Текст книги "Освобождение Руси от ордынского ига"

Автор книги: Юрий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

По-видимому, ордынское руководство предприняло в 1474 г. серьезную попытку переговоров с Москвой для налаживания не только политических, но и торговых отношений. Правительство хана Ахмата на этом этапе, видимо, не исключало возможности мирного урегулирования русско-ордынского конфликта на началах возобновления и сохранения традиционных связей, основанных на признании Русью верховной власти ордынского хана.^[315]

К этому же времени относится урегулирование инцидента с Тревизаном. После разъяснений и просьб венецианского правительства Тревизан был выпущен из заключения. Интересам Русского государства, очевидно, отвечало вступление Орды в конфликт с могущественной Портой, к чему через своего эмиссара призывало Ахмата правительство Венеции. 19 августа в Орду вместе с Кара-Кучюком отправился русский посол Дмитрий Лазарев. С ними был отпущен и Тревизан, которому великий князь «подмогл… всем: и людьми, и коньми, и поминки».^[316]

Таким образом, и летом 1474 г., через два года после Алексинского похода, дипломатические отношения между Москвой и Ордой продолжались. Хотя нам неизвестно конкретное содержание переговоров, сам факт их ведения свидетельствует о стремлении обеих сторон избежать открытого разрыва или по крайней мере оттянуть его на какое-то время. В середине 70-х гг. разрыв с Ордой никак не мог быть выгодным для Русского государства. Хотя события 1471 г. положили конец самостоятельности Новгородской феодальной республики, окончательное слияние ее с Русским государством требовало еще значительных усилий; сохранялось напряженное положение на ливонско-псковском рубеже; как всегда, были недружественны отношения с Казимиром; политический курс на ослабление отдельных княжеств и усиление их зависимости от Москвы способствовал укреплению Русского государства, однако вызывал растущее противодействие консервативных кругов. Во всяком случае открытый разрыв с Ордой мог только осложнить положение Русского государства, тем более что он не мог не привести к усилению опасности со стороны других врагов Руси. С другой стороны, едва ли в Москве могли рассчитывать на мирное урегулирование с Ахматом; слишком глубоки и принципиальны были коренные противоречия между Русью и Ордой.^[317] Отсюда понятна тактика московского правительства, стремившегося путем переговоров оттянуть время окончательного разрыва с Ахматом и добиться создания благоприятной внешне– и внутриполитической конъюнктуры для решительной борьбы с ним.

Именно поэтому, не отказываясь от переговоров с Ахматом, Русское государство продолжает развивать дружественные отношения с потенциальным противником Орды – Менгли-Гиреем. 13 ноября 1474 г. из Крыма вернулся Никита Беклемишев в сопровождении ханского посла Довлетека-Мурзы. На приеме у великого князя 16 ноября крымский посол обратился с предложением о заключении союза («Кто будет тебе, князю великому, друг, тот и мне, царю, друг, а кто тебе недруг, тот и мне недруг»).^[318] Миссия Довлетек-Мурзы в Москве затянулась на несколько месяцев. Только в конце марта 1475 Г. он был отпущен домой в сопровождении московского посла Алексея Ивановича Старкова.^[319] Длительность пребывания крымского посольства в Москве может косвенно свидетельствовать о серьезных, детальных переговорах его с московским правительством.

Содержание переговоров в Москве отразилось в посольском наказе А.И. Старкову. Московское правительство не пошло на заключение союза против Ахмата, так как Крым исключил из проекта договора упоминание о союзе против Казимира. Весьма интересна мотивировка позиции московского правительства, приведенная в наказе А.И. Старкову: «Осподари наши великие князи от отцов, и от дед, и от прадед слали своих послов к прежним царям к ордынским, а они своих послов посылали к великим князьям, и осподарь мой князь велики и нынеча потому ж своих послов шлет к Ахмату царю и к брату его к Махмуту, и они своих послов к моему государю посылают».^[320] Это и есть «старина», на которую ссылается московское правительство в переговорах с Менгли и которую оно не хочет «порушити». Как видим, «старина» в отношениях с Ордой выглядит в московской интерпретации столь же определенно, сколь и тенденциозно: московское правительство рассматривает свои отношения с Ордой как вполне равноправные, не допуская и намека на какое-либо подчинение ордынскому хану. Однако наказ Старкову содержит и другое положение. Протестуя против исключения из текста договора Казимира как вероятного противника, посол должен говорить: «…лзя ли моему государю так делати с сторону недруг его король, а с другую сторону учинится ему недруг царь Ахмат, и осподарю моему к которому недругу лицом стати?».^[321] Этот риторический вопрос свидетельствует, что московское правительство оценивало действительное положение вещей с достаточным реализмом. Русскому государству угрожает война на два фронта, вот почему нужен союз с Крымом против польского короля. Только нейтрализация одного из главных противников может дать возможность «лицом стати» против другого. В этом суть позиции московского правительства в его переговорах с Крымом.

Однако развитие русско-крымских переговоров осложнилось свержением Менгли и турецкой агрессией против Крыма. Весной 1475 г. Менгли заточен в Манкупскую крепость,^[322] а в июне полуостров оккупируют войска Мохаммеда II.^[323] Это было сильным ударом по политическому престижу Менгли и сделало на время дальнейшие переговоры беспредметными. Восстановленный формально в своих правах в июле 1475 г., Менгли был вынужден признать себя вассалом султана.^[324] Ослабление Крымского ханства и его новый политический статус отразились и на русско-ордынских отношениях.

21 октября 1475 г. в Москву «прибежал из Орды посол князя великого Дмитрий Лазарев».^[325] Хотя никакие подробности этого события нам неизвестны, но очевидно, что в Орде произошел резкий конфликт и ханское правительство пыталось задержать Лазарева в качестве заложника. Русскому послу было нанесено явное оскорбление, и переговоры с Ордой на время прекратились. Еще важнее, что инцидент с Лазаревым свидетельствует о напряженных, враждебных отношениях к Руси в Орде летом – осенью 1475 г. Прошлогодняя миссия Кара-Кучюка, видимо, не оправдала надежд и ожиданий Ахмата: русское правительство, надо думать, не шло на уступки принципиального характера.

Дипломатические отношения с Ордой возобновились только летом следующего 1476 г. 11 июля в Москву явился посол Бочюка, «зовя великого князя ко царю в Орду». Как и посольство Кара-Кучюка, миссия Бочюки была многолюдной и пышно обставленной и носила не только дипломатический, но и торговый характер: с ним ехало «татаринов 50, а гостей с ним и с конми и товаром всяким с полшестасть».^[326]

Летом 1476 г. Ахмат совершил успешное нападение на Крым: его войска нанесли поражение Менгли-Гирею, который был снова свергнут^[327] и заменен ставленником Орды Джанибеком.^[328] Это была вершина внешнеполитических успехов Ахмата. Победа в Крыму дала возможность хану предъявить Москве более определенные и, по-видимому, более жесткие требования.^[329] Московский летописец впервые излагает содержание этих требований: суть их, как мы видели, – вызов великого князя на поклон к хану.

Для оценки значения этого вызова необходимо вспомнить, что Иван III был первым из русских великих князей, который никогда – ни до, ни после вокняжения – не приезжал к хану. Он был также первым, кто сел на великое княжение без прямой санкции ханской власти. Вызов его в Орду означал фактически требование восстановить традицию, восходившую к XIII в., – традицию периодических приездов великих князей в Орду в знак признания своей зависимости от верховной власти хана.^[330] Таким образом, приглашение приехать в Орду имело существенное, принципиальное значение. Видимо, поэтому оно и было особо отмечено летописцем.

Итак, возобновление переговоров после разрыва в октябре 1475 г. произошло по инициативе ордынской стороны в благоприятной для нее обстановке и сопровождалось предъявлением требований, носивших принципиальный политический характер. В то же время посольство Бочюки, хотя и более скромное по составу, чем посольство Кара-Кучюка в 1474 г., было внешне облечено в обычную форму торгово-дипломатической миссии.

Посольство Бочюки провело в Москве около двух месяцев: московское правительство, видимо, в принципе не отказывалось от переговоров с ханским послом. 6 сентября Бочюка выехал обратно в Орду в сопровождении русского посла Матвея Бестужева.^[331] Содержание переговоров в Москве и миссии Бестужева неизвестно,^[332] но важен основной факт – приглашение великому князю приехать в Орду было отклонено. Тем самым русская сторона отвергла основное, наиболее существенное требование Ахмата.

Не порывая дипломатических отношений с Ордой, русское правительство отнюдь не пошло на возобновление традиционных изъявлений покорности хану, что на дипломатическом языке эпохи означало отказ от признаний ордынского сюзеренитета над Русью.^[333] В этих условиях дальнейшие русско-ордынские переговоры могли носить в значительной степени только формальный характер, касаясь, может быть, и относительно важных, но по существу своему второстепенных предметов. Каждая из сторон, по-видимому, стремилась оттянуть время решительного столкновения до создания наиболее выгодной для себя военно-политической ситуации.

В этой связи для Русского государства первостепенное значение имели такие факторы, как окончательная ликвидация новгородского сепаратизма, укрепление положения на других внешних рубежах и попытки создания антиордынской коалиции; для Орды – укрепление ее положения в Крыму и в других частях улуса Чингизидов и попытки создания антирусской коалиции.

Решению задач, стоявших перед Русским государством, объективно способствовали такие акции, как поход на Новгород в 1477 г. и разгром заговора Феофила в январе 1480 г. Существенное значение имела также военная экспедиция на Казань весной 1478 г. в ответ на нападение казанцев на Вятскую и Устюжскую земли зимой этого же года.

Московская летопись кратко сообщает только о начале похода: 26 мая 1478 г. из Нижнего Новгорода под Казань была отправлена судовая рать во главе с В.Ф. Образцом.^[334] Гораздо более подробные сведения содержит Типографская летопись. По ее данным, «множество воинства в судах к Казани» возглавляли князь Семен Иванович (Ряполовский) и В.Ф. Образец. Опустошив приволжские места, судовая рать подошла к Казани, однако из-за сильной бури и дождя не смогла пойти на приступ и, по-видимому, была вынуждена ограничиться блокадой города («вспятишеся и сташа на Волзе»). Одновременно, как и в 1469 г., по Казанскому ханству был нанесен удар с севера: вятчане и устюжане совершили успешный поход по Каме. В результате всего этого «царь послал с челобитьем к великому князю, и умиристася, яко же угодно бысть великому князю».^[335]

Сведения Типографской летописи представляют большой интерес. Вторая Казанская война закончилась миром на условиях, предложенных русской стороной, и именно это обстоятельство имеет существенно важное значение. В период угрожающего обострения отношений с Ордой московскому правительству удалось нейтрализовать Казань и этим самым в значительной мере обеспечить свой левый стратегический фланг и тыл на случай войны с Ахматом.

Несмотря на победу в 1476 г., овладение Крымом оказалось для Ахмата не простым и не легким делом. Прежде всего оно заставило поставить вопрос о взаимоотношениях с Портой. Согласно турецким источникам, в июне 1477 г. ордынский хан обратился к султану с посланием, в котором наряду с уверениями в дружбе и верности содержалось многозначительное напоминание о происхождении Ахмата от Чингисхана.^[336] Стремление Ахмата укрепить свою власть в Крыму в сочетании с его великодержавными амбициями сделало невозможным соглашение с Портой.

Следует отметить, что русское правительство делало попытки заключить соглашение и с Джанибеком в период его пребывания у власти. Об этом свидетельствует не упоминающееся в летописи посольство, отправленное из Москвы в Крым 5 сентября 1477 г.^[337] Посольство носило, видимо, полуофициальный характер – его возглавлял не ответственный и полномочный представитель великого князя, как было в 1474 и 1475 гг., а служилый татарин Темеша. Он должен был попытаться возобновить переговоры о союзе без каких-либо конкретных, определенных условий, а также удовлетворить просьбу Джанибека: обещать ему убежище («опочив») в Русской земле в случае «истомы». Непрочность положения Джанибека на ханском престоле делала его, разумеется, малоценным союзником для Москвы, но в то же время свидетельствовала о ненадежности позиций Ахмата в Крыму и открывала для московского правительства возможность более активного вмешательства в крымские дела.

Уже к весне 1479 г. Джанибек был действительно изгнан из Крыма и Менгли-Гирей в третий раз занял ханский престол.^[338] Это было важным политическим поражением Орды и вместе с тем создавало возможность дальнейших русско-крымских переговоров.

30 апреля 1479 г. в Крым был отправлен толмач Иванча Белого.^[339] Это не официальный посол, а, как и Темеша, скорее гонец – посольский наказ называет его «паробком» великого князя. Его задача – возобновить в общей форме предложение о дальнейших переговорах. Из наказа Белого узнаем, что бежавший из Крыма Джанибек («Зенебек») действительно нашел «опочив» в Русской земле – московское правительство дало ему приют, но в то же время, по-видимому, по просьбе Менгли ограничило его свободу («и вперед… его у собя држати твоего для дела»).

По просьбе того же Менгли московское правительство обещало и ему убежище и помощь, «коли по грехам придет каково… неверемя» для крымского хана. Менгли сидел на престоле еще очень непрочно, и инструкция Белого предусматривала возможность, что в Крыму уже «царь переменился», и, если «будет не Менгли-Гирей на царстве», русский гонец должен будет повернуть назад. Наказ Белого свидетельствовал также о напряженности русско-литовских отношений: обеспокоенные русско-крымскими переговорами, литовские власти «по всем местам стерегут того», чтобы русский посол не мог проехать в Крым.

Официальное посольство во главе с князем Иваном Ивановичем Звенцом Звенигородским отправилось в Крым 16 апреля 1480 г.^[340] Оно имело полномочия заключить двусторонний оборонительный договор против Ахмата и оборонительно-наступательный односторонний договор против Казимира. В общих чертах сохранялись те же начала, какие были предложены русской стороной еще шесть лет назад. Как и прежде, московское правительство отказывалось от инициативы в разрыве отношений с Ахматом. Вместе с тем в посольский наказ было включено новое положение.

«А учинится тамо весть князю Ивану Звенцу, что Ахмат царь на сей стороне Волги, а покочюет под Русь, и хотя ярлыка еще не даст Менгли-Гирей царь, ино князю Ивану о том говорити царю Менгли-Гирею, чтобы… на Ахмата царя пошол или брата своего отпустил с своими людми… а не пойдет Менгли-Гирей царь и брата с людми не отпустит на Орду, ино о том говорити, чтобы на Литовскую землю пошол или брата отпустил с людми». Если же «будет Ахмат царь за Волгою», посол не должен делать такого заявления.^[341]

Приведенное положение имеет принципиально важное значение для конкретной характеристики политической обстановки весной 1480 г. До Москвы дошли, видимо, слухи о готовящемся нападении Ахмата, но правительство еще не имело точных и надежных сведений о его местонахождении и намерениях. Тем не менее, исходя из конкретной ситуации, в Москве, видимо, считали вторжение Ахмата вполне реальной и близкой опасностью. Именно поэтому посол должен был потребовать от Менгли немедленной помощи против Ахмата в случае его приближения к русским границам, не дожидаясь формального заключения союзного договора. Как видим, помощь эта мыслилась в двух возможных вариантах – выступление Крыма против самой Орды или против Казимира. В апреле 1480 г. московское правительство отдавало себе полный отчет в серьезности сложившейся ситуации.

Возрастанию прямой угрозы ордынского нашествия способствовали крупные успехи Ахмата в Южном Поволжье и Средней Азии. В конце 70-х гг. Ахмат одерживает победу над узбекским ханом Шейх-Хайдером и устанавливает протекторат над Астраханским ханством.^[342] Эти бесспорные успехи значительно укрепляют военно-политическое положение Большой Орды и ее хана и способствуют росту его великодержавных амбиций. Именно в этот период он официально именует себя в письме к султану единственным из «чингисхановых детей», заявляя тем самым претензии на все наследие этого завоевателя.^[343] Итак, на рубеже 70–80-х гг. произошло существенное усиление военного могущества Большой Орды и тем самым возросла опасность агрессивной политики Ахмата, направленной на реставрацию мировой империи Чингизидов.

Другой существенно важный факт, способствующий нашествию Ахмата на Русь, – заключение союза с Казимиром.^[344] Начало последнего тура переговоров относится, по-видимому, к 1479 г., ко времени пребывания в Литве ордынского посла Тагира. В ходе ответного посольства Стрета были обговорены сроки совместного нападения на Русь – весна 1480 г. В конце 1479—начале 1480 г. в Литве уже велись военные приготовления: в частности, шел набор наемной тяжеловооруженной конницы в Польше (предполагалось набрать от 6 до 8 тыс. человек во главе с опытными ротмистрами).^[345] Союз с Ахматом был к этому времени, по-видимому, официально оформлен.

Союз Казимира с Ахматом способствовал успеху русско-крымских переговоров. Несмотря на известные колебания Менгли между русской и польско-литовской ориентацией, весной 1480 г. военно-политический союз между Крымом и Москвой был заключен,^[346] что являлось без сомнения крупным успехом русской дипломатии. Однако реальное значение союза с Крымом отнюдь не следует переоценивать. Во-первых, Менгли, только что вернувшийся к власти, еще не прочно сидел на своем престоле. Во-вторых, как вассал султана он должен был сообразовывать свои действия с политическими видами Порты. В-третьих, заинтересованный в поражении своего врага Ахмата, он не имел оснований желать чрезмерного усиления Русского государства. В-четвертых, он сохранял достаточно тесные связи с Польшей и Литвой – своими ближайшими соседями.^[347] В силу всех этих факторов союз с Менгли сам по себе не может рассматриваться как достаточная гарантия его активного выступления против врагов Русского государства. Союз с Менгли не мог быть (и не был) решающим фактором в борьбе с Ахматом.

Укреплению влияния Москвы на крымские дела способствовало прибытие в Москву на службу великому князю братьев Менгли – Нур-Даулета (Мердулат русских летописей) и Айдара, находившихся до того в Киеве. Крымские царевичи приехали осенью 1479 г. Принятие всех возможных претендентов на крымский престол было обусловлено договоренностью с Менгли.^[348] Но уже весной 1480 г. Айдар был «изыман» и послан в заточение в Вологду.^[349] Возможно, и эта акция была согласована с крымским ханом.

Таким образом, к весне 1480 г. оформились обе коалиции: союз Москвы с Крымом и союз Орды с Казимиром Литовским. Дипломатическая подготовка к большой войне была в основных чертах завершена. Общая военно-политическая обстановка складывалась в это время невыгодно для Русского государства. По своим материальным и политическим возможностям союзник Ахмата Казимир Литовский намного превосходил крымского хана, союзника Москвы. Еще более неблагоприятными факторами были война с Орденом и феодальный мятеж удельных князей. Поэтому следует признать, что момент решительного выступления против Русского государства был выбран Ахматом весьма удачно. Его нашествие летом 1480 г. действительно ставило Русскую землю в чрезвычайно тяжелое, опасное положение.

Начало нашествия

Рассказ Московской летописи о переговорах с мятежными князьями прерывается тревожной фразой: «И в то же время слышашеся о нахожении на Русь безбожного царя Ахмута Болшие Орды».^[350] Это известие помещено после сообщения о втором посольстве к братьям в Ржеву, имевшем место, как мы знаем, в конце февраля – начале марта.

Правда, Московская летопись ничего не говорит о третьем посольстве (в конце апреля), а сам рассказ о втором посольстве создает впечатление, что летописец объединил в нем сведения о втором и третьем посольствах, приводимые в Типографской летописи.

После известия о слухах о готовящемся нашествии Ахмата летописец перечисляет события марта 1480 г.: убийство царевича Бердулата, выехавшего служить в Москву («марта 20 в среду на 5 неделе поста», на самом деле 15 марта, как верно указывает Симеоновская летопись:^[351] 20 марта – понедельник 6-й недели поста), и рождение второго сына великого князя и Софьи Фоминишны (23 марта). Этим как будто косвенно подтверждается, что первые слухи о готовящемся походе Ахмата достигли Москвы именно в марте. Однако, как видно из посольского наказа князю Звенцу, еще в апреле московское правительство не имело точных данных о местонахождении и намерениях Ахмата.^[352]

Известие о начале самого похода отнесено Московской и Симеоновской летописями к началу лета 1480 г. и помещено после сообщения о смерти коломенского епископа Никиты, последовавшей в мае. Само известие состоит из двух частей. В первой части в обобщенно-публицистической форме сообщается о самом нашествии: «Того же лѣта злоименитыи царь Ахмат Болшие Орды поиде на православное христианство, на Русь, святые церкви и на великого князя». Московская летопись добавляет к этому слова: «…по совету братьи великого князя, князя Андрея и князя Бориса».^[353] Дальнейшее содержание этой части известия сводится к четырем основным положениям. Во-первых, излагаются цели похода Ахмата: он «похвалялся разорити святые церкви и все православие пленити и самого великого князя, яко же и при Батыи бѣше».^[354] В отличие от Симеоновской летописи Московская летопись снова подчеркивает роль мятежных князей: «…а слышав, что братия отступиша от великого князя».^[355] Во-вторых, констатируется факт союза Ахмата с Казимиром: «А король с царем съединачилися, и послы королевы тогда у царя беша».^[356] Это общее положение конкретизируется: «…и совет учиниша приити на великого князя царю от себе Полем, а королю от себе». В-третьих, говорится о составе сил Ахмата: «А с царем вся орда, и братаничь его царь Касым, да шесть сыновей царевых и бещисленные множество татар с ними». В-четвертых, оценивается характер действий Ахмата: «И поиде… тихо велми, ожидая короля с собою». Далее следует конкретизация: «…уже бо пошед, и послов его отпусти к нему, да и своего посла с ними».^[357]

Московская и Симеоновская летописи, очевидно, приводят две редакции одного и того же известия, носящего официозный характер. Главное отличие редакции Московской летописи – настойчивое подчеркивание роли мятежа удельных князей в связи с походом Ахмата. Основное содержание известия – констатация серьезной угрозы, нависшей над Русской землей. Широковещательные цели похода Ахмата, подчеркиваемые летописным известием, не имеют аналогии в летописных сообщениях о предыдущих ордынских ратях.

За 100 лет, прошедших после Куликовской битвы, в летописях только один раз упоминается имя Батыя: по словам Софийско-Львовской летописи, Тимур Аксак в 1395 г. хотел, «аки второй Батый, разорити христианство».^[358] В представлении автора летописного известия о походе Ахмата последний, таким образом, ставится на одну доску не только с Батыем, но и с Тимуром.

Вторая часть рассказа о начале нашествия раскрывает ответные меры московского правительства. «Слышав то», великий князь «нача отпускати к Оце на Брег своих воевод с силою». Князя Андрея Меньшого он «отпустил в его отчину в Тарусу противу же им». Далее рассказ приводит первую точную дату: «И потом сына своего великого князя Ивана Ивановича отпусти к Оце же на Брег в Серпухов месяца июня в 8 день». При этом подчеркивается большое количество сил, отправленных с молодым великим князем: «…многие воеводы и воинство бесчислено».

Таким образом, выдвижение русских войск на оборонительный рубеж Оки началось до 8 июня, в последних числах мая – первых числах июня. Именно к этому времени и относится реальное начало борьбы с нашествием Ахмата.

Типографская летопись после рассказа о неудаче третьего московского посольства к мятежным князьям сообщает: «В то бо время славяще царя нашествие иноплеменных». «То время» – конец мая, если известия летописи расположены (как обычно) в строго хронологическом порядке. Далее рассказывается в общей форме, что великий князь «отпусти воевод своих к Берегу противу татаром». В отличие от московско-симеоновского рассказа Типографская летопись сообщает конкретный факт, связанный с началом нашествия: «Татарове же пришедше плениша Беспуту и отидоша».^[359]

Таким образом, первый удар был нанесен по одной из правобережных приокских русских волостей; судя по отходу татар, этот удар носил, видимо, разведывательный характер. По данным Типографской летописи, именно после этого началось выдвижение крупных сил на Оку. В отличие от московско-симеоновского рассказа во главе войск названы не только Иван Молодой и Андрей Меньшой, но и князь Василий Верейский.^[360]

Софийско-Львовская летопись воспроизводит сначала текст Типографской летописи, а затем московско-симеоновский рассказ, так что известие о начале борьбы с Ахматом в ней содержится дважды.

Вологодско-Пермская летопись статью «О приходе безбожного царя Ахмата на Угру» начинает с нравоучительной сентенции: «Наших ради грех казнит нас ово пожаром, ово гладом, ово мором и ратью».^[361] Далее содержится оригинальное изложение предыстории похода. Основная ответственность за нашествие Ахмата возлагается на короля Казимира: именно ему «нача враг выкладати… как бы привести на Русскую землю царя Ахмата». Тот же король, узнав о мятеже братьев и «слышав гнев великий Ахматов царев на великого же князя», «порадовался тому».^[362] Затем излагается содержание «речи» короля к Ахмату через посла Кирея Амуратовича. В этой «речи» король сообщил Ахмату о феодальном мятеже на Руси (удельные князья «из земли вышли со всеми семьями, ино земля ныне Московская пуста»), о том, что-де с ним, с королем, великий князь «ныне не мирен же», и обратился к Ахмату с призывом начать нашествие («время твое»), обещав свою помощь («А яз нынече за свою обиду с тобою же иду на него»). По словам летописца, Ахмат в ответ на это «совет чинит на осень на усть Угры с королем». Далее рассказывается о посылке к Берегу русских войск, причем Ивану Молодому велено «стояти усть Угры».^[363]

Рассказ Вологодско-Пермской летописи в этой своей части производит впечатление сложной контаминации подлинных известий и позднейших домыслов летописца. Явно позднейшего происхождения сообщение об отправке Ивана Молодого с самого начала на устье Угры. Сведения об имевшейся якобы точной договоренности о встрече на Угре литовских и ордынских сил также вызывают сомнение: по существу своему такая договоренность возможна, но русским она в то время не могла быть известна.

Итак, события начала нашествия Ахмата можно реконструировать, опираясь на два основных относительно самостоятельных и не противоречащих друг другу источника – московско-симеоновский и типографский рассказы.

Следует отметить сравнительную бедность фактических сведений, содержащихся в обоих рассказах. Они носят в известной мере публицистический характер. Это не столько регистрация конкретных событий, сколько обобщенные декларации о намерениях Ахмата и о действиях русского руководства, совсем не похожие на точный, лаконичный, документальный стиль, принятый при изложении походов 1471 и 1477 гг.

Единственная точная дата, приводимая в Московской и Симеоновской летописях, свидетельствует о частичном использовании летописцем документального материала, однако в отличие от событий 1471 и 1477 гг. это использование было гораздо более ограниченным и носило не систематический, а эпизодический характер. Наличие этой даты в московско-симеоновском рассказе и отсутствие ее в типографском говорят о том, что в первом рассказе в большей мере, чем во втором, использовались документальные материалы. С другой стороны, сообщение Типографской летописи о нападении ордынцев на Беспуту (отсутствующее в московско-симеоновском рассказе) позволяет считать, что составитель типографского рассказа имел достаточно хороший источник информации, возможно также официального характера.

Таким образом, к началу июня нашествие стало фактом, и все события последующих месяцев должны рассматриваться под углом зрения этого основного факта.

Нападение ордынцев на Беспуту (очевидно, авангардов или отдельных высланных вперед отрядов) заставило русское командование обратить внимание в первую очередь на западный участок оборонительной линии по Оке. Об этом свидетельствует выдвижение Андрея Меньшого к Тарусе, а главных сил, собранных к тому времени, – к Серпухову. Напомним, что и в 1472 г. Ахмат избрал для своего нападения западный участок – район Алексина.

В 1382 г. Тохтамыш также, по-видимому, перешел через Оку в районе Серпухова. По летописным данным, именно этот город был взят им в первую очередь.^[364] Итак, удар ордынских войск через Оку на западном ее участке был вполне вероятной возможностью, отразившейся на первоначальном развертывании русских войск.

Однако, по рассказу Московской и Симеоновской летописей, главные силы Ахмата двигались весьма медленно и скрытно.^[365] Выход передовых отрядов к Беспуте еще не определял направления главного удара,^[366] русское командование, видимо, длительное время не имело сведений о подлинных намерениях Ахмата. Медленность движения Орды давала русским возможность накапливать новые силы и держать их в резерве до выяснения направления главного удара противника. «Потом же приближающуся ему к Дону, и князь великий Иван Васильевич, слышев то, поиде сам противу ему к Коломне, месяца июля в 23 в неделю…».^[367]

23 июля – вторая точная дата нашего основного источника и второй след влияния на него документальных материалов. Как и в первом случае, это влияние отразилось на московско-симеоновском, а не типографском рассказе. По-видимому, именно к этому времени русские окончательно определили, что во главе ордынских войск стал сам Ахмат и что дело идет не об очередном набеге, а о военной акции стратегического масштаба.

Выдвижение главных сил Ахмата к Дону (очевидно, к его верховьям), о чем к этому времени стало известно русским, указывало на возможность нанесения удара по среднему (между Серпуховым и Коломной) или восточному (ниже Коломны) участкам оборонительной линии.^[368] Этим, по-видимому, и определилось решение русского командования двинуть новые силы во главе с самим великим князем к Коломне – важнейшему стратегическому пункту на Оке, откуда войска могут быть легко направлены и во фланг противнику, переправляющемуся выше по реке, и на восточный участок оборонительной линии, в сторону Рязани.^[369]