Текст книги "Освобождение Руси от ордынского ига"

Автор книги: Юрий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Согласно этим наблюдениям, рассказы об Угре в великокняжеском летописании носят вторичный характер по отношению к известиям в ростовском владычном своде (т. е. Типографской летописи). Я.С. Лурье различает две редакции великокняжеского рассказа: первоначальную и наиболее близкую к Типографской летописи в Московской летописи по Уваровскому списку и Сокращенном своде Погодинского вида (редакция 1493 г.) и вторичную в Симеоновской летописи и Сокращенном своде Мазуринского вида (редакция 1493 г.).^[233]

Отвергая гипотезу П.Н. Павлова и В.В. Каргалова о возможном уничтожении первоначального официального рассказа как недоказуемую, Я.С. Лурье вместе с тем оспаривает тезис В.Д. Назарова о первичности Лихачевского летописца. Подвергнув анализу текст памятника, он приходит к выводу, что рассказ Лихачевского летописца – скорее всего «сокращение рассказа великокняжеского летописания второй половины 90-х гг. XV в.».^[234] Итак, первый источниковедческий вывод Я.С. Лурье – отсутствие первоначального официального рассказа о событиях на Угре и зависимость позднейшего рассказа от известий ростовского владычного свода. Достаточно убедительный в текстологическом плане, этот вывод, однако, порождает вопрос: чем же объяснить такой пропуск в великокняжеском летописании конца 70-х – начала 80-х гг.? Или, другими словами, неужели не существовало никаких официальных записей о событиях 1480 г.? Отчасти предвидя неизбежность такого вопроса, Я.С. Лурье допускает, что «рассказ об Угре в том виде, в каком он сейчас читается в Типографской летописи, не был единственным и непосредственным источником великокняжеского летописания», и признает: «…какого происхождения… точные даты в великокняжеском летописании (кроме 11 ноября), сказать пока трудно».

Второй источниковедческий итог основан на посылке: «…хотя ни один из рассказов… не представляет собой прямой и непосредственной записи о событиях 1480 года… достоверность большинства из них едва ли следует ставить под сомнение».

В частности, «достоверность известий о колебаниях Ивана III в 1480 году подтверждается не только тем, что о них сообщают разные и частью независимые друг от друга источники – "Послание на Угру", ростовский рассказ, Вологодско-Пермская летопись», а также уникальный источник софийско-львовского рассказа (Успенский летописец, по терминологии В.Д. Назарова), но и тем, что сведения об этих колебаниях «вынуждены были сообщать (на основе ростовского рассказа) великокняжеские своды… не позднее 90-х годов». Это последнее, по мнению Я.С. Лурье, произошло, «вероятнее всего, по той простой причине, что о них (колебаниях. – Ю.А.) прекрасно знали современники: следовало поэтому не скрывать эти факты, а объяснить их, возложив ответственность на «злых человек» – советников, уже попавших к тому времени в опалу».^[235]

Не оценивая здесь эти выводы по существу, отметим следующее. Как справедливо замечает Я.С. Лурье, о колебаниях Ивана III сообщают в первую очередь четыре источника: 1) «Послание на Угру», 2) ростовский рассказ, 3) Вологодско-Пермская летопись и 4) уникальный рассказ Софийско-Львовской летописи. Естественно возникает вопрос: в какой мере независимы эти источники друг от друга? Без решения этого вопроса судить о достоверности их известий трудно. Хорошо известно, что «Послание на Угру» было тесно связано с ростовским рассказом и не могло не повлиять на те летописи, которые включили это «Послание» в свой текст, т. е. на Вологодско-Пермскую и Софийско-Львовскую.^[236] Если эти данные не опровергнуть, то необходимо будет признать, что сведения о колебаниях восходят отнюдь не к независимым друг от друга, а к тесно связанным между собой (концептуально и текстологически) памятникам, т. е. имеют один общий источник.

Я.С. Лурье достаточно убедительно показал зависимость существующего официального (вернее, официозного) рассказа от рассказа ростовского владычного свода. Следует ли после этого удивляться, что сведения о колебаниях и «злых советниках», содержащиеся в этом своде, – по Я.С. Лурье, основном источнике рассказов великокняжеских летописей 90-х гг. – проникли и в них?

Одним из аргументов для этого построения служит опала, постигшая, как считает Я.С. Лурье (вслед за К.В. Базилевичем), бывших «злых советников» великого князя. Но если целью официозного летописца было представить великого князя в возможно более благоприятном свете, то как могло вести к этой цели изображение его в виде безвольного слушателя «злых советников»?

Признавая «достоверность большинства рассказов» о событиях 1480 г., Я.С. Лурье не отмечает фактических противоречий между ними. Так, сочувственно оценивая известие уникальной части Софийско-Львовской летописи о пребывании Ивана III в Москве, он не указывает, что это известие противоречит всем другим – и ростовскому рассказу, и Вологодско-Пермской летописи, и «Посланию на Угру».

Весьма интересное и квалифицированное исследование Я.С. Лурье значительно продвинуло вперед изучение проблемы. Однако и оно, несмотря на ряд ценных наблюдений, не решило всех вопросов, связанных с источниковедением событий 1480 г.

Вполне соглашаясь с Я.С. Лурье, что «осень 1480 года – один из… решающих моментов на весах русской истории» и что «историографическое и художественное осмысление» этого момента – «большая и достойная задача», следует отметить вместе с тем, что общая оценка роли Ивана III в событиях 1480 г. далеко не бесспорна. Вызывает сомнения попытка разделить исторические события как бы на два класса – такие, «в которых ярко проявилась роль отдельных личностей», и такие, которые совершаются «не в виде волевого акта отдельных лиц, а вследствие постепенных и глубоких изменений». Думается, что и те, и другие события совершаются отнюдь не иначе, как в соответствии с общими законами исторического развития, реализующимися в действиях живых людей – участников исторического процесса. При анализе исторических событий в равной мере нежелательны как преувеличение «решающей роли каких-либо царей, героев или злодеев» (как это было у Н.М. Карамзина), так и недооценка реальной роли конкретных лиц, стоящих во главе государства, войска или другого общественного института в переломные моменты истории. Нельзя же, в самом деле, вслед за С.М. Соловьевым считать, что «так называемое иго пало само собой»! Или сочувственно повторять мысль Н.Г. Чернышевского (фактически опиравшегося на работы С.М. Соловьева), что татары «были побеждены… собственным одряхлением и размножением русского населения»!

Вызывают возражения и некоторые другие оценки. Едва ли допустимо упрекать советских историков (таких, как К.В. Базилевич) в тенденции «к безоговорочному восхвалению самодержавной власти Московской Руси».^[237] Нельзя согласиться также с отождествлением понятии «самодержавие» и «централизация».^[238] В советской исторической науке установлено, что централизованное Русское государство имело своей первой формой сословно-представительную монархию^[239] (оформившуюся к середине XVI в.), тогда как абсолютизм («самодержавие») установился в нашей стране не ранее второй половины XVII в.

Психологическая характеристика персонажей далекого прошлого – дело сложное и тонкое, едва ли посильное историку-исследователю, если только он не обладает художественным талантом Н.М. Карамзина. Но в распоряжении исследователя есть другой, более доступный и надежный путь для оценки того или иного исторического лица – анализ объективных результатов его деятельности. Именно эти результаты составляют тот общественно-исторический критерий истины, который является венцом исторического познания.

В 1984 г. увидело свет совместное исследование Б.М. Клосса и В.Д. Назарова. В этой работе, носящей источниковедческий характер, обобщаются, расширяются и уточняются наблюдения, опубликованные ранее В.Д. Назаровым. Наиболее важные уточнения касаются Лихачевского летописца. Авторы оспаривают вывод Я.С. Лурье о вторичности и сравнительно позднем происхождении этого памятника и продолжают отстаивать тезис, что «краткая повесть об Угорщине в Лих., как и рассказ о предшествующих ей событиях, передает полный и ранний вариант великокняжеского летописания; все добавления к ней… имеют один и тот же источник, а именно ростовский владычный свод». В характеристику самого Лихачевского летописца авторы вносят существенную деталь: это памятник неофициального происхождения, который «был исполнен скорее всего по заказу частного лица», имевшего «доступ к летописным записям, ведшимся при дворе великого князя». С этим уточнением в принципе нельзя не согласиться. Однако оно по-прежнему оставляет без ответа основной вопрос: куда же девались сами эти «летописные записи, ведшиеся при дворе»? В то же время новый взгляд на Лихачевский летописец приводит к некоторым противоречиям. Признав неофициальное происхождение Лихачевского летописца, авторы тем не менее настаивают, что это «очень ранний (современный событиям) памятник великокняжеского летописания, строго официальный по своему характеру». Вместе с тем Лихачевский летописец «несомненно сокращает в отдельных случаях свой источник». Это утверждение авторы подтверждают примерами. Что же перед нами – современный описываемым событиям, «строго официальный по своему характеру» памятник великокняжеского летописания или результат позднейшего частного редактирования (в частности, сокращения) летописных записей, ведшихся при дворе великого князя? Разумеется, это далеко не одно и то же: во втором случае едва ли может идти речь о «краткой великокняжеской повести об Угорщине».

Другие уточнения касаются ростовского свода. Путем тщательного анализа его известий Б.М. Клосс и В.Д. Назаров уточняют и убедительно обосновывают свой вывод «об авторстве Вассиана в значительных разделах повествования об Угорщине».^[240]

Новейший общий очерк событий на Угре в 1480 г. принадлежит Р.Г. Скрынникову. Как и В.В. Каргалов, он подчеркивает высокие качества русского военно-политического руководства и его большую роль в отражении Ахмата. Хотя в силу популярного характера издания Р.Г. Скрынников не проводит специального источниковедческого исследования, его источниковедческие позиции выражены достаточно четко. В целом он следует традиции, идущей от Г.Ф. Карпова и развитой А.Е. Пресняковым, К.В. Базилевичем и П.Н. Павловым. Софийско-львовский рассказ Р.Г. Скрынников считает весьма тенденциозным в той его части, где автор пытается бросить тень на Ивана III, обвиняя его в трусости и т. д. Тенденциозный рассказ церковников (в Софийско-Львовской летописи) был, по мнению Р.Г. Скрынникова, составлен задним числом, в 90-х гг., когда «отношения между великим князем и высшим духовенством были близки к разрыву». При этом «в силу необъяснимого парадокса источники не сохранили ни официального летописного отчета… ни росписи полков».^[241]

Итоги новейших источниковедческих исследований, посвященных событиям 1480 г., можно в сокращенном виде представить в виде схем (рис. 1–3).

Основное отличие двух приведенных схем (см. рис. 1 и 2) в том, что Б.М. Клосс и В.Д. Назаров признают существование первичного оригинального великокняжеского летописного рассказа, а Я.С. Лурье его существование отрицает. Разница, как видно, весьма чувствительна. Но она ослабляется, ввиду того что Б.М. Клосс и В.Д. Назаров не могут объяснить, почему великокняжеские летописные записи не попали непосредственно в официозную летопись, а оказались в ней только через довольно длительное время и в трансформированном виде, подвергшись воздействию ростовского владычного свода. Зачем великокняжескому сводчику конца 80-х гг. (по вполне правдоподобному предположению авторов, известному дьяку Василию Мамыреву) понадобилось разбавлять официальный текст вставками из летописи ростовских владык?

Рис. 1. Соотношение летописных известий по Я.С. Лурье. 1 – неясный источник, содержащий точные даты, отсутствующие в Типографской летописи (здесь и далее пунктиром обозначен предполагаемый источник); 2—ростовский рассказ (Типографская летопись); 3 – рассказы великокняжеского свода 90-х гг. (два варианта); 4 – рассказ Лихачевского вида

Рис. 2. Соотношение летописных известий по Б.М. Клоссу – В. Д. Назарову. 1 – великокняжеские летописные записи; 2—записи при митрополичьей кафедре; 3 – рассказ Вассиана; 4 – Успенский летописец; 5 – Лихачевский летописец; 6 – Типографская летопись; 7 – Софийско-Львовская летопись; 8 – великокняжеские летописи 90-х гг.; 9 – Вологодско-Пермская летопись

Рис. 3. Один из возможных вариантов соотношения летописных текстов. 1 – официальные записи типа разрядных; 2– «Послание на Угру»; 3—Успенский летописец; 4 – официальная летопись; 3 – Типографская летопись; 6 – Софийско-Львовская летопись; 7 – своды 90-х гг.; 8 – Вологодско-Пермская летопись; 9 – Владимирский летописец

Наряду с отмеченным отличием схемы имеют ряд общих черт. Обе концепции основаны на изучении одних и тех же основных летописных версий – в первую очередь ростовской, софийско-львовской и московских сводов 90-х гг. Авторы обеих концепций с большим доверием относятся к оригинальному рассказу Софийско-Львовской летописи. Обе концепции носят подчеркнуто летописеведческий характер: различия между летописями рассматриваются текстологически, путем сопоставления между собой летописных памятников. Этот весьма плодотворный и хорошо разработанный метод действительно дает возможность установить взаимоотношения летописных списков, обнаружить заимствования, «своды» и т. п. Однако за пределами этого метода могут остаться другие источники – нелетописные памятники, существование которых в рассматриваемое время не вызывает сомнений. Я имею в виду официальные записи документального характера, типа разрядных и походных дневников, о вероятном влиянии которых на летописи писал еще К.В. Базилевич. Влияние таких записей на летописные тексты можно проследить с конца 60-х гг. (записи о «первой Казани»). Записи о походах 1471, 1475/76 и 1477/78 гг. содержат большое количество точных дат: движение войск и распоряжения великого князя, другие события расписаны буквально по дням. Это, видимо, своего рода военно-походный дневник, ведущийся при главной квартире русских войск – дворе великого князя. Возникают вопросы: велись ли подобные записи в 1480 г.? Если велись, то в каких сохранившихся источниках они отразились? В поисках ответа на эти вопросы можно наряду с обычно используемыми летописями привлечь сравнительно малоисследованный памятник – Владимирский летописец.^[242]

Первая часть этого памятника, кончающаяся 1391 г., была исследована М.Н. Тихомировым и Л.Л. Муравьевой.^[243] Вторая часть пользовалась меньшим вниманием.^[244] Большинство погодных заметок Владимирского летописца за 1460/61 –1494/95 гг. представляет собой крайне сокращенное изложение известий, содержащихся в других летописях, прежде всего в великокняжеских сводах, а также в Типографской и некоторых других. Есть основание говорить об определенной провеликокняжеской направленности автора заметок – она связана, может быть, с его близостью к правительственному аппарату.

В ряде случаев автор заметок уточняет сведения, сохранившиеся в других летописях.^[245] Наибольший интерес представляют уникальные известия, не встречающиеся в других летописных памятниках. Под 1461/62 г. в сообщении о кончине Василия Темного перечислены все его сыновья, как живые, так и умершие. В других летописях этого текста нет, за исключением Степенной книги.^[246] Под 1494/95 г. приводится подробный состав свиты великой княжны Елены при ее поездке в Вильно на свадьбу с Александром Литовским. Такой перечень встречается только в Посольской книге^[247] и Разрядах.^[248] По-видимому, автор заметок имел возможность пользоваться официальными документами такого рода. К уникальным относится и известие под 1480/81 г., посвященное событиям на Угре.^[249] Оно характеризуется лаконичностью и полным отсутствием нарративного элемента, чем существенно отличается от других летописных рассказов об Угре. Однако основная особенность записи – наличие точных дат, отсутствующих в других источниках. Лаконичность известий и точная их датировка роднят запись Владимирского летописца с официальными документами типа походного дневника. Возможно, именно такие документы и были использованы при составлении записи.

Сопоставление Владимирского летописца с другими сохранившимися летописями, прежде всего с Московской по Уваровскому списку и Вологодско-Пермской, позволяет высказать гипотезу, что в указанных трех летописях, содержащих точную и непротиворечивую датировку событий, и отразились официальные записи документального характера типа походного дневника, аналогичные тем, которые велись в походах 1471, 1475/76 и 1477/78 гг. Почему эти записи сохранились только частично? Почему они не легли в основу официального (или официозного) летописного рассказа, а оказались разбросанными по разным непосредственно не связанным между собой памятникам? Это вопросы, на которые в настоящее время нет прямого, достаточно убедительного ответа. Но во всяком случае уже сейчас можно отметить три важных обстоятельства.

Во-первых, официальный великокняжеский летописный рассказ о событиях на Угре нам неизвестен: или его по каким-то причинам (каким?) не существовало, или он по каким-то причинам (каким?) до нас не дошел. В этом отношении Я.С. Лурье, вероятно, ближе к истине, чем его оппоненты: Лихачевский летописец не может претендовать на официальность уже по той причине, что в нем отсутствуют многие даты, содержащиеся в других летописях и имеющие, вероятно, официальное происхождение (впрочем, неофициальный характер Лихачевского летописца фактически признают, как мы видели, Б.М. Клосс и В.Д. Назаров).

Во-вторых, в составе летописных памятников более или менее отчетливо прослеживается тенденция, оппозиционная по отношению к Ивану III и его правительству. Наиболее резко эта тенденция выражена в софийско-львовском рассказе (Успенский летописец) и устюжских летописях. В оценке характера и причин этой тенденции мнения исследователей сильно расходятся. Если Я.С. Лурье, Б.М. Клосс и В.Д. Назаров (а также М.Н. Тихомиров и Л.В. Черепнин) склонны смягчать или отрицать тенденциозную направленность софийско-львовского рассказа и других оппозиционных текстов, отмечая их объективность и достоверность, то К.В. Базилевич, П.Н. Павлов, В.В. Каргалов и Р.Г. Скрынников (а в прошлом Г.Ф. Карпов и А.Е. Пресняков), напротив, подчеркивают эту тенденциозность, видят в ней враждебное отношение к великому князю и ищут корни ее в социально-политической действительности эпохи. Так источниковедческая проблема анализа летописных известий перерастает в проблему реально-историческую – в анализ характера политических отношений в верхних слоях русского общества при Иване III. Оппозицию, отразившуюся в тенденциозном изображении событий на Угре, исследователи видят то в консервативной удельно-княжеской среде (Г.Ф. Карпов), то в среде церковных иерархов (А.Е. Пресняков, Р.Г. Скрынников, отчасти П.Н. Павлов), то среди московского боярства (П.Н. Павлов). Но в любом случае вопрос выходит далеко за рамки событий, непосредственно связанных с борьбой на Угре, и ведет к исследованию более общих проблем истории конца XV в.

В-третьих, хотя официальный великокняжеский рассказ как таковой отсутствует, до нас дошли отдельные записи документального характера, отличающиеся по существу (и, вероятно, по происхождению) от нарративных летописных текстов. Эти записи, несмотря на свою неполноту и фрагментарность, представляют особую ценность – именно они дают наиболее надежную опору для попыток реконструкции реальной исторической действительности.

Первая победа над Ахматом

Стратегия Дмитрия Донского была основана на идее нанесения упреждающего удара по ордынцам до подхода их к русским пределам: оборона Руси выносилась далеко на юг, в Дикое поле. Эта идея нашла свое воплощение в великой битве на Куликовом поле, нанесшей первый мощный удар ордынскому игу. Однако в условиях политической раздробленности Руси стратегическая концепция Донского не могла быть реализована до конца: нашествие Тохтамыша показало непрочность княжеских союзов и заставило Русь надолго отказаться от смелых встречных ударов.

Постройка каменного московского Кремля в 1367–1368 гг. имела крупнейшее стратегическое значение. На столетие Кремль превратился в главную крепость Русской земли, основной элемент обороны от литовских и ордынских нашествий. За единственным исключением (в 1382 г. был взят обманом Тохтамышем), Кремль с честью выполнял свою роль главной цитадели страны, спасая основные государственные и национальные ценности и сохраняя жизнь и свободу тысячам людей, сбегавшихся со всех сторон под защиту его укреплений. Так было и в 1408 (поход Едигея), и в 1439 (поход Улу-Мухаммеда), и в 1451 (набег Мазовши) гг. Во всех этих случаях (как и при нашествии Тохтамыша в 1382 г.) русские не успевали или не имели возможности создать сколько-нибудь прочную оборону южного рубежа. Конные массы татар легко форсировали Оку и рассыпались по Русской земле, предавая все огню и мечу и уводя огромный полон.

Первый известный пример успешной обороны рубежа Оки относится к 1459 г. Узнав, что «татарове Седи-Ахметевы похвалився на Русь пошли», «князь велики Василеи отпустил противу их к Берегу сына своего великого князя Ивана со многими силами». Судя по тому, что во главе русских войск стоял не воевода, а сын-соправитель великого князя, можно думать, что речь шла о борьбе с достаточно большим отрядом ордынцев. В то же время это были, очевидно, не основные силы Орды: во главе их летопись не называет хана. На переправах через Оку произошел бой: великий князь Иван «не перепусти» татар за реку, «отбися от них, они же побегоша».^[250] Лаконичное известие летописца не содержит никаких подробностей. Однако о значении, которое придавалось этому событию, свидетельствует то, что в Кремле в честь него была воздвигнута новая каменная церковь Похвалы Богородицы.^[251] На берегах Оки в 1459 г. произошло, по-видимому, действительно знаменательное событие. Была одержана важная победа по меньшей мере тактического масштаба: впервые за всю историю борьбы с Ордой удалось отстоять оборонительную линию Оки и предохранить Русскую землю от очередного опустошительного вторжения.

Победа русских на Оке в 1459 г. произвела, видимо, впечатление и на ордынцев. Когда летом следующего 1460 г. хан Ахмат, сменивший Сеид-Ахмета, предпринял очередной поход на Русь, он ограничился нападением на Переяславль-Рязанский на правом берегу Оки. Наиболее подробный рассказ об этом событии содержится в Ермолинской летописи:^[252] Ахмат стоял под городом три недели, «на всяк день приступая ко граду, бьющеся». Но рязанские «граждане» «одолеваху ему и много у него татар побиша», от чего Ахмат вынужден был пойти «прочь с великим срамом». По словам летописца, один из приближенных Ахмата, Казат-улан, «привел его, не чающе от Руси ничего сопротивления». Это объяснение кажется правдоподобным: после отпора в 1459 г. ордынцы не рассчитывали на успех на главном (московском) направлении, а попытались нанести удар по слабому (по их предположению) участку. Героическая оборона Рязани сорвала надежды Ахмата и его мурз поживиться легкой добычей. Не следует забывать и того, что после смерти рязанского великого князя Ивана Федоровича весной 1456 г. Рязанская земля по его завещанию попала под временный протекторат Москвы: великий князь Василий «на Рязань посла наместники своя и на прочая грады».^[253] Рязань оказалась включенной в общерусскую систему обороны южного рубежа, участие московских войск в защите Рязани вполне вероятно.

60-е годы XV в. – время крупных перемен в русско-ордынских отношениях. С момента вокняжения Ивана III в 1462 г. начинается последний, решающий этап борьбы Русской земли против ордынского ига за полное восстановление национального суверенитета. Хан Ахмат, пришедший к власти около 1460 г.,^[254] в свою очередь ставит перед собой широкие задачи, стремясь к возрождению былого могущества империи Чингизидов. Одно из основных звеньев в политической программе Ахмата – восстановление полного политического господства Орды над Русью.

Политический кругозор Ахмата был достаточно широк. Известно о его переговорах с Венецией в самом начале 70-х гг. По венецианским источникам хан был готов заключить союз с республикой и выставить 200 тыс. конницы^[255] против Османской империи, но требовал больших денежных субсидий (по 10 тыс. дукатов в месяц).^[256] Для установления контактов 2 апреля 1471 г. венецианский сенат постановил отправить к Ахмату своего секретаря Дж. Баттиста Тревизана.^[257] Задержанный в Москве по небезосновательному подозрению в шпионаже, Тревизан добрался до Орды только в 1474 г.^[258] Хотя переговоры Ахмата с Венецией и не привели к заключению союза, они красноречиво свидетельствуют о международных притязаниях и амбициях хана.

Проводя широкомасштабную политику, Ахмат рассчитывал на создание мощной антирусской коалиции, основой которой должен был быть союз с Литвой. Казимир Литовский со своей стороны стремился к такому союзу в интересах дальнейшей экспансии против Руси и сохранения власти над русскими землями, захваченными в прежние времена.

Первые сведения о литовско-ордынских переговорах помещены в летописи под 1470/71 г. По-видимому, в конце 1470 г. к хану прибыл королевский посол Кирей с предложением союза против Русского государства.^[259] 1470 год – время значительного обострения положения в Восточной Европе. Военное столкновение Москвы с Новгородом и литовская интервенция на стороне последнего становились реальной перспективой. От исхода этого столкновения зависело будущее Русской земли и всей Восточной Европы. Неудивительно, что именно в этот момент Казимир предложил союз Ахмату, стремясь заручиться помощью могущественного ордынского хана.

Предложение Казимира было сочувственно встречено ближайшим окружением хана – князем Темирем и другими его советниками.^[260] Однако заключение союза натолкнулось на объективные трудности: по словам летописца, хан «год весь держал Кирея у себя, не бе бо ему с чем отпустити к королю его иных ради зацепок своих».^[261] В конце 1470 г. Ахмат был еще не готов к крупномасштабному выступлению против Руси. Только осенью 1471 г. королевский посол вернулся к Казимиру вместе с ответным посольством хана: Орда, видимо, была готова заключить союз с королем.

Однако к осени 1471 г. политическая обстановка в Восточной Европе изменилась в пользу Русского государства. В июне – июле московские войска под главным командованием великого князя совершили стремительный поход на Новгород. Ополчение новгородцев было наголову разбито на Шелони; феодальная республика была вынуждена заключить Коростынский мир, признав над собой власть великого князя московского. Сохранив еще на несколько лет свою внутреннюю автономию, Новгород стал частью единого Русского государства.

Летом 1471 г. произошло еще одно важное событие, непосредственно связанное с русско-ордынскими отношениями: отряд вятчан, «шед суды Волгою на низ», захватил и разграбил Сарай.^[262] По рассказу московского летописца, татары Большой Орды в это время кочевали на расстоянии одного дня пути от Сарая, т. е. в 50–100 км. Узнав о разгроме своей столицы, они сделали попытку перехватить вятских удальцов: «…поимавше суды и всю Волгу заступиша суды своими, хотяще их перебити». Но вятчане прорвались и ушли, казанцы «такоже хотяша переняти их», но не сумели. По данным Устюжской летописи, во главе вятчан стоял «воевода» Костя Юрьев.^[263] Типографская летопись приводит рассказ, близкий к московскому, и добавляет, что «пришедше из Сараю» вятчане пошли с воеводами великого князя в поход против новгородцев.^[264] Если так, то рейд на Сарай должен был состояться в начале лета: уже 27 июля вятчане сражались с новгородцами на, Шиленге.^[265] Этот неслыханный по дерзости и удаче рейд должен быть по справедливости оценен как выдающееся военное предприятие. Впервые за всю историю русско-ордынских отношений нападению подвергается не Русская земля, а сама Орда; не Москва или Рязань, а надменная столица ордынских ханов взята на щит; не ордынцы, а русские «много товара взяша и плен мног поимаша». По своей форме поход Кости Юрьева был, по-видимому, типичным набегом ушкуйников, лихих корсаров русских рек. Основное его значение в том, что он показал сравнительно легкую уязвимость «сердца» огромной кочевой империи, что не могло не сказаться в дальнейшем на поведении ордынского хана.

Независимо от степени участия московского правительства в подготовке похода результат его был именно такой, о каком в Москве могли только мечтать. В том, что летом 1471 г. Ахмат не двинулся на русские пределы, нападение на Сарай играло, вероятно, далеко не последнюю роль. Однако, с другой стороны, именно это нападение должно было с необходимостью способствовать дальнейшему обострению русско-ордынских отношений и ускорить неминуемый разрыв. Осеннее посольство 1471 г. к Казимиру – ответ Ахмата не только на инициативу короля, но и прежде всего на растущую угрозу ордынской империи со стороны Русского государства.

Трудно сказать, был ли заключен формальный договор в результате обмена посольствами. Во всяком случае принципиальное соглашение о совместной борьбе против Русского государства было, по-видимому, достигнуто. Летом 1472 г. Ахмат, «подговорен королем»,^[266] двинулся в свой первый большой поход на Русскую землю.

За 12 лет, отделяющих поход 1472 г. от первого нападения Ахмата на Русь под стенами Переяславля-Рязанского, в истории Русской земли произошли фундаментально важные события.

Военные действия летом 1472 г. развернулись в принципиально иной военно-политической обстановке, чем набеги ордынцев (татарских «царевичей») в 40–50-х гг. и походы прежних ордынских ханов. Ордынскому нашествию впервые противостояли не разрозненные княжества, раздираемые междоусобной борьбой, а единое Русское государство, под знаменем которого объединились основные силы русского народа.

С другой стороны, и Ахмат, по-видимому, собрал силы, превосходившие все, чем располагали его предшественники.^[267]

Рассказ о походе Ахмата летом 1472 г. сохранился в трех основных вариантах. Официозная версия читалась, видимо, в великокняжеском своде 1472 г. и отразилась в Симеоновской, Московской, Прилуцкой и Вологодско-Пермской летописях. Эта версия содержит наиболее полное и фактологичное описание кампании. Основные черты этого описания – точная датировка событий, большое внимание к действиям и распоряжениям великого князя и его воевод. Другой рассказ читается (с вариантами) в летописях Софийско-Львовской, Ермолинской, Сокращенных сводах и Устюжских. Рассказ Софийско-Львовской летописи содержит отрицательную оценку поведения великокняжеского воеводы Семена Васильевича Беклемишева, подчеркивает роль полков удельных князей, опускает большинство дат, содержащихся в официальной версии.^[268] Рассказ Типографской летописи включает некоторые подробности и имена, отсутствующие как в московской, так и в софийско-львовской версиях. Поход Ахмата упоминается и в Псковской летописи: в разгар событий в Москву прибыли псковские послы, чьи сведения, очевидно, и приводит летописец.^[269]