Текст книги "Девочка моя (СИ)"

Автор книги: Юлия Резник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Глава 9

Инга

Просыпаюсь я не от будильника. А от запаха кофе. Настолько крепкого, что его аромат смог бы поднять меня даже мертвую.

Некоторое время лежу с закрытыми глазами, пытаясь понять, который час и почему мне так хорошо. Потом открываю глаза, вижу Гуськова и… вспоминаю. Становится чуть-чуть неловко.

Миша стоит возле кровати полностью одетый. Белая рубашка. Темно-синий пиджак перекинут через руку. Волосы еще влажные после душа. В руках та самая кружка.

Я приподнимаюсь на локтях.

– Который час?

– Восьмой.

– Господи. Еще спать и спать, – я демонстративно потягиваюсь, деликатно прикрыв голую грудь одеялом. И лишь после протягиваю руку за кружкой. Гуськов не отдает.

– Это мой.

Разочарованно стону:

– Так всегда! А мог бы и меня побаловать.

– Да шучу я. На… А ты, значит, правда теперь до обеда харю плющишь?

– Нет, – снова зеваю. – Максимум часов до десяти. А что?

– Да ничего. Просто интересно узнавать тебя новую, – усмехается Миша, усаживаясь задницей на тумбочку. А я подвисаю, думая о том, что переспела с ним ровно по противоположной причине. То есть… Чтобы вспомнить, какой я была раньше. Еще до того, как жизнь сломала меня о колено.

– Осторожно. Она хлипкая, – сиплю, кивнув на тумбочку. Гуськов встает. Я делаю первый глоток и чуть не давлюсь, потому что мой кофе сладкий. Когда-то я действительно пила только такой. Потом перестала. Почему? Не знаю… Как-то само собой вышло.

Миша замечает выражение моего лица.

– Не понравился?

– Понравился.

– Врешь.

Я опускаю взгляд в кружку. В черной поверхности кофе дрожит солнечный блик.

– Просто я давно не пила сладкого.

– Вот как? Мне многое о тебе предстоит узнать.

– Это тебя пугает?

– Нисколько. – Миша косится на часы, хлопает себя по ляжкам. – Так, я побегу… Мне еще домой надо заскочить переодеться.

– Бедный, – вздыхаю я, сползая по подушке.

– Бедный я бы был, если бы спал до обеда, – отбивает подачу Гуськов.

– Ой, все... Иди уже, – смеюсь я. Он тоже улыбается, и вдруг становится легко-легко. Будто между нами не было развода. Будто не было всех этих лет. Будто вчерашний вечер действительно что-то да значит.

Но ведь нет. И я сникаю…

Миша наклоняется, целует меня в макушку и направляется к двери.

Уже в коридоре оборачивается:

– Сегодня увидимся?

Растерянно пожимаю плечами. Мне почему-то сложно ответить на этот, казалось бы, довольно простой вопрос. Вот же он… Я на него смотрю. На мужчину, которого когда-то больше жизни любила. И не могу с точностью сказать, сохранилось ли хоть что-то от этого чувства. У меня. У него. Или мы просто увязли в прошлом – времени, когда были действительно счастливы?

– Созвонимся, – выдавливаю из себя, наконец.

Гуськов кивает, просканировав меня пристальным, все подмечающим взглядом, но не торопясь ничего комментировать.

Через пару минут дверь за ним закрывается. В квартире снова становится тихо. Я устраиваюсь в кровати поудобнее и делаю еще один глоток кофе.

За окном начинается новый день. Просыпается город. Куда-то спешат люди. Гудят машины. Где-то лает собака. А в голове зудит вопрос – интересно, проснулась ли Катя? Как она себя чувствует? Чем завтракает? Какие у нее остались впечатления после вчерашнего дня? И какие планы на этот?

Ну, какого черта, а?! Я так надеялась, что выбью из себя эту дурь… А оно вон как. Не помогли ни ночь, проведенная с Гуськовым, ни наши разговоры.

Стоило остаться одной, и мысли о Кате снова полезли в голову. Вот как быть? Может, просто не стоит им сопротивляться, надеясь, что когда-то это все же забудется?

Телефон на тумбочке коротко вздрагивает. Я даже не смотрю, кто это. И так знаю – Миша. Если уж он проникает в жизнь, его мгновенно становится очень много – такой он человек. Когда любишь, кстати, это совершенно не напрягает. Но я ведь не уверена, что люблю!

Я все же открываю сообщение. И фыркаю, разглядывая селфи Гуськова.

«Ты не попросила меня отписаться, когда я доберусь, но вот! Жив-здоров».

Тон несколько обиженный. Он уже переоделся. Фото сделано в отражении зеркала в лифте. В одной руке кофе – в другой телефон. Влажные после душа волосы. И довольная физиономия.

«А еще прекрасно выглядишь», – резюмирую я, чтобы потешить Мишкино огромное эго. А как иначе? Он выглядит таким счастливым! Будто все, чего я ожидала от этой ночи, получил именно он! И что? Он счастлив. Настолько счастлив, что шлет селфи в восемь утра. Миша. Который терпеть не может фотографироваться.

Откинувшись на подушки, я прикрываю глаза. Вот черт. А ведь вчера мне казалось, что мы оба прекрасно понимаем, что происходит. Двое взрослых людей. Общее прошлое. Одна на двоих боль. Сложный вечер. Казалось, что тут можно додумать? А Гуськову, кажется, удалось. Не зря же, проснувшись утром, Миша первым делом подумал обо мне? А я – о Кате. Огромная разница, правда? Настолько большая, что теперь вообще непонятно, что с этим делать! Кажется, я сделала только хуже.

Откладываю телефон на кровать и перевожу взгляд на потолок. Ну и что мне с этим всем делать? Ответа, разумеется, нет. Зато есть кофе. Есть несколько свободных часов этим утром, раз уж Лиза запретила мне появляться в лавке раньше одиннадцати. Не так уж и мало, правда?

Вздохнув, я сползаю с кровати и направляюсь в душ. Потом долго выбираю между йогуртом и омлетом. Побеждает лень. Поэтому завтрак у меня королевский: кофе и кусок сыра. Моя мама сейчас бы перекрестилась, а потом заставила бы меня съесть тарелку манной каши. К слову, судя по тому, что она вчера не приехала и не позвонила, она тоже нашла в себе силы двинуться дальше. А вот в прошлом году мы, помнится, прорыдали полдня. Я не обижаюсь, потому что и сама вчера почти не думала о дочери. Точнее, думала, но о живой!

Какой же дурдом… Налицо раздвоение личности!

Я то бегала по лавке, помогая украшать зал, то, когда все пришли, носилась за Катей. Поправляла ее корону. Вытирала нос. Искала потерянные карандаши. Слушала ее болтовню. Смеялась над ее шутками. И ни разу... Ни единого раза... за тот день я не вспомнила о своем выкидыше.

Сейчас за это мне мучительно стыдно, да...

Все бросив, я вновь лезу на антресоль и достаю коробку с детскими вещами. А в голове крутится, что мы с Гуськовым так и не определились, как назовем дочь. Конечно, у нас на примете было несколько вариантов, но окончательное решение мы планировали принять постфактум, когда увидим малышку. Имя «Екатерина» кстати сказать, среди наших заготовок не было.

Меня будто кто-то бьет под дых. Только сейчас доходит, что вчера я… Я как будто предала свою нерожденную девочку, погнавшись за счастливой фантазией. И, наверное, тем самым здорово обидела…

Кого, Инга?! Ну, кого? Малышку, которой было не суждено родиться? Бред! Просто хватит себя накручивать!

Усилием воли останавливаю карусель из чувства вины, самобичевания и прочей дряни. Господи, как же я от этого всего устала! Чтобы отвлечься, хватаю телефон и сама набираю маму.

Та долго не отвечает. Наконец, в трубке звучит вполне бодрое:

– Привет, Ингуш. Ты чего в такую рань звонишь? Случилось что-то?

– Пару свободных часов случились, – смеюсь в ответ.

– А-а-а! Ну, это хорошее дело. Чем занимаешься?

– Да так. Рефлексией. А ты где? Что у тебя гремит в трубке?

– Так на рынке я, Ингуш.

– На рынке?

– А что тебя удивляет?

– Ничего. Просто...

Я замолкаю. Потому что ответа у меня нет. Шум на заднем плане? Чьи-то голоса? Музыка? Чужой смех? Звуки обычной жизни?

– Вчера было три года, как…

– Я помню, Ингуш.

– Да? А я думала, забыла, раз даже не позвонила.

– Не забыла, но считаю, что достаточно отгоревала. И ты, Ингуш. Сколько можно, правда? Мы три года подряд в этом варимся. Ты ревешь. Я реву. Твой отец ходит как привидение. И что? Кому от этого легче? Нет, все имеет конец. Даже боль.

– Ясно, – сиплю я.

– Ты никак обиделась? – волнуется мама.

– Нет. Не на что мне обижаться.

За окном проезжает машина. Где-то в подъезде хлопает дверь. А я сижу за столом посреди кухни и не знаю, как мне жить дальше, скукожившись вся, и в один момент будто став мельче.

– Бывают дни, когда даже я не вспоминаю, что…

– И хорошо, что не вспоминаешь. Хорошо! Нельзя увязать в прошлом. Нужно двигаться дальше.

– Да, – повторяю как мантру мамины слова. Так-то я полностью с ней согласна. Жаль, нельзя взять и по желанию отключить чувства. – Кстати, касательно прошлого… Тут Гуськов объявился, – меняю тему. Мама ахает:

– Да ты что! И чего говорил?

– Ну, он вроде как не прочь попробовать заново.

– А ты?

– А я не знаю. Так-то мы хорошо жили.

Мама некоторое время молчит. Я даже смотрю на экран телефона, проверяя, не оборвалась ли связь. Не оборвалась. Просто мама о чем-то крепко задумалась. А это всегда опасно. Потому что никогда не знаешь, что она вслед за этим выдаст.

– А ты его любишь?

Я морщусь.

– Мам...

– Нет, серьезно.

– Не знаю. Ну, какая любовь после семи лет брака и выкидыша?

– Ну, тогда не морочь человеку голову.

– Да при чем здесь «морочь», «не морочь»?! А как же уважение? Стабильность? Привычка, в конце концов.

– Инга, я Мишу люблю. Ты же знаешь.

– Да уж знаю.

– И всегда любила.

– На то были причины.

– Но жить с ним тебе, а не мне.

Я задумчиво ковыряю пальцем край коробки.

– Он хороший. Заботливый. Надежный. Почему нет?

– Ты у меня или у себя спрашиваешь?

– У тебя! Я не понимаю, в чем проблема?

– В том, что ты перечисляешь характеристики холодильника.

Я невольно прыскаю.

– Мам!

– Что мам? Хороший холодильник тоже надежный, удобный и служит долго.

– Ужас какой.

– Это правда.

– Тебе не кажется, что в твоем возрасте довольно инфантильно сводить отношения двух взрослых людей к любви, которая, если верить ученым, живет, дай бог, три года?

– А тебе не кажется, что ты слишком цинична для неполных своих тридцати? И вообще, напоминать мне о возрасте с твоей стороны бестактно!

Я хохочу.

– Значит, я циничная?

– Ты у меня жизнью битая. А потому недоверчивая. Ты боишься перемен, не хочешь ничего нового, вот и тянет тебя к Мишке, потому что рядом с ним ты чувствуешь себя в безопасности. Вот как я это вижу, доченька. Ты уж не серчай. Может, я и ошибаюсь. Сто лет же ни тебя, ни его не видела! И что у вас на уме – доподлинно не знаю. А чувствую – вот так, да. Как сказала.

Проблема в том, что я это чувствую точно так же! Слова матери попадают прямехонько в цель. Потому что именно об этом я все утро сегодня и думала. Потому что именно за этим, если уж быть честной, я вчера и пустила его в свою постель. Чтобы с ним, как на машине времени, вернуться в те времена, когда я еще верила, что впереди у нас долгая счастливая жизнь.

– Мам...

– Что?

– Я тебе говорила, что ты у меня самая лучшая?

– Было дело. Но знаешь что? Такое я с радостью послушаю еще не раз.

– Ты самая лучшая мама на свете. Я тебя очень люблю. Только сильно не зазнавайся.

Она смеется. Я тоже. Зажим в груди чуть-чуть расходится. В конце концов, самое худшее со мной уже случилось. И вот ведь – моя жизнь на том не закончилась.

– С тобой это невозможно. Ты меня держишь в тонусе.

– Ага. Так, а на рынке ты что забыла? – перевожу разговор с себя на более безопасные темы.

– Ой, а я не говорила? Я же решила переклеить обои в гостиной. С отцом, конечно, мы разругались вдрызг. Ну, ты в курсе, как он бесится, стоит мне достать рулетку. Но что уж. Мужчина – голова, а женщина – шея.

Я улыбаюсь, слушая, как мама вдохновенно рассказывает про какие-то каталоги, оттенки бежевого и очередную строительную катастрофу, которую собирается устроить в не так давно отремонтированном доме. Бедный папа. С матерью не соскучишься!

Наконец мы прощаемся. До одиннадцати еще есть время. Можно было бы снова завалиться в кровать. Можно было бы включить сериал. Можно было бы вообще ничего не делать. Но вместо этого я открываю шкаф. И зависаю. Потому что, оказывается, я совершенно не представляю, что надеть. А ведь еще вчера мне бы и в голову не пришло наряжаться. Что-то изменилось. И я не знаю, что.

Из глубины шкафа выглядывает платье. Темно-зеленое. Я давно его не носила. Сейчас и не вспомню почему. Снимаю с плечиков. Прикладываю к себе. Потом все-таки надеваю и подхожу к зеркалу. А ведь я очень даже ничего. Неудивительно, что Гуськов, поправив свою самооценку в объятьях секретарши, вернулся.

Но вот ведь – это еще вопрос, принимать ли его назад?

Глава 10

Инга

…И все-таки я выхожу из дома раньше разрешенного Лизой срока. Ну, не могу больше сидеть в квартире! Там слишком тихо. Слишком много воздуха. Слишком много места для мыслей, которые с утра и так здорово разгулялись.

Накидываю пальто, потому что когда смотришь из окна, кажется, что на улице тепло, а выходишь, и хочется залезть обратно под одеяло. Плавали – знаем. Да и, в конце концов, пар костей не ломит. Осторожно спускаюсь по ступенькам, стараясь не наступать на больную ногу слишком резко. И ругаю себя за то, что нацепила платье – очень непрактично!

Нога опухшая, голова дурная… Горе мне, горе!

Такси подруливает к подъезду одновременно с тем, как я выхожу. Водитель попадается разговорчивый, обычно для меня это то еще испытание, но в этот раз болтовня начинающего криптовалютчика даже в радость – она здорово отвлекает от преследующих меня мыслей. И я смотрю то на него, то в окно, куда угодно, лишь бы не внутрь себя, решив, что на сегодня с меня достаточно саморефлексии.

В витрине лавки еще висит вчерашняя надпись: «С днем рождения, Катя!».

Я замираю, сбиваясь с шага. Это же надо, что из всех атрибутов праздника на виду остался именно этот!

Поджав губы, толкаю дверь. Колокольчик звякает над головой, и из-за стойки тут же появляется Лиза. Если у нее и был план отругать меня за ранний приход, то она забывает о нем тут же, переключаясь на мой внешний вид.

– Ого! – комментирует Лиза, обведя меня с ног до головы придирчивым взглядом. – Отдых пошел тебе на пользу.

– Спасибо.

Я не слишком приветствую неформальную болтовню с подчиненными, поэтому почти сразу же перевожу разговор на другую тему.

– Что там поставщики?

– Ой, а тебе не звонили? Они опять перепутали лимонную вербену с лимонником.

– Я их когда-нибудь убью.

– Записать сие мероприятие в твой план на неделю?

Вот за это я Лизу и люблю. С ней не соскучишься. Закатив глаза, просматриваю накладные, размышляя над тем, куда мне теперь девать девять литров не того ароматизатора. И не дешевле ли оформить возврат.

Следующие полчаса проходят почти нормально. Я подписываю накладные, отвечаю на сообщения, провожу зум-совещания с производством. Лиза рассказывает, что кто-то из вчерашних гостей звонил, чтобы узнать, не появились ли у нас в продаже кремы с лимоном. Ну, какие же быстрые! Сказала же – как только, так сразу их известим! Но приятно, что мой товар настолько запал людям в душу.

– Что-то в этом месяце нам совсем мало тары вернули, тебе не кажется?

Поднимаю голову от бумаг, рассеянно хлопнув глазами:

– Есть такое.

Лиза хмурится, просматривая ведомость.

– А ведь я только начала верить, что мы перехитрили систему.

– А она вдруг взяла реванш, – смеюсь я.

– За твой счет! – язвит Лиза. – Придется заказывать новую партию банок. И побольше. На всякий случай. Есть идеи, как еще замотивировать народ на сдачу вторсырья?

– Не-а. Если их уже забота об экологии не мотивирует и десятипроцентная скидка…

Лизка продолжает бурчать. Потом отходит, чтобы проконсультировать забредших в лавку зевак. Оставляю бедолаг ей на растерзание, а сама уединяюсь в подсобке, чтобы немного перевести дух. Там прохладнее, чем в зале, и тише. На узком столе лежат рулоны лент, коробки с пустыми баночками, пакет с так и не пригодившимися вчера украшениями, которые я планирую использовать в будущем.

Чуть отдышавшись, подхожу к окну, чтобы проверить, не приехал ли курьер, потому что этот гений логистики может перепутать не только подъезд, но и город.

И вижу… Катю?! Ну, вот что это за наваждение? Не верю своим глазам. Но нет же, нет! Вот она. Прямо во дворе дома, в котором располагается мой магазин. Бегает в своем сиреневом комбинезончике с воздушным шариком, привязанным к запястью. Я ей этих шаров целую охапку вручила в конце вечера. Не пропадать же добру? И теперь он дергается на ветру, взлетает над ее головой, отклоняется в сторону, пока Катя с серьезностью олимпийского чемпиона пытается залезть на горку, но, разумеется, не по лестнице – так, очевидно, неинтересно, то ли дело – по скату!

Вытягиваю шею, оглядываясь по сторонам. Но Андрея нигде нет. Зато к Кате подскакивает пожилая незнакомая женщина.

– Екатерина Андреевна! – доносится в приоткрытую форточку. – На горку следует залезать по лестнице.

Катя что-то отвечает, но слов не разобрать. Впрочем, судя по хитрым интонациям, я уверена, что Катюша за словом в карман не лезет.

Стою у окна со стопкой этикеток в руках и улыбаюсь. И плевать мне, как это выглядит! Я просто рада, что ей хорошо.

Шарик бьется ей о плечо. Катя сердится на него, взмахивает руками, чуть не теряет равновесие, сопровождающая ее женщина вскидывается, а я тоже зачем-то дергаюсь, будто могу в один момент преодолеть разделяющие нас препятствия и как-то предотвратить надвигающуюся катастрофу.

Благо Катя удерживается сама. Торжествующе взвизгивает и, наконец, скатывается вниз. Приземлившись в песок, вскакивает, будто ничего такого и не было. А когда няня (наверное, это все же она) начинает ее отчитывать, совсем по-взрослому, невольно копируя мимику отца, закатывает глаза.

У меня сердце сжимается, когда я думаю о том, что это, должно быть, прикольно – ловить в своем ребенке такие вот пасхалочки. Я смотрю и смотрю… Как маньячка какая-то. А Катя то исчезает среди лабиринтов детского городка, то вновь появляется.

Возвращая меня в реальность, звонит телефон.

Курьер опять потерялся. Нумерация домов тут, и правда, странная, но за столько раз уже мог бы и запомнить! Выхожу с черного входа, чтобы его встретить. Изо всех сил стараюсь не привлекать к себе внимания. Разумеется, мой план проваливается мгновенно. Потому что секундой спустя на всю улицу раздается счастливое:

– Ма-а-а-моська-а-а!

Господи. Я зажмуриваюсь. Буквально на секунду. Потому что нет. Нет, Катя. Нет. Не надо. Но поздно! Сиреневый ураган уже несется ко мне через двор, размахивая руками так активно, что шарик за спиной истерично подпрыгивает.

– Осторожнее! – кричу я. Катя не слушает. Кто бы сомневался! Добежав до меня, она со всей силы врезается мне в ноги и обнимает так крепко, словно мы с ней не виделись по меньшей мере лет пять.

– Пливет!

– Привет! Ты как здесь очутилась?

– Мы высли на плогулку. А ты узе за мной соскучилась, да?

Мысленно качаю головой на такую вот детскую непосредственность. Во рту пересыхает. Нельзя так. Нельзя с большими, битыми жизнью, тетями! Но как это объяснить трехлетнему ребенку? А своему сердцу… как?

Не поспевающая за Катюшей няня подбегает к нам, смущенная и запыхавшаяся.

– Простите ради бога, – начинает она. – Катя, у тети дела – ты не видишь?

Спасибо, что напомнили про курьера! Поворачиваюсь к смущенно дожидающемуся, когда же этот цирк закончится, парню.

– Все в порядке, – улыбаюсь женщине, – Юра, да? Вы сюда заносите, пожалуйста… – и возвращаюсь взглядом к Катиной няне: – А что Катюша общительная, я в курсе. Мы знакомы, да, пупсик? – на недоуменный взгляд бедной женщины поясняю: – Я Инга – владелица этой лавки. Мы организовывали день рождения для Катюши.

– Инга! Да-да, Катя про вас столько рассказывала. А я и не сообразила, что у вас сюда дверь выходит. А вон там – наша парадная, – женщина указывает на противоположный дом, который вместе с еще двумя другими домами и образовывал этот тихий дворик.

Нет, я, конечно, догадывалась, что Андрей с Катей живут где-то неподалеку, но даже не подозревала насколько.

– Надо же. Мир тесен.

– Не говорите.

Катя, решив, что взрослые наговорились, тянет меня за руку:

– Погуляем?

– Не могу, солнышко. Мне нужно работать.

– Тогда я с тобой.

Я прыскаю. Няня устало закатывает глаза, видно, не в первый раз сталкиваясь с Катюшиным упрямством.

– Катя, у Инги свои дела. Ты будешь ее отвлекать.

– Не буду! – недобро сощуривается Катя. Я слушаю их перепалку и невольно улыбаюсь. Какая она классная, я просто не могу…

Юра тем временем заносит все коробки, и по-хорошему я не могу их принять, не убедившись, что все доставлено в целостности и сохранности, но мне так жаль терять на это время сейчас, что я принимаю!

– Катюш, пойдем еще на качельке покатаемся, – заискивает пожилая женщина.

– Не хотю! Я хотю к маме!

– Я не мама, заюш. Я тетя из лавки, помнишь? – напоминаю малышке, присев так, чтобы наши с Катей глаза оказались на одном уровне. Где-то я читала, что это помогает договориться.

Но… Нет. Катя все так же упрямо на меня смотрит. Няня вздыхает, подходит ближе, видно, приготовившись ее оттаскивать, если придется. А мне от одной мысли об этом становится плохо. И сердце жжет… Ума не приложу, что с этим делать!

– Простите, как вас?

– Анна Сергеевна.

– Анна Сергеевна, давайте я вас приглашу к нам на чашку чаю?

Катя подпрыгивает так высоко, что шарик цепляется за ветки и лопается. Мы синхронно вздрагиваем.

– Даже не знаю. Неудобно как-то. Мы точно вас не стесним? – беспокоится женщина, отвязывая бесполезную теперь веревочку.

– Я не стеснительная! – возражает Катя, по-своему понимая ее замечание. Мы переглядываемся с Анной Сергеевной и синхронно растягиваем губы в улыбке:

– Да мы уж поняли.

Катя сияет так, будто только что сорвала крупный джекпот. И прежде чем Анна Сергеевна успевает передумать, хватает меня за руку и решительно тянет к двери.

– Пойдем!

– Вот уже командирша, – причитает Анна Сергеевна, семеня за подопечной. – Вся в отца.

– Да, – даже не пытается спорить Катя. Я хохочу.

Лиза поднимает голову от кассы, замечает нашу процессию и выразительно выгибает бровь.

– Какие люди!

Катя по-свойски забирается на высокий стул возле окна и, болтая ногами, велит:

– Мне с зефилками.

– Конечно.

– И с тлубочкой.

– Разумеется.

– И с печенькой.

– А может, сразу всю витрину с вкусняшками? – фыркает Анна Сергеевна, подпирая бока.

– Все я не осилю.

Анна Сергеевна смеется. Я тоже. Господи, я свихнусь на этих эмоциональных качелях. Вот правда…

– А вы что будете? Чай? Кофе? – интересуюсь у няни.

– Ой, нет. Чай. Для кофе уже поздно – я после обеда не пью, иначе не усну потом…

Под болтовню Кати делаю ей какао и параллельно насыпаю в заварник самый вкусный, на мой взгляд, чай с кусочками фруктов. Ставлю стакан с какао перед Катей. Не знаю, зачем она просила трубочку, но первый глоток малышка делает прямо из чашки, отчего у нее над губой появляются молочные усы.

– У тебя усы.

Она машинально проводит ладонью по губам.

– Где?

– Уже нет.

Катя подозрительно щурится. Я смеюсь. Анна Сергеевна качает головой и пускается в пространственный рассказ о том, что вообще-то Катя не подпускает людей так быстро. То ли дело меня. Оказывается, у нее только и разговоров теперь, что о мамочке.

Анна Сергеевна внимательно на меня смотрит. А я прямо не знаю, куда мне деть глаза. А почему так – не знаю. Я вроде ни в чем не виновата. Катя это сама придумала, а я… Господи, я не знаю, что я… Не знаю! У меня сердце горит, когда на нее гляжу.

– Ну, спутала. С кем не бывает, – бормочу я, кроша печенье.

– Она не могла перепутать. Эля умерла в родах. Они никогда не виделись.

Замечаю, что Катя, будто отгораживаясь от этого разговора, сползает со своего стула и подбегает ко мне, требуя, чтобы я взяла ее на ручки. Только мы устраиваемся поудобнее, как у Анны Сергеевны звонит телефон. Брови женщины удивленно приподнимаются.

– Номер незнакомый. Никак мошенники опять? Вот же ироды! Алло! – сходу воинственно подбоченивается. Мы с Катей внимательно за ней наблюдаем. И потому сразу понимаем, что случилось что-то страшное.

– Что значит, увезли? – Анна Сергеевна резко бледнеет. – Когда? Господи... В какую больницу? Конечно, я приеду! Конечно…

Катя подавленно затихает, тонко считывая ужас няни. Я осторожно беру женщину за руку:

– Что произошло?

– Сестру увезла скорая. Подозрение на инфаркт.

У меня внутри все обрывается.

– Боже...

– Соседи вызвали неотложку. Говорят, она потеряла сознание. Мне надо ехать, но… Куда я тебя, Катюш, дену? К отцу, что ли, завезти? – бормочет Анна Сергеевна, вытирая слезы с лица бумажной салфеткой. – Сейчас я Андрею Владимировичу позвоню...

– Вы, конечно, позвоните, – помимо воли вмешиваюсь я, хотя только вчера клялась себе держаться от Кати подальше, убеждая себя, что все это – чужая, никак не связанная с моей, жизнь! – Только зачем к нему в офис тащить Катюшу? Я могу за ней приглянуть. Если он, конечно, не против.