Текст книги "Освобождение Руси от ордынского ига"

Автор книги: Юрий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Князь Иван Звенец зарекомендовал себя хорошим дипломатом, и его миссия в Казань свидетельствует о желании Ивана III добиться мирного разрешения конфликта. В этом случае поход рати «в лехких судах» должен был, вероятно, иметь значение демонстрации для подкрепления требований русского посла, и весь поход 1482 г. приобретает скорее политический, чем военный характер.

Русское государство стремилось не к военному разгрому Казани, а к подчинению ее своему влиянию, к установлению мирных дружественных отношений со своим восточным соседом. Нам неизвестна позиция, занятая Казанью в период Стояния на Угре. Активных враждебных действий сколько-нибудь значительного масштаба она, по-видимому, не предпринимала – во всяком случае они не отразились ни в одном русском источнике. Тем не менее, как показывал опыт предшествующего десятилетия (набег 1478 г. на северо-восточные русские земли), с потенциальной угрозой со стороны Казани (вернее, антирусски настроенных кругов казанских феодалов) приходилось считаться. Победа на Угре давала возможность добиться более выгодных условий в отношениях с Казанью.

Успешное решение вопроса о взаимоотношениях с Казанью дало возможность для продвижения русской колонизации дальше на восток, в Сибирь. Важнейшее событие в этом плане – первый большой поход за Уральские горы в 1483 г. Известие о нем содержится в Вологодско-Пермской и Устюжской летописях. По данным Вологодско-Пермской летописи, в поход «на князя вогульского на Асыку» были отправлены два воеводы: Иван Иванович (в летописи ошибочно – Васильевич) Салтык с вологжанами и князь Федор Курбский с устюжанами, вычегжанами, вымичами и великопермцами.^[653] С каждым воеводой были посланы также дети боярские двора великого князя. Войско И.И. Салтыка выступило из Вологды на судах 23 апреля. Сражение с вогуличами произошло 29 июля и закончилось бегством Асыки и сына его Юмшана. Преследуя бегущих, русские войска «повоеваша» Сибирскую землю и вышли «на великую реку Обь, ширина ее 60 верст». На Оби было взято в плен несколько местных князей. Поход Салтыка закончился 9 ноября возвращением в Вологду.^[654]

Устюжская летопись приводит самостоятельный рассказ. Первым воеводой она называет князя Федора Курбского Черного, в составе войск дополнительно упоминает сысоличей. Устюжская летопись называет точно место боя с вогуличами – на устье р. Пелыни (Пелыми) (очевидно, при впадении ее в Тавду) – и сообщает, что «на том бою устюжан убило семь человек». После боя войска пошли вниз, «по Тавде реце мимо Тюмень в Сибирь» и «добра и полону взяли много».^[655] От Сибири войска пошли «по Иртишу реце вниз… да на Обь, реку великую, в Югорскую землю». Там «князей югорских воивали и в полон повели». Летопись приводит точные даты начала и конца похода для Устюжского полка – это соответственно 9 мая и 1 октября. В дополнение к этим сведениям, содержащимся в летописи Мациевича, Архангелогородский летописец сообщает, что «(на) Югре померло вологжан много, а устюжане все вышли».^[656]

Сопоставление известий Вологодско-Пермской и Устюжской летописей, несмотря на их лапидарно-протокольный характер, рисует черты грандиозного похода – одного из крупнейших предприятий Русского государства на его северо-восточных рубежах вплоть до прославленных походов Ермака столетие спустя. Если поход князя Федора Пестрого Стародубского на Чердынь в 1472 г. закрепил за Русским государством Пермскую землю, Северо-Западное Приуралье, то поход И. Салтыка и князя Ф. Курбского 1483 г. впервые вывел русских людей на необъятные просторы Сибири. Судовая рать, составленная из ополчения северорусских городов и волостей, прошла от Вологды по Сухоне и Вычегде, очевидно, до верховьев последней, т. е. не менее 2 тыс. км, из которых половину – вверх по течению, преодолела волоком северную часть Уральского хребта, а затем шла по Тавде и ее притокам, по Иртышу и Оби еще примерно такое же расстояние до «великой Оби» – очевидно, Обской губы. Если новгородское боярство, проникая своими отрядами в предгорья Урала, ограничивалось хищнической эксплуатацией пушных богатств края в интересах экспортной торговли, а вятчане не поднимались выше мелких ссор с князьями соседних племен, то теперь впервые фактически ставится перспективная задача широкого политического масштаба – государственное освоение Северного Урала и Зауралья. Летом 1483 г. «приходили к великому князю от вогульского князя Юмшана Асыкина, сына бити челом о опасе шурин его, вогулятин Юрга, да сотник его, вогулятин Анфим». Об этом же «печаловался» владыка Филофей Пермский. И «владыки деля» Юмшан получил разрешение приехать к великому князю. С этим разрешением («опасом») к Юмшану в далекую Сибирь был послан Леваш – слуга епископа пермского Филофея. Этим же летом Москву посетила и другая депутация сибирских князей «с поминки с великими от князей Кадских… и от всее земли Кадские и Югорские» просить о «полоненных князех, о Молдане с товарищи». Великий князь их «пожаловал… отпустил их в свою землю» «печалованием владыки Филофея да Володимера Григорьевича Ховрина».^[657]

Обращает на себя внимание участие, которое принимают в судьбах сибирских князей пермский епископ и богатый московский боярин, выходец из купеческого рода. Если связь Филофея с Сибирью может быть объяснена конфессиональными моментами – проникновением православия в среду языческих племен, то Владимира Ховрина интересуют, надо думать, прежде всего экономические сюжеты – возможность организации торговли с далекой северо-восточной окраиной. Во всяком случае в результате «печалования» Филофея и Ховрина сибирские князья были выпущены из плена. Однако это был не только акт гуманности. «Великий князь на себя их привел, дань на них положил», – сообщает Устюжская летопись.^[658] Холмогорская летопись тоже указывает, что князья «далися за великого князя во всей воли», обещали «дань давати, а дотоле не давали дани». По словам той же летописи, сибирские князья принесли языческую присягу – «з золота воду пили».^[659] Итак, перед нами факт установления даннических отношений, т. е. вассальной, феодальной зависимости зауральских – вогульских и югорских – князей от Москвы. Освоение Сибири Русским государством началось, и в этом принципиальное значение похода 1483 г. Поход Салтыка и Курбского может по праву считаться исходным рубежом важнейшего исторического процесса – включения сибирских земель и народов в состав России.^[660]

Если на востоке непосредственным следствием победы русских на Угре был разгром Орды Ахмата шибанским ханом, то на западном рубеже страны русская победа тоже вызвала важный отклик.

В 1481/82 г. «бысть мятеж в Литовской земле: въсхотеша вотчичи Ольшанской да Олешкович да князь Федор Бельской по Березиню реку отсести на великого князя Литовской земли».^[661] Заговор был раскрыт: Ольшанский и Олелькович подверглись казни, а Федор Бельский поспешно бежал в Москву. Впервые после захвата западных русских земель Литвой и Польшей мы видим на этих землях широкомасштабную оппозицию и проявление стремления воссоединиться с Русским государством. В заговоре Ольшанского, Олельковича и Бельского нельзя не усмотреть отражения стихийного недовольства населения западнорусских земель усилением Польско-Литовского католического влияния. Крупные политические успехи Русского государства, быстрый рост его могущества и авторитета делали его естественным центром притяжения для всех русских земель, оказавшихся в предыдущие времена под властью иноземных государств. Тяготение западнорусских земель к Москве, имеющее в своей основе глубокие исторические корни, отныне становится одним из существенных факторов, влияющих на внутреннюю и внешнюю политику Русского государства.

Князь Бельский, первый из литовских выходцев, получил в управление Демон и Мореву «со многими волостями»:^[662] вчерашний владетельный князь наделяется городом и волостями на территории Новгородской земли. Московская летопись утверждает, что Демон и Морева даны ему «в вотчину», т. е. в наследственное частное владение (а не во временное кормление). Однако если это и так, то все же можно сомневаться, что в новой своей «вотчине» князь Федор пользовался когда-либо полными владельческими правами настоящего удельного князя. В Русском государстве он стал крупным вотчинником – и только.

Федор Иванович Бельский – внук киевского князя Владимира, пятого сына Ольгерда от его первого брака (с полоцкой княжной). Старший сын Владимира – Александр (Олелько), унаследовавший киевский стол и женившийся на Анастасии, дочери великого князя Василия Дмитриевича. Таким образом, Олельковичи приходились Федору Бельскому двоюродными братьями по отцовской линии, а по материнской они были двоюродными братьями Ивана III.^[663] Но дело, разумеется, не в этих генеалогических связях.

Родственные связи Михаила Олельковича с великим князем всея Руси не помешали их конфликту зимой 1470/71 г., когда Михаил был новгородским князем по приглашению боярской олигархии. Не родственные связи, а реальные политические интересы определяли собой взаимоотношения между руководителями феодальных государств и княжеств. Ход событий, прежде всего создание единого Русского государства, заставил литовских князей Ольгердовичей в конце 70-х – начале 80-х гг. изменить свою политическую ориентацию и выступить во главе движения за возвращение западнорусских земель России. Князья вынуждены были учитывать настроения и симпатии своих подданных – русских людей, оказавшихся под властью Польши и Литвы и стремившихся к воссоединению со своими братьями, объединившимися в единое государство. Несомненно, как всегда в средневековье, крупнейшую роль играл конфессиональный фактор – тяга православного русского населения к своим единоверцам, к сохранению культурно-исторической, духовной самостоятельности под угрозой окатоличивания и полонизации. Вполне вероятно и то, что князей Ольгердовичей соблазняла перспектива перехода в вассалы к могущественному государю всея Руси. Служба под победоносными русскими знаменами могла казаться более привлекательной, чем пребывание в зависимости от Казимира Ягеллончика, окруженного польскими вельможами и католическими прелатами.

Итак, в начале 80-х гг. можно отметить первое серьезное политическое выступление за возвращение западнорусских земель (будущих Украины и Белоруссии) в состав возрожденного Русского государства. Полное воссоединение всех русских земель, захваченных в предыдущие века упадка, унижения и разорения страны, становится одной из главных задач нового государства. Так называемый «заговор князей» – едва ли не первый шаг в решении этой проблемы. В этом его крупное историческое значение.

Однако до решения проблемы и даже до постановки ее на уровень конкретной политики было еще далеко. В начале 80-х гг. Русское государство еще не было готово к единоборству с державой Ягеллонов.

Заговор русских князей мог повести к серьезным политическим осложнениям с королем. В этих условиях московское правительство проявляет большую осторожность. Когда в том же году в Москве оказался претендент на Киевскую митрополию, не ужившийся с королем Казимиром и сообщивший великому князю о церковных реликвиях («многих мощах»), предназначенных патриархом для Руси и отнятых королем, великий князь принял решение: «Не подымати рати, ни воеватися с королем про се».^[664] Русское государство не хотело большой войны с таким сильным противником, как король Казимир. Решительная борьба за воссоединение западнорусских земель – для начала 80-х гг. дело будущего.^[665] Основное внимание московского правительства и на следующий день после Угры приковано к внутренним проблемам, к вопросам укрепления Русского государства.

Наступление на «старину»

Первой из проблем, вставших перед Русским государством на следующий день после отражения Ахмата, было оформление отношений с удельными князьями – вчерашними мятежниками.

Договоры с Андреем Углицким и Борисом Волоцким были подписаны в один и тот же день – 2 февраля 1481 г.^[666] В своей основной части эти договоры воспроизводят текст докончаний 1473 г., урегулировавших первое «нелюбье» между братьями.^[667] Главное отличие новых договоров – включение Новгорода и Новгородской земли в «отчину» великого князя, т. е. в состав собственно Русского государства, в комплекс тех земель, в которых удельным князьям «не вступатися… никоторою хитростию». Кроме того, состав бывшего удела князя Юрия (в который князьям тоже «не вступаться») перечислен подробно (а не в общей форме, как было в 1473 г.). Тем самым великокняжеское правительство достигает своей основной цели – полностью и навсегда отсекает какие-либо поползновения удельных князей на долевое соучастие во властвовании над Русским государством.

По докончанию Андрей Большой получает Можайск – «пожалование» ему от великого князя. За Андреем же утверждаются села и волости, «купли», великой княгини Марии Ярославны, которые она ему «подавала». В связи с этими куплями договорная грамота устанавливает: «А что мати наша… к своим селом, х куплям к своим к всем, которые села табе подавала, приняла земль боярьских, и манастырьских, и служних, и черных, и нам тех земль обыскати, очистити».^[668]

Это положение представляет большой интерес. Значит, Мария Ярославна «принимала»-таки к своим «куплям» земли других владельцев, округляла свои владения за их счет. Неясно, каким образом она это делала, каким путем попадали в ее руки, к ее «селом», земли бояр и монастырей, слуг под дворским и черных крестьян: имели ли место обычные земельные сделки, или акты коммендации и закладничества, или, наконец, захваты явочным порядком через тех самых тиунов, которые, как было известно еще Даниилу Заточнику, «аки огнь трепетицею накладны», через «рядовичей», которые «яко искры»? Во всяком случае с точки зрения великокняжеского правительства эта деятельность – нарушение порядка, интересов феодального государства и как таковая подлежит расследованию. Настороженное отношение к земельным акциям великой княгини, которая морально, если не по существу, связана идеями, традициями и стилем поведения с удельно-княжеской оппозицией, и стремление к эффективному контролю над всеми землями и землевладельцами явственно прослеживаются в этой клаузуле.

Основная часть статьи об ордынском «выходе» текстуально воспроизводит соответствующую статью договора 1473 г. Это, разумеется, явный анахронизм; никакого «выхода» ни в какую «Орду» после Угры никто никогда не платил и платить не собирался. Но составители докончании заботливо включили эту архаику в текст нового документа. В этом проявилась, как мне представляется, не только свойственная средневековому мировосприятию инерционность, любовь к традиции и старой форме. Думается, что сбор «выхода» продолжался, хотя сам «выход» и не шел ни в какую «Орду», а оставался в составе княжеских доходов.^[669] В 1000 руб. «выхода» Углицкий удел платил 100 руб. 30 алт. 3 ден., т. е. около 11 %; соответствующая квота Волоцкого удела составляла около 6 %. Если считать, что «выход» был более или менее пропорционален другим платежам, то удельные князья начала 80-х гг. контролировали около 17 % всех доходов великого княжества (не считая, разумеется, Новгородской и Псковской земель, с которых «выход» как таковой никогда не шел, и Твери, которой формально был «к Орде… и ко царю путь чист»). Добавляя к этому несколько процентов, шедших с Верейско-Белозерского удела, убеждаемся, что непосредственно в руках московского правительства было к этому времени сосредоточено не менее трех четвертей доходов со старой территории великого княжения. Для сравнения можно вспомнить, что по духовной Донского его старший сын должен был платить немногим более трети «выхода» с великого княжения (342 руб. из тысячи, причем 72 руб. должен был получать с волостей матери – великой княгини Евдокии).^[670]

Докончание с Борисом Волоцким предоставляет этому князю «ведати з судом и с данью» села, завещанные ему бабкой – Марией Голтяевой.^[671] (По договору 1473 г. эти села судам и данью тянули к великому князю).^[672] Это единственная уступка, сделанная Борису по новому докончанию.

Сопоставление летописных известий с текстами докончаний 1481 г., как с официально утвержденными экземплярами, так и с черновыми вариантами, позволяет прийти к выводу, что в летописях отразились определенные этапы выработки окончательных договоров.^[673] В конечном итоге текст договоров сложился на основе реального соотношения сил и зафиксировал политические итоги феодального мятежа и его неудачи.

Удельные князья были вынуждены отказаться от всех своих требовании принципиального характера и согласиться на возобновление тех самых отношений, против которых они в начале 1480 г. подняли мятеж. Отказ от Новгородской земли означает крушение попыток удельных князей рассматривать себя дольщиками во всей Русской земле. Это был в сущности конец правящей княжеской федерации.

Итак, суть докончаний февраля 1481 г. – капитуляция удельных князей перед московским правительством, формальное примирение ах со сложившимися политическими условиями нового государства, отказ от борьбы за сохранение «старины».^[674] Линия московского правительства в отношении уделов остается в принципе неизменной – не ликвидируя уделав как таковых, оно постепенно и неуклонно лишает удельных князей фактического суверенитета, низводя их да уровня простых подручников великого князя. Не уничтожая уделов, Иван III уничтожает удельную систему как основу политических отношений Русской земли.

О кризисе удельной системы свидетельствует и духовная грамота князя Андрея Вологодского, составленная, по-видимому, почти одновременно с февральскими докончаниями.^[675]

Весь свой удел – Вологду, Кубену и Заозерье со всеми волостями и пошлинами – Андрей Меньшой безоговорочно завещает своему «господину… брату… старѣйшему великому князю Ивану Васильевичю». Только волость Иледам дается матери, великой княгине, «до ее живота», после чего также включается в комплекс земель, непосредственно подчиненных Москве. Андрей Углицкий получает подмосковную волость Раменейце, Борис Волоцкий – подмосковное село Ясеневское, двухлетний Василий Иванович, сын великого князя, – подмосковное село Танинское. Это частновладельческие распоряжения. Частновладельческий характер носит и наделение Троицкого монастыря 40 волостными деревнями на Сяме. Выступая в своем уделе как собственник, удельный князь не заинтересован в сохранении черных земель – резервного фонда феодального государства и одной из опор его социальной политики. На примере Андрея Вологодского ясно видно превращение суверенного владетельного князя в крупного феодального вотчинника и в политическом, и в психологическом аспектах.

Бросается в глаза существенная разница в предсмертных распоряжениях двух бездетных князей Московского дома – Юрия Дмитровского в 1472 г. и Андрея Вологодского в 1481 г. Первый из них выступает в своей духовной только как частное лицо, распоряжаясь селами и движимым имуществом и не касаясь вовсе судеб своего удела. Второй наряду с частновладельческими распоряжениями непосредственно передает свой выморочный удел в руки великого князя. Этим самым он санкционирует полную ликвидацию Вологодского княжества как политической единицы. Чем объясняется эта разница? Думается, основная причина – в существенном изменении реального положения удельных князей за истекшее десятилетие. Юрий Дмитровский решение вопроса о своем выморочном уделе предоставил традиции, предусматривавшей в принципе (если не формально) передел земель Московского дома после смерти одного из его членов. Андрей Вологодский на эту традицию опереться не может – традиции как таковой уже нет, она решительно и бесповоротно разрушена в 1472 г. безоговорочной ликвидацией Дмитровского удела, что закреплено последующими межкняжескими докончаниями. В этих принципиально новых условиях владелец выморочного удела не может видеть перед собой другой перспективы, чем передача своего удела в великое княжение, в лучшем для себя случае с некоторыми оговорками. И Андрей Вологодский делает такие оговорки. Кроме передачи отдельных волостей и сел братьям, племяннику и Троицкому монастырю он просит, чтобы «господин… князь великий пожаловал… грамот не порушил», которые были даны монастырям и церквам на земли в Вологодском княжении. Он просит также изъять из письма и тягла земли Спасо-Каменного монастыря и снизить «по старине» тамгу и другие пошлины, повышенные им в его княжении. Это последний отблеск суверенных прав вологодского князя.^[676]

Характерная черта духовной Андрея Вологодского – констатация его огромной задолженности. По словам автора духовной, он должен великому князю «тритцать тысяч рублей, что за меня в Орды давал, и в Казань, и в Городок царевичю, и что есми у него собе имал». На фоне этой колоссальной суммы долги частным лицам – около полутора тысяч рублей – кажутся незначительными.^[677]

Долг великому князю – это не просто долговое обязательство. Платежи в Орду («выход»), Казань (вероятно, какие-нибудь «поминки») и «царевичю» (денежное жалованье вассалу Русского государства) вносились за Вологодский удел великим князем, за счет государственной казны. Внося платежи за Вологодский удел, московское правительство усиливает свое политическое влияние на него. Огромные суммы долга, накапливаясь из года в год, ставят вологодского князя в определенную степень зависимости от старшего брата и в известной мере предопределяют судьбу его княжения. Освобожденное от обязательных платежей, оно превращается в своего рода прекарное держание, долженствующее после смерти прекариста перейти к его кредитору-сюзерену. Далеко не исключено, что финансовая зависимость от Москвы способствовала сохранению вологодским князем политической лояльности в годы обострения борьбы с удельно-княжеской оппозицией. Щедро ссужая младшего брата, великий князь усиливал свои политические позиции и в Вологодском уделе, и в системе Московского дома в целом. Можно думать, что кредитование удельного князя – новая черта московской политики после 1472 г.: в духовной Юрия Дмитровского подобные явления не прослеживаются.

Большие долги удельного князя частным лицам встречаются и в духовной Юрия Дмитровского. Сумма долга, однако, у Андрея вдвое выше. Очевидно, причины, вызывающие подобную задолженность, продолжают действовать с нарастающей силой. Чтобы достать деньги, вологодский князь в широком масштабе закладывает драгоценности, пожалованные ему матерью и старшим братом. Кто же его кредиторы?

Если Юрий Дмитровский в свое время сделал крупный заем (380 руб., более половины всего своего долга) у Владимира Ховрина, а у других лиц брал в долг сравнительно небольшие суммы, то в качестве основных кредиторов Андрея Меньшого выступают Иван Фрязин, Гаврила Саларев и Григорий Бобыня (на них приходится около двух третей всего долга). Иван Фрязин – это, надо полагать, знаменитый Джанбаттиста Вольпе, «денежник» великого князя, венецианский предприниматель, издавно живший в Москве и принимавший активное участие и в политических переговорах с Римом в период «византийского сватовства», и в интригах венецианской сеньории (что едва не стоило ему жизни). Гаврила Саларев – выходец из рода гостей – сурожан, финансовых и дипломатических агентов московского правительства. Саларевы – вотчинники Московского и Переяславского уездов; поддерживавшие имущественные отношения с фамилией Ховриных – богатейших московских бояр купеческого происхождения.^[678] Третий крупный кредитор (названный в духовной на первом месте) – тот самый Григорий Бобыня, московский гость и дворовладелец,^[679] который в свое время дал в долг Юрию Дмитровскому сравнительно небольшую сумму – 30 руб. Теперь масштаб его кредита возрос во много раз, и вологодский князь вынужден закладывать ему золотые вещи – фамильные драгоценности, «что… пожаловала… мати… великая княгиня». Итак, основные кредиторы Андрея Меньшого – представители крупного феодального торгово-ростовщического капитала.

В числе более мелких заимодавцев упомянуты Владимир Ховрин (бывший кредитор Юрия Дмитровского) и двое его сыновей – будущий казначей великого князя Дмитрий Овца и Иван Голова, крестник великого князя, шурин князя И.Ю. Патрикеева, женатый на дочери знаменитого воеводы князя Данилы Холмского.^[680] В отличие от Юрия Дмитровского Андрей Меньшой занял у Ховриных сравнительно небольшую сумму – у всех вместе около 70 руб. Из прочих кредиторов представляет известный интерес Сенька Бронник, которому вологодский князь должен «пятдесят рублев с рублем».

Итак, в духовной Андрея Вологодского, как и в духовной Юрия Дмитровского, перед нами факт задолженности удельного князя частным лицам. Отражая экономическую неэффективность, нежизнеспособность удела, этот факт имеет важное политическое значение.

В условиях сложившегося централизованного государства с его повышенными требованиями к службе и представительству удельный князь Московского дома уже не может поддерживать свое княжеское реноме, не входя в крупные, неоплатные долги, прежде всего представителям феодальной финансово-землевладельческой верхушки. Старая экономическая система замкнутых удельных мирков, составлявшая когда-то хозяйственную основу феодальной раздробленности, оказывается в новых условиях столь же недейственной, как и старая политическая система «суверенных» удельных княжеств.

Экономическая политика Ивана III прямо направлена против интересов удельных князей. Он запрещает князьям чеканить свою монету и сосредоточивает все монетное дело на Москве, вводя таким образом монетную регалию. Он запрещает князьям торговать на Москве – вся торговля в столице ведется в гостиных дворах, а торговые пошлины идут в казну.^[681]

Очередным шагом в борьбе за пересмотр основ удельной системы явилось докончание с верейско-белозерским князем Михаилом от 4 апреля 1482 г.^[682] Его основное отличие от предыдущего договора, заключенного ранее сентября 1472 г.,^[683] – дальнейшее существенное снижение владельческих прав удельного князя. В новом докончании князь Михаил рассматривается по отношению к Белоозеру только как пожизненный владелец: после его смерти Белозерская земля должна перейти полностью в состав великого княжения,^[684] что подтверждается соответствующей (не дошедшей до нас) грамотой. В составе наследственного удела верейских князей остаются только Верея и Малый Ярославец.

Договор 4 апреля 1482 г. ясно продемонстрировал конечную цель московской политики в отношении Верейско-Белозерского удела. Эта цель – постепенная ликвидация удела, слияние его с основной территорией великого княжества. В новых исторических условиях правительство Русского государства отказалось от традиционной линии поведения – союз князей Московского дома фактически перестал существовать как основной элемент политической структуры. В этом смысле докончании 1481–1482 гг. знаменуют важный рубеж в истории складывания новой государственности.

Установление дружественных отношений с Молдавией, которая под руководством Стефана Великого в последней четверти XV в. была важной политической силой в Юго-Восточной Европе, на стыке земель и интересов Руси, Польско-Литовского государства, Крыма и Османской империи, – значительный успех внешней политики Русского государства. Конфессиональное единство и общность политических интересов в борьбе против Ягеллонов делали Русское государство и Молдавию естественными союзниками. Внешним выражением русско-молдавской дружбы стал династический брак Ивана Молодого с дочерью молдавского господаря. Но это событие должно рассматриваться не только в международном аспекте, но и как важный шаг во внутренней политике Ивана III. В 1482 г. великий князь послал к господарю «боярина своего Михаила Плещеева и множество детей боярских».^[685] Имя посла названо неверно. Львовская летопись сообщает, что к Стефану были посланы (вторично?) Андрей и Петр Михайловичи Плещеевы, которые ехали «через королеву землю» и по дороге получили «дары» от Казимира Литовского из Новогрудока.^[686] «Обручав свою дщерь, Стефан воевода отпустил ее к великому князю» в сопровождении большой свиты. 14 ноября («в Филиппово заговенье») невеста наследника Русского государства прибыла в Москву и поселилась в Вознесенском монастыре у великой княгини – иноки Марфы. По словам Вологодско-Пермской летописи, венчание состоялось «по Крещении в той же день» (т. е. 7 января 1483 г.) в Успенском соборе, причем обряд венчания совершал не митрополит Геронтий, а архимандрит Спасского монастыря Елисей.^[687] Известие Вологодско-Пермской летописи претендует на документальность и исходит, видимо, из хорошо информированного московского источника. Однако официозная Московская летопись приводит другую дату венчания – 12 января (не сообщая при этом никаких данных). В предыдущем известии той же летописи говорится, что «генваря 7 преставися князь великий Василий Иванович Рязанской в обедню».^[688] Вологодско-Пермская летопись точной даты этого события не приводит, но сообщает, что «перед свадьбой великого князя Ивана Ивановича за четыре дни (курсив мой. – Ю.А.) преставился князь великий Василий Иванович Рязанской».^[689] Этим косвенно подтверждается датировка свадьбы Ивана Молодого, содержащаяся в Московской летописи.

Второй брак великого князя и появление на свет его сыновей от Софьи Палеолог (к началу 1483 г. их было уже трое: Василий, родившийся 23 марта 1479 г., Юрий – 23 марта 1480 г. и Дмитрий – 6 октября 1481 г.) ставили остро вопрос о династических перспективах. В этих условиях женитьба сына от первого брака, взрослого человека, имевшего известный опыт политической деятельности и уже в течение ряда лет официально именовавшегося наряду с отцом «великим князем» (чем формально подчеркивалось его право на престолонаследие), значительно укрепляет его положение и свидетельствует о том, что именно он, Иван Молодой, женившийся на дочери союзника Русского государства, рассматривается как естественный и наиболее вероятный будущий государь всея Руси.

С браком Ивана Молодого связано, возможно, какое-то уточнение или изменение его владельческих прав. Об этом свидетельствует известие, читающееся в Холмогорской летописи непосредственно после сообщения о его женитьбе. «Того же году князь великий Иван Иванович пошел на свою отчину в Суздаль».^[690] Это известие заслуживает внимания. Если ему верить, Иван Молодой рассматривается в 1483 г. как владелец Суздальского княжения,^[691] но в то же время остается «великим князем», наследником государя всея Руси. Надо думать, что этот Суздальский «удел» в данных условиях – категория хозяйственная, а не политическая. Взрослый сын великого князя создает свой «двор» и получает при женитьбе известную хозяйственную самостоятельность, становясь своего рода наместником-кормленщиком выделенного ему «удела». Политический статус Ивана Молодого определяется, разумеется, не административно-судебными правами в номинальной Суздальской «отчине», а его реальным положением как наследника государя всея Руси.^[692]