Текст книги "Освобождение Руси от ордынского ига"

Автор книги: Юрий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Какие же конкретные позитивные советы дает архиепископ великому князю? «Советующих ти не на благое отверзи и далече отгони, сиречь, отсеци, и не послушай совета их». Значит, не только «не послушай совета», но именно «отверзи» и «отгони» (по евангельскому тексту – «аще око твое соблажняет ти, то избоди его»). «Злые советники» должны быть, по мысли архиепископа, изгнаны из окружения великого князя, т. е. подвергнуты опале. Это первый конкретный совет автора «Послания».

Второй совет связан с поведением по отношению к Ахмату. «Изыди убо скоро в стрѣтение ему… Аще ли убо ты, о крепкий и храбрый царю, и еще о… тебе христолюбивое воинство до крове и до смерти постражуть… блажени… будуте в вѣчном наслажении». Итак, не уклоняться от боя с татарами и в бою не бояться ран и смерти. Совет без сомнения правильный и пригодный для всех условий боевой обстановки, но именно поэтому лишенный реальной, материальной конкретности. Как и ропот московских горожан, готовящихся к защите своей столицы, призыв архиепископа Вассиана не содержит (и не может, разумеется, содержать) никаких конкретных тактических рекомендаций, не предписывает определенного плана боевых действий.^[500] Этот призыв сохраняет высокое нравственно-патриотическое звучание, но отнюдь не может рассматриваться как практическое руководство в конкретной реальной ситуации. Сражение с татарами могло произойти при самых разных обстоятельствах: на берегах Угры при отражении их атак, при попытках русских перейти самим в наступление, в глубине обороны русских на тыловых позициях в случае прорыва татар через Угру, под стенами самой Москвы. Патриотический призыв архиепископа во всех этих случаях одинаково справедлив и уместен.

Итак, «Послание на Угру», рассматриваемое в реально-историческом плане, имеет значение интересного и важного источника главным образом публицистического характера.

«Послание» дает возможность уточнить датировку некоторых событий, в частности, с несомненностью установить, что великий князь уехал из Москвы до получения известия о боях 8–11 октября (тем самым опровергая сведения Софийско-Львовской летописи). «Послание» позволяет расценивать своего автора как горячего патриота и талантливого, эрудированного проповедника-публициста, но отнюдь не как составителя конкретного плана борьбы с Ахматом, альтернативного тому, – который реально осуществлялся русским руководством. Тем не менее ярко выраженная публицистическая тенденция «Послания» глубоко отразилась на летописной традиции и оказала сильнейшее влияние на позднейшую историографию именно в плане оценки конкретных событий на Угре и действий русского руководства. Хотя автор «Послания» относится с достаточным уважением к главе Русского государства, тенденциозно-враждебная интерпретация «Послания», особенно в Софийско-Львовской летописи,^[501] положила начало одной из стойких и злополучных историографических легенд о трусости и неспособности русского руководства, о стихийном, анонимном характере победы над Ахматом и т. п.

Каковы социально-политические позиции автора «Послания»? В советской историографии по этому поводу высказываются разные точки зрения. И.П. Еремин (автор соответствующего раздела многотомного издания «История русской литературы») считает архиепископа Вассиана выразителем мнений прогрессивной «дворянской, централистской» «партии» в противоположность «партии» «боярской, феодальной, пугавшей Ивана III и советовавшей ему временно примириться с ханом».^[502] А.В. Черепнин нашел, что Вассиан в своем «Послании» выразил «пожелания посадских людей».^[503] На близких позициях стоит и Я.С. Лурье.^[504] В противоположность этим исследователям П.Н. Павлов высказал точку зрения, что Вассиан «был выразителем мнений церковно-боярской оппозиционной партии» и «примиренчески относился к реакционной части феодального класса».^[505] Источники, имеющиеся в нашем распоряжении, позволяют обнаружить в облике архиепископа Вассиана две черты. Первая из них – его близость к великому князю и солидарность с ним в ряде церковно-политических вопросов в противоположность позиции митрополита Геронтия (борьба с «новыми старцами» Кириллова монастыря, поддержка точки зрения Ивана III по поводу процедуры освящения Успенского собора). Вассиан несомненно пользовался доверием великого князя (крещение сына, миссия к мятежным князьям). Эти стороны деятельности Вассиана и его отношений с великим князем отражаются в летописных рассказах. Другую черту личности Вассиана и его отношения к Ивану III рисует его собственное «Послание» и связанные с ним летописные тексты. В своем «Послании» Вассиан не только выступает как патриот, но и достаточно критически оценивает действия и предполагаемые им намерения великого князя и резко осуждает его ближайших советников. Реальные сведения об архиепископе Вассиане не дают оснований для однозначной оценки его как деятеля, Вассиана нельзя считать активным членом клерикальной оппозиции, группировавшейся вокруг митрополита и связанной с удельнокняжескими кругами. В то же время его активное неприятие «советников» великого князя и по существу негативная позиция по отношению к действиям самого великого князя осенью 1480 г. свидетельствуют о серьезных внутренних расхождениях архиепископа с тем политическим курсом Ивана III, который обозначился к этому времени. Вассиан – достаточно сложная, разноплановая фигура: его нельзя считать ни принципиальным противником, ни безоговорочным союзником великого князя.

«Послание» не обнаруживает никаких связей Вассиана с московским посадом и не дает никакого повода считать его выразителем интересов посадских людей. Более вероятно предположить, что архиепископ – представитель тех умеренно-прогрессивных клерикальных кругов, которые поддерживали меры Ивана III, направленные на преодоление феодальной раздробленности, но отнюдь не стремились к коренным церковно-политическим реформам. А реформы эти достаточно четко встали на повестку дня уже во время Троицкого стояния в январе 1478 г., когда фактически была впервые проведена частичная секуляризация. Характерно, что «злые советники» не названы в «Послании» по именам – гнев архиепископа Вассиана вызывали, возможно, не только и не столько Мамон и Ощера, сравнительно второстепенные деятели, упоминаемые в Софийско-Львовском рассказе.^[506] «Прежние развратницы» могли давать советы далеко не только по поводу борьбы с Ахматом.

С анонимными выпадами «Послания» против «злых советников» и «прежних развратников» несомненно связана концовка рассказа об Угре в Типографской летописи.

«Тое же зимы прииде великая княгиня Софья из бегов, бе бо бегала на Белоозеро от татар, а не гонял никто. И по которым странам ходили, тем пуще стало татар от боярских холопов, от кровопивцев крестьянских. Воздай же им, Господи, по делом их, и по лукавству начинания их, по делом рук их дай же им. Быша бо их и жены тамо, возлюбиша бо паче жены, неже православную хрестьянскую веру и святыя церкви… согласившася предати хрестиянству, ослепе бо злоба их».^[507]

Итак, великая княгиня Софья была в «бегах» по собственной трусости и глупости – ее «не гонял никто». Фантастическая нелепость этого обвинения может быть сравнена только с его злобной тенденциозностью, пронизывающей в большей или меньшей мере все оппозиционные тексты об Угре. Но значительно интереснее следующее далее обвинение против «боярских холопов» (они же – «кровопивцы крестиянские»). «Холопи» эти, оказывается, вели себя «пуще татар», чем и заслужили, по мнению летописца, жесточайшие кары небесных сил. Далее оказывается, что эти «боярские холопи» были «тамо» с женами, которых они («холопи») возлюбили паче самой православной церкви. Сразу бросается в глаза и аналогия со строем мысли «Послания», и явная несообразность страшных обвинений с реальным обликом «боярских холопов» – в лучшем случае воинов-послужильцев, сопровождавших своих господ. Едва ли эти весьма скромные по своему общественному статусу люди способны были вызвать такой трагический пафос владычного летописца. Думается, что «боярские холопи» Типографской летописи, путешествующие со своими женами и строящие злые козни, – своего рода псевдоним. Это аналогия тех «злых советников» и «прежних развратников», которых бичует в своем «Послании» сам архиепископ.

Имена лиц, сопровождавших на Белоозеро государственную казну и великую княгиню Софью с детьми, известны. Софийско-львовский рассказ (Успенский летописец) называет В.Б. Тучка Морозова, А.М. Плещеева и дьяка Василия Долматова.^[508] По-видимому, против них-то и направлены патетические проклятия летописца ростовского владыки. Кто же такие эти лица?

В.Б. Тучко был одним из членов правительственной делегации на переговорах с новгородцами в Паозерье во время Троицкого стояния зимой 1477/78 г.^[509] Назначение его, а также его брата Ивана в состав этой делегации (наряду с князем И.Ю. Патрикеевым, Ф.Д. Хромым, князем Стригой Оболенским) свидетельствует о большой роли, которую играл Василий Борисович в правительственных кругах, и о значительном доверии к нему со стороны великого князя. 15 января 1478 г., в последний день вечевой республики, в составе той же делегации В.Б. Тучко приводит новгородцев к присяге.^[510] В апреле 1480 г. он вместе с архиепископом Вассианом и В.Ф. Образцом отправляется в составе третьего посольства на переговоры с мятежными князьями в Великие Луки.^[511] Это чрезвычайно важное и ответственное поручение также говорит о близости В.Б. Тучка к великому князю и об авторитете в его глазах. Об этом же свидетельствует и назначение В.Б. Тучка для сопровождения государственных ценностей и великокняжеской семьи при эвакуации на Белоозеро. Итак, в лице В.Б. Тучка перед нами не просто боярин, но один из самых доверенных и близких к великому князю людей. Обращает на себя внимание его активное участие в переговорах в Паозерье. Именно тогда, в декабре – январе 1477/78 г., был впервые поставлен вопрос о церковных имуществах и впервые практически осуществлена частичная, но довольно обширная секуляризация монастырских и владычных земель. Вполне возможно, что В.Б. Тучко являлся одним из тех советников Ивана III, от кого, по выражению Берсеня Беклемишева, великий князь «встречу любил» и кого «за встречу жаловал». Об особой роли Василия Борисовича и его брата Ивана косвенно свидетельствует послание Ивана IV Курбскому: «Василей да Иван Тучки многая поносная и укоризненая словеса деду нашему великому государю Ивану износили».^[512] «Встреча», за которую «жаловал» своих советников Иван III, в представлении его внука, человека другого склада и совсем иначе относившегося к своим советникам, была не чем иным, как «поносными и укоризненными словесами».

Ближайший советник великого князя, один из участников важной акции, направленной против церковных имуществ, Василий Борисович мог быть одиозной фигурой в глазах консервативных клерикалов.

Второй боярин, названный в числе сопровождавших великую княгиню Софью на Белоозеро, – Андрей Михайлович Плещеев. Как мы видели, осенью 1479 г., в канун феодального мятежа, Андрей Михайлович посылается к князю Борису Волоцкому с требованием выдачи бежавшего к нему князя Ивана Лыка Оболенского, обвиненного по суду в злоупотреблениях властью на посту наместника Великих Лук.^[513] Это деликатное поручение, связанное с наиболее тонкими и ответственными сторонами межкняжеских отношений, свидетельствует о доверии Ивана III к лояльности и дипломатическому искусству А.М. Плещеева. Великий князь знал, на кого опереться в спорах с братьями. В феврале 1480 г., получив известие о начале мятежа удельных князей, великий князь посылает к ним во Ржеву того же Андрея Михайловича, который, таким образом, проводит первый тур переговоров с мятежниками, уговаривая их вернуться в свои уделы («они же не возвратишася»).^[514] В разрядных записях за 1485 г. Андрей Михайлович упоминается на втором месте в числе бояр, оставленных в Москве во время похода на Тверь.^[515] Свое положение он сохраняет до конца жизни. Еще в июле 1490 г. по распоряжению великого князя Андрей Михайлович встречает императорского посла Делатора (Георга фон Турна) «перед полатою перед малою»,^[516] а уже августа следующего года митрополиту Зосиме «явлена» его духовная.^[517] Андрей Михайлович – крупный вотчинник, владевший землями в Московском, Ростовском, Переяславском и Дмитровском уездах. По жалованию великого князя он купил с. Приимково, родовое гнездо ростовских князей Приимковых. Вотчина московского боярина растет за счет распада старого удельно-княжеского землевладения. Любопытно, что Андрей Михайлович (как и В.Б. Тучко) не завещает в духовной никаких вкладов в монастыри – ни землей, ни деньгами.^[518]

Кто же такой Василий Долматов, третий в числе лиц, сопровождавших великую княгиню на Белоозеро?^[519] В 1472 г. – это еще Васюк Долматов, дьяк князя Юрия Васильевича, писавший его духовную.^[520] Затем он переходит на службу к великому князю. Первое свидетельство об этом – его присутствие в составе послухов при составлении поручной кабалы И.Н. Воронцова на князя Д. Дм. Холмского в начале марта 1474 г.^[521] В документе он назван после дьяка Алексея Полуектова. Около этого же времени появляются подписи дьяка Василия Долматова и на великокняжеских актах.^[522] Осенью 1475 г. он сопровождает Ивана III в «походе миром» в Новгород и выполняет роль пристава, данного новгородским «жалобникам» на их обидчиков – посадников и бояр.^[523] Весьма ответственная миссия возлагается на Василия Долматова в апреле 1477 г., когда он отправляется в составе великокняжеской делегации вместе с боярином Ф.Д. Хромым и И.Б. Тучко Морозовым для переговоров с новгородцами о том, «какого они хотят государства».^[524] Московские послы, привезшие новгородцам категорические требования великого князя, должны были проявить не только дипломатическое искусство, но и личное мужество, рискуя своей жизнью перед лицом разъяренного новгородского веча, расправившегося с «приятными» Москве боярами.^[525] Осенью 1477 г. Василий Долматов сопровождает великого князя в новгородский поход и по его поручению отвечает новгородским «опасчикам», разрешая приехать депутации для переговоров.^[526]

В начале 80-х гг. Василий Долматов исполняет обязанности дьяка при Иване Молодом, наделенном титулом великого князя. Так, в июле 1484 г. он подписывает грамоту великого князя Ивана Ивановича («коли был в Суждале») Спасо-Евфимьеву монастырю.^[527] Есть подписи Долматова и на переяславских судебных актах Ивана Молодого.^[528] В сентябре 1485 г. Василий Долматов посылается (вместе с дьяками Леонтием и Романом Алексеевыми) в Тверь (только что открывшую ворота войскам великого князя) «граждан всех к целованию привести да и от своеи силы беречи, чтобы их не грабили».^[529]

С другим аспектом деятельности Долматова знакомят посольские дела. В октябре 1487 г. королевский посол князь Тимофей Мосальский передал Ивану III жалобу подвластных Литве Крошинских князей: «…занял их волости… Тешиново, а Сукромно, а Олховец, а Надславль, а Отъездец, а держит деи то от тебя Василий Долматов».^[530] В ноябре 1492 г. послы Александра Литовского Станислав Глебович и Иван Владычко повторили эту жалобу: «Василей Долматов, дьяк великого князя, того ж Тешинова отнял в них три волости, а посадил болей двух сот семей…».^[531] Дьяк Василий Долматов активно участвует в «малой» пограничной войне на литовском рубеже – он осваивает для Русского государства земли, захваченные Литвой при Витовте («отчина и дедина от великого князя Витовта», по свидетельству литовских послов^[532]), и создает на них русские слободы.

Наиболее ответственное поручение Василий Долматов выполняет в 80-х гг. на Белоозере. По словам местных жителей, «писали Белоозеро писцы великого князя князь Федор Федорович Алабыш да Василей Долматов, а у всех… монастырей дворы отнимали в городе, а давали им… места под дворы в меру по тритцати сажен и с огородом, а что… за того мерою осталось дворов… приписали те дворы к городу».^[533] Но деятельность Долматова не ограничивалась г. Белоозером. Как выяснилось на судебных процессах 90-х гг. между Кирилловым монастырем и крестьянами, дьяк Василий Долматов отобрал у властей монастыря их грамоты на землю.^[534] Очевидно, готовился пересмотр владельческих прав этого крупнейшего после Троицы русского монастыря-землевладельца. Земельные акты были изъяты и у Ферапонтова монастыря.^[535]

С середины 90-х гг. имя Василия Долматова исчезает из источников. Осенью 1495 г. в последней поездке великого князя в Новгород принимают участие сыновья Василия Ивановича: Иван Тучко, Михайлов, Савинко, Третьяк и Федор (они числятся в рубрике детей боярских).

Итак, Василий Долматов – далеко не ординарный человек. На протяжении двух десятков лет он выполнял ответственнейшие поручения, активно проводил политику великого князя и пользовался, по-видимому, его полным доверием. Особое внимание обращает на себя деятельность Василия Долматова на Белоозере, непосредственно связанная с подготовкой и проведением важнейших реформ Ивана III в области «посадского строения» и землевладения. Необходимо подчеркнуть, что обе реформы прямо затрагивали интересы крупнейших церковных феодалов.

Бояре и дьяк, поименно названные в софийско-львовском рассказе (Успенский летописец), характеризуются той общей основной чертой, что все они – действительно ближайшие советники великого князя, виднейшие деятели его правительственного аппарата и активные его сотрудники в проведении важнейших реформ. Именно они могли быть в глазах клерикалов (в том числе и архиепископа Вассиана) «прежними развратницами» и «злыми советниками», могли вызывать то озлобление, которое пронизывает тексты оппозиционных рассказов о событиях 1480 г.

«Богатые и брюхатые» и консервативная оппозиция

Ожесточенные выпады «Послания» и связанных с ним летописных текстов против «злых советников», «богатых и брюхатых» и т. д. приводят и к более широкой постановке вопроса.

В историографии довольно прочно держится мнение о достаточно заметной и сильной боярской оппозиции, проявившейся именно в период борьбы на Угре. Наиболее четко этот вопрос поставлен в исследованиях Я.С. Лурье и С.Б. Веселовского. В своей ранней работе Я.С. Лурье констатировал в общей форме наличие боярской оппозиции и отождествил ее с противниками активной борьбы с Ахматом, отметив связь этой оппозиции с великой княгиней Софьей.^[536] В более развернутом виде этот вопрос рассмотрен в позднейших работах того же автора. Отмечая, что против борьбы с татарами выступило «несколько видных приближенных великого князя», Я.С. Лурье считает события на Угре «толчком», под влиянием которого противоречия между московским боярством и великим князем обнаружились достаточно определенно.^[537] По его мнению, «богатые и брюхатые» сторонники соглашения с ханом (или капитуляции перед ним) и были представителями боярской оппозиции: «…против борьбы с ханом в 1480 г…выступила реакционная влиятельная группа бояр».^[538] К этой группе, видимо, можно отнести В.Б. Тучка,^[539] И.В. Ощеру Сорокоумова-Глебова, Г.А. Мамона и некоторых других – именно тех, которые подвергаются резкому осуждению на страницах летописи, а позднее – в начале 80-х гг. – опале. К числу опальных относятся И.И. Салтык Травин, Иван Руно и др.^[540]

Наибольшее внимание боярской оппозиции уделил С.Б. Веселовский. Исходя из списка новгородских помещиков – бывших послужильцев московских бояр,^[541] он высказал мысль, что бывшие господа этих послужильцев «подверглись опале перед 1481 г.», будучи «представителями крупной боярской партии, пришедшей в столкновение с великим князем Иваном».^[542] Если исключить из списка, приведенного С.Б. Веселовским, князя И.Ю. Патрикеева и князя С.И. Хрипуна Ряполовского, о времени опалы которых хорошо известно (как и о том, что она не имела никакого отношения к Стоянию на Угре – событию к тому времени почти двадцатилетней давности), в числе предполагаемых опальных остается семь человек. Это И.И. Салтык Травин, В.Ф. Образец Симский, М.Я. Русалка Морозов, Иван Руно, В. Б. и И.Б. Тучки Морозовы и Андрей Шеремет.^[543] Они включены в список опальных потому, что их послужильцы в писцовых книгах конца XV в. названы в числе новгородских помещиков. В таком случае к ним надо добавить и И.В. Ощеру. Новейший и наиболее внимательный исследователь «Поганой книги» – списков бывших княжеских и боярских послужильцев, испомещенных в конце XV в. на Новгородской земле, Г.В. Абрамович пополняет список опальных еще одной фамилией – Товарковых.^[544] Является ли, однако, факт появления бывших послужильцев в составе помещиков достаточным основанием для суждения об опале, постигшей бывших «государей» этих послужильцев? Это можно проверить на материалах, относящихся к четырем из перечисленных восьми лиц.

Окольничий И.В. Ощера, сопровождавший великого князя в Новгород в 1475 и 1479 гг., был, как мы видели, одним из самых старых и опытных деятелей в окружении великого князя. Софийско-львовский рассказ (Успенский летописец) жестоко осуждает его: он и Г.А. Мамон «бояре богати… не думаючи против татар за крестьянство стояти и бития, думаючи бежати прочь, а хрестьянство выдать».^[545] На этом основано предположение С.Б. Веселовского, что И.В. Ощера и Г.А. Мамон «были представителями партии, противной В.Б. Тучко с товарищами»: Ощера и Мамон – сторонники, а В.Б. Тучко – противник соглашения с Ахматом.^[546] Новиковский список думных людей указывает, что Ощера умер в 1486 г.^[547] Однако это ошибка. 27 февраля 1486 г. с доклада митрополиту Геронтию Ощера взял в пожизненное владение у митрополичьего Новинского монастыря с. Кудрино, «что было за Иваном Товарковым».^[548] Умер он, по-видимому, около 1493 г. – в марте этого года его вдова Федосья и сын Иван сделали вклад его душе – с. Ощерино-Захарьинское на р. Гуслице в Московском уезде.^[549] Сын Ощеры Иван в 1493 г. назван стольником в свите великой княжны Елены в ее поездке в Вильно,^[550] в 1496 г. был послан в Молдавию,^[551] а в 1303 г. – в Крым.^[552] Таким образом, источники не содержат никаких данных об опале Ощеры.

Попутно отметим, что нет никаких сведений и об опале другого «злого советника», названного в софийско-львовском рассказе, – Мамона. Григорий Андреевич (в Софийско-Львовской летописи ошибочно «Васильевич») Мамон – сын Андрея Дмитриевича, боярина князя Ивана Андреевича Можайского.^[553] В 1442/43 г. князь «поймал» этого боярина, а жену его Марию «зжегл».^[554] Следует отметить, что в годы феодальной войны князь Иван Можайский был союзником Шемяки и активным противником Василия Темного. О деятельности самого Григория Мамона в источниках сведений нет; согласно Новиковскому списку думных людей, ему в 1499/1500 г. было «сказано» окольничество, а в 1509/10 г. он умер.^[555] По тому же источнику его сын Иван был в 1502/03 г. окольничим, а в 1504/05 г. умер.^[556] Другой сын Мамона Иван Меньшой в 1495 г. назван в числе детей боярских, сопровождавших Ивана III в его последней поездке в Новгород.^[557] Иван Григорьевич Мамонов занимал видное место в ряду русских дипломатов конца XV – начала XVI в. В 1499 г. он дважды ездил послом в Литву,^[558] в 1500–1502 гг. был послом в Крыму,^[559] в 1515 г. умер в Крыму во время очередного посольства.^[560]

Следует отметить, что одна из миссий И.Г. Мамонова носила сугубо секретный, конфиденциальный характер: отправленный 30 мая 1499 г. к Александру Литовскому, он должен был добиться аудиенции у великой княгини Елены и передать ей лично устное послание отца в связи с начавшимися в Литве притеснениями православного русского населения.^[561] Это свидетельствует о том, что И.Г. Мамонов пользовался полным доверием Ивана III. «Злые советники» софийско-львовского рассказа в глазах великого князя вовсе не были таковыми – после 1480 г. они и их дети продолжали пользоваться его расположением.

И.И. Салтык Травин – выходец из захудавшего рода смоленских княжат Фоминских, издавна связанных с Москвой и игравших видную роль в первой половине XV в.^[562] Сам он – активный участник походов русских ратей в 60–80-х гг. XV в. В 1469 г. в числе других детей боярских двора великого князя Салтык посылается на Устюг для похода на Казань.^[563] В 1483 г. он возглавляет вологжан в большом походе за Уральский хребет – одном из самых замечательных военных предприятий того времени.^[564] Сохранилась его духовная, составленная перед отправлением в этот поход. В ней Салтык распоряжается своим движимым и недвижимым (два села в Московском уезде) имуществом. В духовной Салтыка характерна фраза: «А што мои слуги, то все и з женами и з детми на слободу».^[565] Значит, готовясь к возможной гибели в походе, Салтык завещал распустить свой двор. Дата его смерти неизвестна. В походе 1483 г. он не погиб, летом 1489 г. он – первый воевода судовой рати, идущей на Вятку.^[566] Духовная его, видимо, была реализована: современный список ее попал в архив Троицкого монастыря. Бывшие «слуги» (послужильцы) Салтыка, отпущенные на «слободу», могли в дальнейшем оказаться на службе великого князя.

Нет данных и об опале В.Ф. Образца Симского. Принимая версию о его опале в начале 80-х гг. и о роспуске его двора как признаке этой опалы, С.Б. Веселовский вместе с тем справедливо отмечает, что «карьера В.Ф. Образца от этого не пострадала».^[567] Действительно, в 1485 г. мы видим Образца наместником в только что присоединенной Твери.^[568] Его жена Мария записана в синодике Успенского собора среди больших боярынь великокняжеского двора. С.Б. Веселовский с полным основанием видит в этом признак близости Образца ко двору. Ввиду этого версия самого С.Б. Веселовского, что Образец был подвергнут немилости как представитель «политики примирения» с удельными князьями Андреем и Борисом и уступок им (во имя решительных наступательных действий против Ахмата), представляется весьма недоказательной. Послужильцы Образца могли попасть в число новгородских помещиков после отпуска на волю своим господином, вне связи с его гипотетической опалой.

Нет данных и об опале М.Я. Русалки Морозова, дворецкого в походе 1479 г. на Новгород. В июне 1490 г. Русалка ведет от имени великого князя переговоры в Москве с послом Казимира Литовского Станиславом Петрашкевичем,^[569] в январе 1495 г. он – второй посол к Александру Литовскому в свите великой княжны Елены.^[570] Осенью того же года М.Я. Русалка участвует в торжественной церемонии поставления митрополита Симона («осля тогда водил под митрополитом»)^[571] и в качестве боярина сопровождает Ивана III в его последнюю поездку в Новгород.^[572] По данным Шереметевского списка думных людей, он умер только в 1500/01 г.^[573] Таким образом, по крайней мере в трех случаях (из семи, приведенных С.Б. Веселовским) у нас нет достаточных оснований связывать появление помещиков из послужильцев с опалой их господ. Это заставляет поставить под сомнение сам критерий, избранный С.Б. Веселовским (и воспринятый в позднейшей историографии).

Нет данных и об опале Товарковых. Иван Федорович Ус Товарков, которого С.Б. Веселовский назвал «выдающимся человеком последней четверти XV в.», 20 октября 1483 г. разбирал земельный спор с боярами князя Бориса Волоцкого.^[574] Умер Иван Федорович, по-видимому, около 1486 г. – в феврале этого года с. Кудрино, бывшее за ним, было передано в пожизненное держание Ощере.^[575] В духовной грамоте Ивана III упоминается слобода «на Шайе… по Угру», «что Товарков садил»^[576] (населенный пункт Товарково сохранился на Угре до наших дней).

Сын Ивана Уса Иван Иванович (в походе на Новгород 1479 г. – сын боярский)^[577] был впоследствии окольничим.^[578] 6 декабря 1505 г. он «приказал» подтверждение жалованной грамоты Троицкому монастырю на с. Илемну.^[579] Ввиду этого нет основания согласиться с гипотезой Г.В. Абрамовича об опале Товарковых и о том, что в отличие от Тучковых «их карьера больше не восстановилась».^[580]

В.Б. Тучко действительно подвергался опале, о чем пишет в своей духовной («господарь князь великий» смиловался, отдал ему конфискованные было села)^[581] и о чем есть прямое указание в летописи.^[582] В духовной поименно перечисляется большое количество холопов и страдных людей, завещаемых единственному наследнику – сыну Михаилу, но делается важная (и обычная в духовных) оговорка: «…а что мои холопы и робы в сей духовной не писаны, тех всех людей отпустил есми их на слободу… и приказники мои тем людям дают свои грамоты отпускные».^[583] Значит, и в этом случае нет бесспорных оснований для того, чтобы связывать появление послужильцев Тучка среди новгородских помещиков с опалой их господина. Как и в других случаях, послужильцы Тучка могли попасть в число помещиков не обязательно вследствие его опалы и роспуска двора – они могли воспользоваться своей свободой и стать служилыми людьми великого князя.^[584] У нас нет никаких оснований связывать опалу Борисовичей Тучков (последовавшую, по данным Ермолинской летописи, в 1484/85 г.) с событиями на Угре в 1480 г. Гипотеза, предложенная С.Б. Веселовским по этому поводу («поносные слова и укоризны» В.Б. Тучка, о которых почти сто лет спустя писал Иван IV Курбскому, «могли быть сказаны… по поводу чрезмерной, как тогда казалось многим, осторожности и даже трусости вел. кн. Ивана»),^[585] не кажется достаточно убедительной – она в сущности носит чисто умозрительный характер. В 1480 г. В.Б. Тучко выполнял важное и ответственное поручение великого князя, обеспечивая эвакуацию из Москвы на Белоозеро великой княгини Софьи с детьми и государственной казны.^[586] Это свидетельствует о полном доверии к нему, а не о его конфликте с великим князем.

Итак, в нашем распоряжении нет данных о каких-либо боярских опалах, связанных с событиями 1480 г. Каковы бы ни были разногласия и споры по поводу конкретных мер или предположений правительства, они не приводили к наказанию тех или иных лиц. А это в свою очередь означает, что разногласия в среде ближайших советников великого князя на данном этапе не носили характера оппозиции и не приводили к расколу в составе его думных людей. Удельно-клерикальная оппозиция, в существовании которой нельзя сомневаться, не находила заметной опоры в боярской среде, среди ближайших думцев и слуг великого князя, в составе его аппарата управления.

Тенденциозные летописные тексты о событиях 1480 г. отражают оппозиционные настроения удельно-клерикальных кругов, защитников «старины». Консервативная оппозиция не представляла собой сплоченной группировки. По тем или иным важным политическим вопросам ее представители могли иметь достаточно разнообразные мнения. В важнейшем для удельных князей вопросе о прерогативах их власти князья оказались на разных позициях. Если Андрей Углицкий и Борис Волоцкий подняли мятеж во имя сохранения своих политических прав, то Михаил Верейский на это не решился (несмотря на конфликт с великим князем по поводу Кириллова монастыря) и, как и Андрей Вологодский, остался лояльным по отношению к Ивану III. В критические месяцы феодального мятежа оппозиция не смогла существенно повлиять на ход событий, хотя и сочувствовала мятежникам (митрополит, великая княгиня Марфа).