу Руси еще в первой половине XV в. Боярский вассалитет, права «вольных слуг» – такая же необходимая составная часть этого строя, как суверенность уделов и права удельных князей на долевое владение Русью.

И то, и другое органически несовместимы с основами нового политического порядка – с судом и властью великого князя над всей Русской землей. Суд великого князя над его наместником может иметь реальное значение только в том случае, если последний является не добровольным вассалом старшего из князей Московского дома, а подданным великого князя-государя всея Руси. Только тогда могут иметь реальные последствия жалобы лучан и новгородцев, горожан и сельчан на их наместников, посадников и бояр, а великокняжеская власть может осуществлять эффективную судебно-административную и социальную политику в интересах нового государственного порядка.

«Дело» Лыка и программа Бориса Волоцкого показывают четкий социально-политический водораздел: на одной стороне – «обиженные» лучане и вставший на их сторону великий князь, на другой – «обиженный» наместник и вставший на его сторону удельный князь. «Союз королевской власти с городом» (с массой непривилегированного населения города и села) в условиях Руси противостоит союзу феодальной аристократии – крупного вассала и удельного князя. Это противостояние, имевшее в данных условиях принципиальный характер, обнажает социально-политические корни и смысл последующих событий.

Послание Бориса Волоцкого само по себе уже означает нарушение докончания 1473 г. Это докончание обязывало Бориса (как и Андрея) «ни съсылатися ни с кѣмъ без нашего (великого князя. – Ю.А.) вѣданія».^[147] Оно также запрещало братьям предъявлять какие-либо претензии на Дмитровский удел и другие «примыслы» великого князя. Отправляя послание Андрею Углицкому, князь Борис тем самым вступает на путь открытой борьбы с великим князем. Начинается феодальный мятеж.