Текст книги "Освобождение Руси от ордынского ига"

Автор книги: Юрий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Таким образом, мы имеем возможность прийти к выводу, что ропот московских горожан, по всей вероятности, действительно имел место. В пользу этого вывода говорят, во-первых, относительно независимые друг от друга показания двух источников, во-вторых, правдоподобность самого факта, вытекающая из бесспорно известной ситуации.

Сделанный нами вывод заставляет пойти дальше и поставить вопросы: какой характер имел «ропот горожан»? Как он отразился на ходе последующих событий?

Ответ на первый вопрос чрезвычайно затруднен спецификой дошедшего единственного свидетельства. Речи горожан, приводимые летописцем, не являются, разумеется, дословной протокольной записью и не должны пониматься буквально, а отражают в значительной (если не в большей) степени настроения и оценки самого рассказчика.^[419] Для этих настроении характерны прежде всего два момента – отрицательное отношение к великому князю и его действиям и подчеркивание активной роли архиепископа Вассиана. Не вызывает сомнения и идейная зависимость текста рассказа от текста «Послания на Угру»: автор «Послания» подозревает великого князя в готовности «отступити и предати на расхищение волком словесное стадо», «нас выдаешь царю и татарам», – говорят горожане.^[420] Трудно представить себе, что московские тяглые люди упрекали великого князя в прекращении выплаты «выхода» в Орду.

Но независимо от того, насколько правдоподобны слова горожан, приводимые рассказчиком, можно не сомневаться, что их поведение отражало тревогу не только за свою собственную жизнь и имущество, но и за судьбу столицы и всей Русской земли. Масса рядовых горожан, остающихся в Москве, глухо роптала против поведения представителей господствующего класса, покидавших столицу.

Активная роль горожан Москвы в защите столицы Руси неоднократно проявлялась в XIV–XV вв. В 1382 г. при нашествии Тохтамыша именно горожане взяли на себя организацию обороны Кремля и пресекли бегство «мятежников и крамолников, иже хотяху изыти из града».^[421] В июле 1445 г., когда после трагической Суздальской битвы создалась реальная угроза появления перед стенами столицы войска казанских царевичей и в состоятельных верхах московского населения началась паника («могущеи бо бежати, оставши град бежати хотяху»), решительное и организованное выступление «черни» навело в городе порядок («чернь же Совокупившеся начаша врата граднаа преже дѣлати, а хотящих из града бежати начаша имати и бити и ковати, и тако уставися волнение, но вси общи начаша град крепити, а себѣ пристрой домовной готовити»).^[422] В обоих этих случаях действия рядовых горожан сыграли решающую роль в организации обороны столицы.

Как же обстояло дело в 1480 г.? Конкретные требования горожан великому князю остаются неясными в деталях, но не вызывает сомнения их основной смысл: «чернь» требует организации решительной обороны против Ахмата, требует не выдавать столицу ордынцам. В этой настроенности основной массы московских горожан нельзя не видеть несомненных черт сходства с поведением их отцов в 1445 г. и прадедов в 1382 г. Как и тогда, московский посадский люд был готов грудью стать на защиту своего города. Наряду с этим, однако, можно отметить по нашим источникам и определенные различия, составляющие специфику поведения посада в 1480 г. и отражающие черты новой исторической эпохи.

Основное отличие ситуации 1480 г. в том, что мы ничего не слышим о каких-либо самостоятельных действиях посада, направленных на организацию обороны города. С этим связано и отсутствие известий об открытых выступлениях посадского населения против каких-либо отдельных лиц или социальных групп, готовящихся бежать из города. Надо думать, что эта особенность положения в 1480 г. была вызвана отнюдь не большей пассивностью или меньшей патриотичностью горожан, чем в 1382 или 1445 гг., и, конечно, не меньшей степенью социальной зрелости посада. Основная причина относительно меньшей социальной активности горожан в 1480 г. кроется в конкретных особенностях обстановки, сложившейся в Москве к концу сентября – началу октября 1480 г. Если в 1382 и 1445 гг. выступления горожан происходили в условиях фактического отсутствия в Москве государственной власти, способной взять на себя организацию обороны столицы, то в 1480 г. мы встречаемся с принципиально иным положением: подготовка Москвы к обороне осуществляется по инициативе и под руководством государственной власти как составная часть общих мер по отражению нашествия Ахмата.

Это не могло не наложить своего отпечатка на поведение посадских людей: им не пришлось брать на себя функции организации обороны, и их социальная активность сохранила свой, так сказать, латентный характер, выразившись в предъявлении определенных требований великокняжеской власти. Общее усиление феодального государственного аппарата и его эффективности в период образования централизованного государства меняло форму и характер выступлений посадских людей, их участия в обороне столицы.

Какое же реальное значение имела в этих условиях позиция московских горожан? Несмотря на ноты социального протеста, в ропоте московских горожан одинаково трудно увидеть как назревающее антифеодальное восстание,^[423] так и выдвижение конкретной военно-политической программы борьбы с Ахматом, принципиально отличающейся от правительственной.^[424] Нет оснований преувеличивать уровень социально-политического развития русского города второй половины XV в., даже такого, как Москва. Тем не менее позиция, занятая горожанами столицы в важнейшем политическом вопросе, имеет существенное значение. Русский город XV в., и прежде всего Москва, – одна из важных социальных опор политики создания единого централизованного государства. Горожане как социальная группа кровно заинтересованы как в прекращении феодальной анархии, так и в защите от вражеских нашествий. В этой связи глухой ропот московских горожан в критические дни борьбы с Ахматом не может не привлечь внимания исследователя. Выступления московских горожан объективно укрепляют принятую правительством общую политическую линию на решительную бескомпромиссную борьбу с нашествием.^[425] Готовность массы горожан упорно оборонять свою столицу – один из существенных факторов, обеспечивших твердость политической линии в неменьшей степени, чем «моления» «совета и думы», подчеркиваемые в «Послании на Угру».^[426]

Итак, приведение столицы в оборонительное состояние – один из важных вопросов, решенных во время пребывания великого князя в Москве в конце сентября – начале октября 1480 г. Это одно из существенных звеньев в цепи военно-политических мер, проводившихся правительством в тревожные дни движения Ахмата к Угре. К их числу относится и дополнительная мобилизация, проведенная, по-видимому, в эти же дни. По данным Московской летописи, выступив из Москвы 3 октября, великий князь «ста на Кременце с малыми людьми, а людей всех отпусти на Угру к сыну своему великому князю Ивану».^[427]

Если следовать тексту летописи, то «люди все» – это и есть те, кто был дополнительно мобилизован во время пребывания великого князя в Москве. Наиболее вероятно, что это дополнительные контингенты Московского полка (из других районов страны трудно было бы привести войска в короткое время), т. е. ратники, набранные в первую очередь из тех же жителей московского посада. Они и были двинуты к Угре для непосредственной обороны переправ через реку.

3 октября – дата выступления великого князя из Москвы, четвертая точная дата, приводимая Московской летописью. Как и предыдущие даты (8 июня, 23 июля, 30 сентября), она, по всей вероятности, имеет документальное происхождение. Типографская летопись, приводя то же известие, точной даты не называет.^[428]

В прямом противоречии с данными Московской летописи о пребывании великого князя в Москве стоит софийско-львовской рассказ. По его словам, великий князь находился в Красном Сельце две недели, «а владыка глаголаше ему возвратится опять к берегу, и едва умолен бысть».^[429] Следовательно, «умоленный» архиепископом великий князь выехал из Москвы не ранее 14 октября.^[430] Итак, Московская и Софийско-Львовская летописи дают две основные версии об отъезде великого князя из Москвы. Какой же из них следует отдать предпочтение?

Владимирский летописец (источник, относительно независимый от названных летописей) не сообщает точной даты выступления из Москвы, но свидетельствует, что «прииде на Угру князь великий» 11 октября,^[431] чем косвенно подтверждает официальную версию Московской летописи о кратковременном пребывании великого князя в Москве.

Другим независимым источником, подтверждающим раннюю дату выступления великого князя из Москвы, является «Послание на Угру» архиепископа Вассиана. Это «Послание» написано после получения в Москве первых известий об отражении попыток Ахмата форсировать Угру (8–11 октября) и после того, как до архиепископа дошли сведения о переговорах великого князя с Ахматом. Следовательно, к моменту написания «Послания» великий князь уже несколько дней находился в районе боевых действий (успел провести переговоры с Ахматом), а известие о боях 8–11 октября было получено в Москве после, а не до его отъезда.^[432]

Чем же можно объяснить версию Софийско-Львовской летописи о длительном, двухнедельном пребывании великого князя в Красном Сельце? Для ответа на этот вопрос нужен анализ соответствующего контекста.

Рассматриваемая часть самостоятельного рассказа Софийско-Львовской летописи, как мы уже отмечали, характеризуется вполне определенной тенденцией. В изображении рассказчика глава Русского государства – ограниченный и трусливый человек, легко поддающийся чужому влиянию. Главный герой событий – архиепископ Вассиан: это он разоблачает трусость великого князя и даже предлагает самого себя поставить во главе войск.

При таком отношении рассказчика к действительности далеко не беспочвенным является предположение, что известие о длительном пребывании великого князя в Москве (Красном Сельце), противоречащее всем другим источникам, включено им для еще большего подчеркивания своей излюбленной идеи. Во всяком случае в свете всего вышеизложенного достоверность этого известия вызывает большие сомнения. По-видимому, в конечном итоге следует предпочесть официальную московско-владимирскую версию о выступлении великого князя со своими войсками из Москвы 3 октября, т. е. о кратковременном пребывании его в Москве.^[433]

Победа на Угре

Как же развивались события после 3 октября, когда, по словам Московской летописи, «князь великий поиде с Москвы к Угре противу царя»? Та же летопись указывает, что он, «пришед, ста на Кременце с малыми людьми».^[434] Кременец стоит на р. Луже, в 110 км от Москвы и в 40–50 км от Угры. Сама р. Лужа, впадающая в р. Протву справа ниже Кременца, образует вместе с ней естественный оборонительный рубеж на юго-западном направлении от Москвы, являясь по отношению к Угре второй оборонительной линией. Занятие этой позиции в тылу войск, развернутых на Угре, обеспечивает надежную связь с ними^[435] и прикрывает путь на Москву в случае прорыва ордынских отрядов через реку. Кременецкая позиция занимает фланговое положение к дороге Вязьма – Москва, возможному пути вторжения литовцев, и, находясь в 2–3 переходах от нее, позволяет быстро выдвинуться на эту дорогу.^[436]

Главные силы, приведенные из Москвы, были отправлены на Угру для непосредственной обороны переправ («людей всех отпусти на Угру»). Во главе войск, развернутых на Угре, стояли Иван Молодой и Андрей Меньшой.

Московская летопись сообщает, что Ахмат шел «со всеми своими силами мимо Мценск и Любутеск и Одоев», т. е. по правому берегу Оки к Воротынску – городку близ впадения Угры в Оку недалеко от Калуги. «Пришед», он «ста у Воротынска, ждучи к себе королевы помощи». Однако «король сам не иде, ни силы своея не посла, понеже бо быша ему свои усобицы». К этому известию, общему в Симеоновской и Московской летописях, последняя добавляет: «…тогда бо воева Мингли-Гирей, царь Крымский, королеву землю Подольскую, служа великому князю».^[437]

Набег крымских отрядов на Подолию имел, видимо, незначительные масштабы. Казимир в течение ряда месяцев (с декабря 1479 г.) активно готовился к войне.^[438] На его решение не вступать в открытую борьбу с Русским государством осенью 1480 г. гораздо сильнее, чем набег крымцев, повлияли, вероятно, соображения общего политического характера. Польские хронисты Длугош и Стрыйковский указывают, что Казимир, несмотря на совет литовцев, не пошел на встречу с Ахматом, опасаясь могущества «московского князя».^[439] Набег крымцев не мог иметь серьезного значения уже потому, что именно в это время (в октябре 1480 г.) начался новый тур переговоров Менгли с Казимиром. По данным Литовской метрики, 15 октября в Вильно отправился крымский посол Байраш с полномочиями для заключения союза.^[440] Таким образом, в критические недели борьбы на Угре крымский хан был далек от намерения оказать реальную помощь Русскому государству против Польско-Литовского короля. Войско, отправленное для набега на Подолию, было встречено у Перекопа королевским послом. Крымский князь Аминяк продолжал уже начатый поход, в чем потом приносил письменное извинение Казимиру.^[441]

Одним из существенных факторов, повлиявших на позицию Казимира, было, видимо, движение за воссоединение с Русским государством, охватившее русские земли в составе Литовского великого княжества (так называемый «заговор князей»).^[442] И.Б. Греков, подчеркивая широкий размах и существенное значение оппозиции Казимиру среди русского населения Литвы, приходит к выводу, что в 1480 г. Казимира остановили «не мелкие усобицы фамильно-династического характера, а перспективы повторения в Поднепровье новгородских событий 1471 г.». И.Б. Греков не без основания считает, что в подготовке движения за воссоединение с Русским государством «большую роль сыграла политическая и дипломатическая деятельность московского государя».^[443]

Не дождавшись подхода короля, Ахмат решает форсировать Угру своими силами.^[444] Русское командование, очевидно, разгадав замысел обходного движения Ахмата, упредило его. Когда он вышел к Угре, левый берег реки оказался уже занятым крупными силами русских войск («иде же стоит князь великий и братия его, и все князи и воеводы, и многое множество»).

Бои с ордынцами за переправы летопись изображает в виде перестрелки: «…приидоша татарове, и начаша стрѣляти москвичь, а москвичи начаша на них стрѣляти и пищали пущати, и многих побиша татар стрѣлами и пильщалми и отбиша их от брега».^[445] Попытка ордынцев форсировать Угру была отражена. Однако бои носили многодневный характер: «…по многи дни приступающе биющеся». Обращает на себя внимание применение русскими пищалей – огнестрельных орудий, впервые упоминаемых в полевом бою. Артиллерия в боях за переправы была, по-видимому, важным фактором, облегчившим надежное удержание берега Угры русскими войсками (на что косвенно указывает летописец, подчеркивая большие потери ордынцев от русских пищалей). Применение артиллерии русскими имело, надо думать, значительный моральный эффект. Еще под Алексином в 1472 г. Орда не видела ничего подобного. С русской артиллерией на поле сражения ордынцы столкнулись впервые в октябрьских боях на Угре. Появление артиллерии в боевых порядках свидетельствует о качественно новом этапе в развитии русского войска. К 1480 г. имелось, по-видимому, уже достаточно заметное количество относительно легких артиллерийских орудий, которые можно было перевозить за войсками и устанавливать на огневые позиции на поле боя.^[446]

Тем не менее, разумеется, было бы ошибочным преувеличивать значение артиллерии в боях на Угре. Решающей силой оставались традиционные рода войск – конница и пехота, вооруженные холодным оружием. Именно на них пала основная тяжесть многодневных боев на Угре – кульминация небывало длительной кампании против нашествия Ахмата.

Типографская летопись приводит рассказ, в сущности идентичный рассказу Московской летописи, сообщая при этом новую деталь: ордынцы «овии же приидоша противу князя Андрея, а овии против великого князя мнози, а овии противу воевод вдруг приступиша».^[447] Отсюда можно заключить, что бои развертывались на широком фронте: войска Ахмата пытались форсировать реку в разных местах, на разных участках русской боевой линии. Другое сообщение Типографской летописи: «…их (ордынцев. – Ю.А.) стрелы многи межю наших падаху и никто же уязвляху» – выдержано в свойственном этому памятнику ирреалистическом стиле и не может, разумеется, приниматься как достоверное известие.

Самостоятельный рассказ о событиях на Угре содержит Вологодско-Пермская летопись. По ее сведениям, русские войска «ста по Окѣ и по Угрѣ на 60 веръстах». Если так, то русские силы прикрывали все среднее и нижнее течение Угры – примерно от Опакова до Калуги. Ахмат «прииде на Угру октября в 8 день, в недѣлю, в 1 час дни».^[448] Другую дату выхода татар к Угре приводит Владимирский летописец: «…месяца октября в 6 день в пятницу приходил царь Ахмат к Угре реке».^[449] Обе точные даты с указанием дня недели имеют, по-видимому, документальное происхождение – это фрагменты не дошедших до нас в полном виде поденных записей, аналогичных походным дневникам 1471, 1475, 1477 гг., отразившимся также в Московской летописи. Не совпадая буквально, даты Владимирского летописца и Вологодско-Пермской летописи по существу не противоречат друг другу: передовые отряды ордынцев могли появиться на Угре 6 октября, а главные силы – на рассвете в воскресенье, 8 октября.^[450] Тогда же и начались, по данным Вологодско-Пермской летописи, попытки татар форсировать реку: «хотеша перевоз взяти».^[451] Вологодско-Пермская летопись далее сообщает, что «князь же великий Иван Иванович… да князь Ондрѣй Васильевич Меншой… сташа крепко противу безбожного царя». Как и Московская летопись, Вологодско-Пермская указывает, что бои за переправы («перевоз») носили характер перестрелки с применением русскими огнестрельного оружия («начата стрѣлы пущати, и пищали, и тюфяки на татар»). Эти бои, по данным летописного рассказа, продолжались четыре дня (т. е. 8, 9, 10 и 11 октября). Как видим, известия Вологодско-Пермской летописи дополняют и конкретизируют краткое сообщение московского летописца. Попытка Ахмата с ходу форсировать Угру была отбита: он «не возможе берегу взяти и отступи от реки от Угры за две версты, и ста в Лузѣ».^[452] Это известие, отсутствующее в Московской летописи, носит также конкретный, документальный характер.

Большой интерес представляют дальнейшие сообщения Вологодско-Пермской летописи. Проиграв бой в низовьях Угры, Ахмат «распусти вои по всей земли Литовскии». Собранная в больших массах, ордынская конница нуждалась в фураже и пропитании – отсюда и «роспуск» ее по Литовской земле.

«Татарове же приежжати начата к реце и глаголюще Руси: "Дайте берег царю Ахмату, царь бо не на то прииде, что ему великого князя не дойти"». Это красочная сцена Вологодско-Пермской летописи представляется правдоподобной – она отвечает обычаям и традициям средневековых войн, в которых применялись методы психологического давления на противника.

Новую попытку форсировать Угру ордынцы предприняли выше по реке. «Царь же хотя искрасти великого князя под Опаковым Городищем, хотя перелѣсти Угру, а не чая туто силы великого князя».^[453] Ордынцы, таким образом, пытались скрытно переправиться через реку на одном из самых узких мест, действуя опять же в обход русской оборонительной линии.^[454] Ахмат, по данным летописца, сам в этом предприятии не участвовал, но «посла князей своих и воевод и множество татар». Однако расчет Ахмата и тут оказался ошибочным.

«Прилучи же ся туто множество князей и бояръ великого князя, не дадяще перелѣсти Угры».^[455] Русские войска не только прочно удерживали левый берег реки, но и сохраняли возможность маневра по этому берегу. Находясь в Кременце, русское командование, видимо, надежно держало в своих руках управление войсками, развернутыми на широком фронте, и имело возможность своевременно реагировать на обстановку.

Итак, известия Вологодско-Пермской летописи, носящие в основном лаконичный, протокольно-документальный характер, в большой мере дополняют и разъясняют картину боев на Угре, в более общих чертах рисуемую Московской летописью.

Ценным дополнением к этой картине являются известия Владимирского летописца. Выше уже указывалось, что они содержат точную и наиболее раннюю дату выхода ордынских войск к реке (6 октября, пятница). Еще большее значение имеет другое известие: «…прииде на Угру князь великий месяца того же (октября. – Ю.А.) 11 день».^[456] По данным Вологодско-Пермской летописи, 11 октября – это четвертый, последний день боев с главными силами Ахмата, пытавшимися форсировать Угру в ее низовьях. Если именно в этот день к реке подошел великий князь со своими силами, то это и решило исход боев в пользу русских.^[457]

Неудача попыток Ахмата форсировать своими силами Угру и произвести вторжение в глубину Русской земли – основной фактор общей политической и стратегической обстановки, сложившейся ко второй половине октября.

В октябре 1480 г. русские войска успешно решили труднейшую задачу обороны водного рубежа (далеко не сильного по своим природным качествам) на широком фронте против мощного противника, обладающего многочисленной конницей. История войн средневековья знает немного подобных примеров. Во всех войнах с Ордой до этого времени только дважды (в 1459 и 1472 гг.) русским удавалось отстоять оборонительные водные рубежи и не допускать вторжения противника. Но условия обороны на широкой, многоводной Оке были намного легче, чем на извилистой, узкой и неглубокой Угре. Победа в боях на Угре в октябре 1480 г. – пример высокого оперативно-тактического искусства русского командования и его войск и яркая страница в военной истории нашего Отечества.

Тем не менее к этому времени окончательный перелом в борьбе с нашествием Ахмата еще не наступил. Г розное ордынское войско на берегах Угры сохраняло свою боеспособность и готовность в любое время возобновить попытки вторжения. Позиция Казимира продолжала оставаться неопределенно угрожающей; возможность его выступления на стороне Ахмата сохраняла свою реальность.

В этих условиях большой интерес представляют сведения о русско-ордынских переговорах, отраженные в наших источниках. «Послание на У гру» говорит о переговорах с Ахматом в самой общей форме: «…тебе перед ним (Ахматом. – Ю.А.) смирящуся, и о мире молящуся, и к нему пославшу, ему же одинако гневом дышущу и твоего молениа не послушающу, но хотя до конца разорити крестьянство». В свойственной этому памятнику риторической манере поведению великого князя, униженно и бесплодно молящего о мире, противопоставляется его же обещание «крепко стояти за благочестивую нашу православную веру и боронити свое отечество от бесерменства», которое он дал в Москве «повинувшуся… молению и доброй думе» освященного собора и бояр. Антитеза кроткого и смиренного великого князя, молящего о мире, и «дышащего гневом Ахмата», не слушающего его «молений», – несомненно большое художественное достижение талантливого писателя-проповедника. Но насколько эти яркие образы соответствуют реальной исторической действительности?

Выразительная, но не конкретная сентенция «Послания» расшифровывается в рассказе Софийско-Львовской летописи: «А ко царю князь великий послал Ивана Товаркова с челобитием и з дары, прося жалованья, чтоб отступил прочь, а улусу бы своего не велел воевати. Он же рече: "Жалую его добре, чтоб сам приехав бил челом, как отцы к нашим отцам ездили в Орду"».

Итак, с русской стороны – предложение мира, с ордынской – требование личного приезда великого князя в Орду в возобновление старой традиции. Как мы знаем, таково же было содержание посольства Бочюки в 1476 г., последнего ордынского посольства перед походом Ахмата.

«Князь же великий блюдяшеся ехати, мня измену его и злаго помысла бояся». Верный своей тенденции, рассказчик видит в отказе великого князя выполнить требование хана прежде всего трусость. Ему, ревнителю старых традиций, по-видимому, не приходит в голову, что отказ главы Русского государства от позорной поездки в Орду, т. е. от фактической капитуляции, мог иметь и другие мотивы, кроме заботы о личной безопасности. «И слыша царь, что не хощеть ехати князь великий к нему, посла к нему, рек: "А сам не хочеши ехати, и ты сына пошли или брата". Князь же великий сего не сотвори». Поскольку отказ от этого предложения «царя» трудно объяснить элементарной трусостью, летописец оставляет этот отказ без комментариев.

«Царь же посла к нему: "А сына или брата не пришлешь, и ты Микифора пришли Басенкова"». Требование прислать Басенкова объясняется летописцем достаточно прозаично: «…той бо Микифор был в Орде и много алафу татарам даст от себе; того ради любляша его царь и князи его». Однако «князь великий того не сотвори», что летописец опять же оставляет без объяснения.

Перед нами довольно выразительная и многозначительная картина, вовсе, однако, не соответствующая той, которую так красочно нарисовал в своем «Послании» архиепископ Вассиан. Оказывается, «царь» не только не отвергает в принципе переговоры о мире (в изображении Вассиана «моления» великого князя, «смиряющегося» перед Ахматом), но и охотно идет на эти переговоры. Получив отказ в своем главном, принципиальном требовании приезда великого князя как знака изъявления традиционной покорности, «царь» не только не прерывает переговоры, но и продолжает их по своей инициативе, существенно снизив свои амбиции. Более того, отказ русской стороны прислать сына или брата великого князя не останавливает Ахмата – он согласен продолжать переговоры и с обыкновенным послом, прося только прислать определенное лицо, благожелательное, по его мнению, к татарам. Но ему отказано и в этом. В свете этих конкретных данных поведение русской стороны едва ли можно интерпретировать как униженные «молениа» «улусу… своего не воевати». Предложив начать переговоры, великий князь не проявил ни малейшего желания идти на уступки Ахмату. Создается впечатление, что цель предложенных переговоров – дипломатический зондаж и стремление затянуть время. С точки зрения оценки рассказа Софийско-Львовской летописи характерно, что в данном случае конкретные сведения, приводимые рассказчиком, опровергают как его собственную тенденцию, так и позицию архиепископа Вассиана.

Сведения о переговорах с Ахматом содержит и Вологодско-Пермская летопись. По ее словам, решение начать переговоры было принято на совете великого князя с сыном и князем Андреем Меньшим, т. е. наиболее близкими ему людьми в войске. Этим сообщением лишний раз опровергается версия софийско-львовского рассказчика о «конфликте» великого князя с сыном. Боярин И.Ф. Товарков был послан к Ахмату, «чтобы государь смиловался и рядца его Темирь печаловал царю, а сам бы жаловал». К Ахмату и его «рядце» великий князь послал «тешь великую». Однако «царь» эту «тешь» не принял и сказал: «Не того деля яз семо пришел, пришел на Ивана деля и за его неправду, что ко мне не идет, а мне челом не бьет, а выхода мне не дает девятый год. Прийдет ко мне Иван сам, почнут ся ми о нем мои рядцы и князи печаловати, ино как будет пригоже, так его пожалую». И «рядца» Темирь не принял «тешь» и передал «царево слово»: «…нолны Иван будет сам у него и у царева стремени».^[458]

Таким образом, известие Вологодско-Пермской летописи конкретизирует первый этап переговоров, о котором упоминает софийско-львовский рассказ. В основе обоих известий, видимо, один и тот же источник, восходящий к хорошо осведомленным правительственным кругам, но отразившийся в летописях по-разному. Если софийско-львовский рассказ, как мы видели, кратко передает суть всех трех стадий переговоров с Ахматом, то вологодско-пермский подробно освещает только первую стадию, не упоминая об остальных. Эта первая стадия в изображении Вологодско-Пермской летописи представляет большой интерес.

Заслуживает внимания прежде всего сама организация посольства, раскрываемая летописцем достаточно реалистически и правдоподобно. Как известно из посольских дел, «тешь» – необходимое условие для переговоров с «царем» и его советниками. Еще большее значение имеют конкретные требования Ахмата и его объяснение целей похода. Причина похода – «неправда» русского государя. Самое главное в этой «неправде» – «ко мне не идет, а мне челом не бьет», т. е. отказ от повиновения и от традиционных изъявлений покорности. Второй элемент «неправды» – неуплата «выхода». Если следовать тексту летописи, единственного источника, содержащего данное известие, выплата «выхода» прекратилась в 1472 г. – в год Алексинского похода Ахмата.^[459] Это указание имеет принципиально важное значение. Ордынские посольства 1474 и 1476 гг., имевшие целью мирным путем добиться восстановления традиционных отношений – покорности Руси и возобновления выплаты «выхода», потерпели неудачу. Поход Ахмата в 1480 г. вызван не частными инцидентами, а ставит перед собой принципиальную задачу – наказать за «неправду», за непокорность и неповиновение и восстановить старую ордынскую «правду» властвования над Русью. Отсюда и требование личного пребывания великого князя «у царева стремени» как необходимого условия дальнейших переговоров, от которых Ахмат в принципе не отказывается («ино как будет пригоже, так его пожалую»).

Итак, данные Софийско-Львовской и Вологодско-Пермской летописей, взаимно дополняя друг друга, рисуют в совокупности достаточно правдоподобную и реальную картину переговоров в октябре 1480 г., во время стояния Ахмата на Угре. Переговоры показали принципиальную несовместимость позиций сторон. Если Ахмат настаивал на продолжении ордынского властвования над Русью, то московское правительство рассматривало эти требования как неприемлемые для себя. В этих условиях переговоры не могли иметь ни перспективы, ни реального значения. Конфликт с Ордой, очевидно, не мог быть разрешен мирным путем.^[460]

В связи с этим необходимо подчеркнуть, что отказ от выплаты дани в 70-х гг. и непризнание ханского сюзеренитета над Русью – принципиально новые черты русской политики по отношению к Орде. Во время прежних конфликтов с Ордой вопрос так никогда не ставился. Даже великий князь Дмитрий, этот наиболее крупный, талантливый и яркий вождь Руси в ее прежней борьбе за независимость, накануне своего знаменитого Донского похода в принципе признавал власть ордынского хана и не отказывался от выплаты «выхода» Мамаю: он только хотел «ему выход дати по християнской силе и по своему докончанью, как с ним докончал» (Мамай же просил «выхода, как было при цесаре Джанибеке»).^[461] Через сто лет после Куликовской битвы Русское государство получило возможность поставить вопрос совсем по-другому: в 1480 г. речь шла не о том или ином размере «выхода», а о принципиальном отказе от какого бы то ни было подчинения Орде.^[462]