Текст книги "Девочка моя (СИ)"
Автор книги: Юлия Резник
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)
Глава 25
Инга
…Мне кажется, что в этот момент мое истерзанное сердце просто перестает биться. А потом Катя бросается вперед. С силой сжимает вокруг моей шеи ручки, и это срабатывает как дефибриллятор. Разряд! Бах… Тук-тук-тук…
– Мы тебя насли, – счастливо сообщает она. – Ты спляталась, а мы тебя насли!
Прикрываю глаза. Вот, значит, как он ей все объяснил…
Не знаю, что по этому поводу чувствую. На самом деле я просто в хлам.
Тычусь носом в ее макушку. От нее знакомо пахнет солнцем, пылью и… животными. Морщусь. Андрей весело фыркает.
– Катя приехала прямо из сафари-парка.
Черт. Он такой красивый, когда улыбается!
Делаю глубокий вдох. Воздух входит рывками. Горло перехватывает. В глазах собираются слезы, и я уже ничего не могу разглядеть. Все расплывается...
Он все-таки приехал. И не один!
Два дня я убеждала себя, что мне этого не нужно. Что лучше однажды переболеть и больше не возвращаться туда, где от тебя так легко открестились, поверив в самое худшее. И почти убедила… Жизнь не нормализовалась – прошло слишком мало времени, но вошла в какую-то колею. Я помогала маме. Что-то готовила, полола грядки. Гуляла, буквально заставляя себя проникаться открывающейся мне красотой, чтобы, сидя на одном месте, не закостенеть в своем горе.
И вот он передо мной. Небритый. Осунувшийся. В мятой футболке, которую, судя по всему, носит не первый день. Смотрит, с одной стороны, вроде виновато, а с другой – даже с вызовом.
А я не знаю, что чувствую. Радость? Конечно. Она такая внезапная и резкая, что от нее даже больно становится, как от пинка в живот. Но в то же время я ощущаю страх и обиду, и злость – куда ж без нее? В общем, все разом. И каждое новое чувство так и норовит пробиться вперед, требует, чтобы именно его признали главным.
– Как ты меня нашел? – спрашиваю, потому что из всех вопросов этот кажется мне самым безопасным.
Голос звучит отвратительно. Хрипло, будто я только что проснулась или заболела. Андрей отводит глаза.
– Вспомнил название деревни. А уже здесь помогли добрые люди.
Несмотря ни на что, у меня дергается уголок рта. Добрые люди – это, очевидно, местные сплетницы?
– Мог бы просто позвонить, – сиплю я.
– А я звонил. Ты не ответила.
– Правда? – выпучив глаза, похлопываю по карманам. – А… Я, наверное, телефон в комнате оставила.
В его лице что-то меняется. Что это? Кое-кто решил, что я нарочно его игнорировала? Боялся, что поздно спохватился? Эта догадка приносит странное удовлетворение. Мелкое и гадкое, почти стыдное.
Впрочем, пусть. Заслужил.
– Я пить хотю, – вклинивается в разговор Катюша.
– Сейчас, зайка, – в очередной раз пробегаюсь пальцами по ее волосикам, а сама смотрю и смотрю на Чарского, не в силах отвести взгляда. За спиной звякает посуда. Мама что-то спрашивает из кухни, но слов я не разбираю. В доме жарко, пахнет выпечкой и рассолом – мы решили засолить первые огурчики. В траве стрекочут насекомые. Где-то у соседей заводится газонокосилка. Жизнь идет своим чередом, не останавливаясь ни на секунду, какие бы катаклизмы в ней не происходили. И каждый раз это меня удивляет.
– Проходите, – шепчу.
Андрей с облегчением выдыхает и переступает порог. Наверное, нам бы не мешало поговорить, прежде чем представлять Чарского родителям. В конце концов, я ведь даже не знаю, зачем он приехал.
Опускаю Катюшу на пол.
– Пойдем, познакомлю тебя с моей мамой.
Катя переводит взгляд на Андрея, ожидая от него разрешения. Он кивает. Я в таком состоянии, что это тоже царапает!
– Иди. И не забудь поздороваться.
Катя важно кивает. Вкладывает ладошку в мою. Пальцы у нее липкие. Наверное, от сладкой ваты. Или от чего-то другого, о чем я не хочу знать.
Веду ее на кухню. Мама стоит возле стола спиной к нам, выкладывая на блюдо пирожки. Услышав шаги, оборачивается. И замирает. Чего она явно не ожидала, так это увидеть рядом со мной незнакомую девочку с растрепанными косичками и подозрительными следами вокруг чумазого рта.
– Мам, познакомься. Это Катя.
Мама медленно оставляет тарелку.
– Здравствуй, Катюша…
– Здластвуйте, – старательно выговаривает малышка.
Мама улыбается. Еще немного настороженно, но уже мягче. Катя никого не может оставить равнодушной. На этот счет я не волновалась.
– Катя дочка моего друга, – поясняю я. Формулировка кажется мне почти издевательской. Но других слов я не нахожу. – Приглянешь за ней, пока мы поговорим?
Мама косится в сторону коридора, судорожно поправляя прическу. Она в курсе ситуации и в принципе догадывается, и кто этот друг, и что разговор между нами вряд ли будет простым. Но все равно по-женски переживает, какое произведет впечатление на моего мужчину. Парадокс, да? Женщина даже в такой ситуации в первую очередь остается женщиной.
– Катюш, побудешь с бабушкой Аллой?
Катя с сомнением косится на совершенно незнакомую ей женщину. Мама берет ситуацию в свои руки:
– Как раз пирог с вишней поспел. Будем пить чай?
Катюша неуверенно кивает. И делает крошечный шаг к столу. Сердце екает. Неизбежно я примеряю эту ситуацию к неслучившемуся в своей жизни. Но теперь не вижу в этом ничего плохого или стыдного. Понимаю, что в моем случае вполне нормально – гадать, какой была бы моя жизнь, если бы на месте Кати была моя родная по крови дочь. Тем более что они одного возраста.
– Мы с папой будем во дворе.
Катя важно кивает и забирается на стул с коленями, поближе к столу. Мама улыбается и пододвигает к ней поближе тарелку.
– Не забудьте помыть руки перед едой! – наставляю я и выхожу. Андрей стоит там же, где я его и оставила.
– Пойдем, – устало говорю я.
Он вскидывает голову. Какое-то время мы просто друг на друга смотрим.
В доме за моей спиной мама спрашивает Катю, большой ли кусок ей отрезать. Катя в ответ ее заверят, что маленькими порциями она не ест. Мама хохочет. Звякает посуда. Булькает в чашку компот.
В жизнь, которая, несмотря ни на что, продолжается, Катя вписывается идеально. Делаю глубокий-глубокий вдох, не желая поддаваться эмоциям.
Выхожу на крыльцо. Андрей, пропустивший меня к двери, идет следом. Ловлю себя на том, что не уверена, готова ли услышать то, ради чего он проделал весь этот путь.
– Скажешь что-нибудь? – произносит он. Пожимаю плечами и озвучиваю самое очевидное:
– Это нечестно.
Он сразу понимает, о чем я.
– Знаю.
– Зачем же ты ее впутываешь?
– А ты правда не понимаешь?
Отвожу взгляд. Наверное, понимаю, да. Но так боюсь в это поверить!
– Очевидно, тебе есть что сказать. И ты хотел убедиться, что я тебя выслушаю.
– Ты всегда была очень разумной женщиной, – иронизирует Чарский.
– Одно время ты в этом усомнился, – резко бросаю я, не готовая вот так влегкую спустить ему с рук все, что было.
Он открывает рот, но не отвечает. Смотрит то на меня, то переводит взгляд в пол. Запускает пятерню в волосы и с силой проводит к затылку, очевидно, ожидая от меня какой-то подсказки. Но нет, Андрей. Не в этот раз. Сам выкручивайся.
– Я был неправ, – наконец, произносит он.
Внутри что-то болезненно вздрагивает. И я вроде бы добилась-таки своего – он понял, что был неправ, но это не приносит мне облегчения. Его слова как пластырь на открытом переломе – вообще никак не спасают.
– И что же вдруг заставило тебя это осознать? – не без иронии интересуюсь я.
– Я тоже умный мальчик, хотя так и не скажешь, да?
Он опять пытается все свести к шутке. Нет, конечно, так проще, но я… Как же?
– Это все? – все сильнее нервничая и… наверное, злясь, бросаю довольно резко. Пока он соображал, я натурально здесь подыхала! Да пошел он! Резко поворачиваюсь к дому, когда он перехватывает мою руку.
– Нет! Пожалуйста, Инг… Ты же тоже…
– Что? – сиплю я, жадно дыша.
– Умная девочка, – жарко шепчет Чарский, тычась в меня лицом, как большой наглый кот. – Пойми, что в той ситуации я просто не мог иначе отреагировать! Пожалуйста…
И ведь по больному бьет, да... Прямо в точку! Мы, наверное, действительно слишком взрослые и осознанные, чтобы разругаться вдрызг. Мы умеем слушать и слышать. Не всегда в моменте, да… Но со временем, все проанализировав... А это уже немало.
– Ты отец. Бояться за дочь – нормально, – киваю я больше для себя.
– Нормально. Но делать из собственного страха приговор другому человеку – нет. Я действительно сожалею, хотя не могу даже сейчас сказать, что был на сто процентов неправ.
Андрей опять теребит волосы и смеется. Я тоже весело хмыкаю сквозь слезы. Меня разматывает в хлам. Не знаю, может, я дура. Можно ли такое прощать? Нужно! И прощать нужно, и идти на уступки. А иначе как? Все мы ошибаемся.
Только он ничего не предлагает.
– Мне было очень больно, – шепчу я. Андрей вздрагивает.
– Поверь, я этого не хотел…
Высвобождаю руку. Не резко. Просто больше не могу выдерживать его прикосновения без страха сломаться раньше времени.
– Ты даже не дал мне слова сказать. Осудил. Вынес приговор. И как ненужную вещь выставил из своей жизни. Я понимаю, почему ты испугался. Правда, понимаю. Это твоя дочь. Ты обязан думать о ней в первую очередь. Но, Андрей, я ведь тоже к вам привязалась! Простила ли я тебя? Да. Но, боюсь, я не переживу, если эта история когда-нибудь повторится.
– Да никогда такого не будет!
Из кухни доносится звонкий Катин смех. Мама что-то отвечает ей, и малышка хохочет еще громче. Что-то внутри мучительно сжимается – это именно то, о чем я и говорю…
– Ты не можешь этого гарантировать, – стою на своем, хотя сердце обливается горючими слезами. – А я не железная. И если ты однажды решишь, что можешь просто выставить меня за дверь…
– Да с чего бы я это делал? – психует, в отчаянии зарываясь двумя руками в волосы.
– По какой угодно другой причине! Я не знаю, что со мной будет… Я даже в суде не смогу себя защитить, потому что официально я вам никто.
– Так давай это исправим! Выходи за меня.
Вот это наглость, конечно! Но, как ни странно, именно она заставляет меня взбодриться.
– Нет! – злюсь. Все же мне кажется, что нельзя его прощать сходу… А то еще надумает о себе чего-то!
– Без этого ты не сможешь удочерить Катю.
Ах ты ж гад! Ну, и у кого из нас не все дома?
– Хочешь, чтобы я ее удочерила? – сиплю я.
– Ты слышала.
– В тебе сейчас говорит чувство вины, но со временем оно уляжется, и ты непременно пожалеешь о сказанном.
– Во мне говорит исключительно любовь к тебе. И я никогда не пожалею о том, что выбрал дочери лучшую маму на свете.
Он точно тот еще читер. Гад… Нас колбасит так, что кажется, по саду бегут змейкой токи. Мне хочется смеяться и плакать. Мне хочется орать на весь мир и, наоборот, спрятаться от всего под одеялом. Но на деле я могу заставить себя лишь прошептать:
– А как же Эля?
Его лицо становится серьезным.
– Элю никто не заменит. Никогда. Но ее нет, Инга. А ты есть. И Катя тебя любит.
– А ты?
– Я же сказал!
– Ага. Но чего не скажешь, когда приперло.
– Разве можно шутить такими вещами? – Андрей берет меня за руку и проникновенно заглядывает в глаза. Смотрю на наши переплетенные пальцы. Из груди вырывается какой-то странный звук. Не то смех, не то всхлип.
– Я без понятия, чего от тебя ждать. – Чарский притягивает меня к себе и крепко-крепко обнимает. И хоть нам уже обоим понятно, что моя оборона пала, я продолжаю капризничать: – Сначала ты решил, что я сумасшедшая, а теперь предлагаешь мне удочерить твоего ребенка. У тебя вообще есть промежуточные режимы? Или одни только крайности?
– Да я вообще не склонен к резким действиям, – заверяет меня Андрей, касаясь губами волос, лба, мокрых от слез щек и губ. Я смеюсь – это такая неправда, боже! Но я так устала во всем сомневаться, что готова поверить во что угодно. И что смешно, он, наверное, тоже. Если уж сам поднял тему удочерения.
Делаю себе пометку, что чувство вины делает Андрея страшно покладистым. Но все же, кажется, я недостаточно его помучила за все, через что он заставил нас всех пройти.
– Так ты выйдешь за меня?
– Может быть. Если через год мы не передумаем.
– Целый год ждать какой-то свадьбы?!
– Он пролетит так быстро, что ты и не заметишь.
Эпилог
Инга
Сегодня особенный день. У нашей дочери день рождения.
Шесть лет. С ума сойти!
До сих пор не понимаю, как дети умудряются расти с такой скоростью. Кажется, только вчера Катя смешно коверкала половину слов, а сегодня готовится поступать в первый класс!
И празднуем мы, конечно же, здесь. В лавке.
Наверное, в этом есть какая-то высшая ирония. Или нет… Закономерность.
Именно сюда три года назад вошел незнакомый мужчина с маленькой девочкой. Здесь Катя впервые назвала меня мамой. Здесь я посмотрела на Андрея Чарского и решила, что он редкостный сухарь. Если бы тогда мне кто-нибудь рассказал, каким будет сегодняшний день, я бы посоветовала этому человеку сменить дилера.
– Мам!
Вздрагиваю.
Катя несется ко мне из второго зала, на ходу поправляя съехавший набок ободок с кошачьими ушками.
– Там шарик лопнул!
– Не беда. Мы можем еще надуть. Попроси папу.
– Папа разговаривает.
– Тогда дядю Вадика.
– Он ест!
Ну конечно.
Это уважительная причина.
Я тяжело вздыхаю и поднимаюсь со стула. Точнее, предпринимаю попытку подняться. На восьмом месяце некоторые привычные действия становятся той еще задачкой. Проходя к подсобке, бросаю взгляд на мужа. От того Андрея, которого я встретила здесь три года назад, почти ничего не осталось. Иногда он, конечно, снова становится непроницаемым и собранным. Особенно на работе. Но дома он совершенно другой.
А главное – мой. Два года как официально. И три – фактически.
До сих пор иногда смотрю на обручальное кольцо и испытываю совершенно идиотское удовольствие. А уж от того, что у нас все же случилось продолжение, и подавно. Ладонь сама собой ложится на живот. Малыш будто чувствует внимание и начинает активно толкаться под ребра.
– Ай.
– Что? – Андрей оборачивается и мгновенно меняет курс.
– Ничего!
– Точно?
– Рожать мне еще нескоро, – ворчу я. Чарский кивает, впрочем, не сводя с меня настороженного взгляда. Он такой паникер, господи. Именно поэтому нам понадобилось столько времени, чтобы решиться на второго ребенка.
Со стороны, наверное, все выглядело просто. Поженились. Обжились. Катя подросла. Почему бы не родить еще одного? Мы тоже так думали. Пока однажды не заговорили об этом всерьез. И вдруг выяснилось, что каждый из нас варился в каком-то своем страхе.
Андрей до животного ужаса боялся за меня, ведь однажды во время родов он уже потерял женщину, которую любил. И хоть умом вроде бы понимал, что снаряд не падает в одно место дважды, один черт трясся
Я же боялась немного другого. Двух полосок, которые могут вновь обернуться ничем. Первого УЗИ. Каждой следующей недели. Мне казалось, я просто не переживу, если и эта беременность закончится катастрофой.
А потом мы поговорили начистоту. И стало легче. Нет, страх не исчез, но бояться вместе оказалось гораздо проще.
– Инга, тебе помочь?
Поднимаю голову.
Лиза. Она до сих пор работает в лавке. И если вы недостаточно удивлены, добавлю, что за последние три года она превратилась в мою правую руку. Именно на нее я планирую оставить лавку, когда уйду в декрет.
– Нет, я беременна, а не больна, – повторяю в сто пятый раз. Не знаю, со всеми ли так беременными, но со мной как-то чересчур носятся. Нет, иногда это даже приятно. Но чаще – раздражает.
Боже, о чем я? Куда я шла? Ничего не помню. Чувствую, как с каждым днем все больше тупею. Обвожу взглядом пространство в попытке вспомнить, за чем шла. Сегодня моя лавка мало походит на магазин. Мы сдвинули часть стеллажей к стенам, освободив пространство для длинного праздничного стола. И развесили шары под потолком, а над витринами растянуты гирлянды. На месте, где обычно проходят наши мастер-классы, сейчас сидит десяток детей. В этом году мы проводим для них мастер-класс по составлению парфюма.
Гостей много.
Мои родители, которые приехали еще утром. Мать Андрея. Анна Сергеевна, все еще работающая в нашей семье. Наши друзья с детьми и… Людмила Георгиевна с мужем. Наши отношения с бывшей тещей Чарского не стали теплее за прошедшие годы. Но мы придерживаемся нейтралитета. И, к сожалению, на большее вряд ли стоит рассчитывать. Эта женщина любит Катю. Катя по-своему любит ее. Только поэтому я буду терпеть ее присутствие в нашей жизни столько, сколько придется. Благо у нас практически никогда не возникает необходимость взаимодействовать напрямую.
– Мам! Ну, мы будем резать торт?
Торт? Разве я не за шариком шла? Как будто за ним… Но похоже, пока я тупила, мне нашли другое задание.
Ну, торт – так торт. Иду в подсобку, достаю из холодильника огромную коробку. Распаковываю и вставляю свечки. Андрей все же приходит мне на помощь – торт действительно огромный, и таскать его в моем положении неудобно. Выходим, напевая «хэппи бёздей». Гости подхватывают слова. Катя хлопает в ладоши, сияя так, что у меня глаза слезятся.
Андрей подходит сзади и обнимает меня, осторожно поддерживая живот.
– Только не реви.
– Так трогательно…
Он тихо смеется мне в волосы.
Катя набирает в рот воздуха.
– Желание загадала? – кричит кто-то.
Катюша послушно зажмуривается. Через секунду распахивает глаза и с первой попытки задувает свечи.
Раздаются аплодисменты. Я тоже хлопаю, пока Андрей не перехватывает мои ладони, целуя пальцы.
– С днем рождения нас, мам.
Сердце пропускает удар.
Нас. Когда-то одно это слово в применении к Кате казалось мне почти запретным. Теперь оно мое по праву.
– С днем рождения, папочка.
Улыбаюсь и целую его.
– Фу-у-у! – немедленно возмущается именинница. – Они опять целуются!
Все смеются. Я, тоже посмеиваясь, отхожу от мужа на шаг и принимаюсь резать торт. Дети наперебой требуют себе кусок побольше. Лиза пытается выяснить, кому досталась тарелка без вилки. Один из мальчишек поднимает руку и нечаянно переворачивает стакан с соком. Бегу за тряпкой в подсобку. Здесь прохладно. Тихо. Пахнет картоном, воском и ванильной отдушкой. Хорошо. Но зачем я пришла?
Со стоном задираю голову к потолку. После родов надо что-то попить для памяти.
Малыш ворочается. Я улыбаюсь. Мы уже знаем, что будет мальчик. Катя сначала немного расстроилась. Она почему-то была абсолютно уверена, что мы обязаны подарить ей сестру. Потом подумала и решила, что брат тоже сойдет. Главное, чтобы слушался. Не имею ни малейшего представления, откуда у нее взялась уверенность, что младенец вообще будет кого-то слушаться. Похоже, кое-кого ждет сильнейшее разочарование.
Я уже собираюсь выйти, когда слышу голос Людмилы Георгиевны.
– Ты видел ее живот?
Замираю. Не собираюсь подслушивать. Правда. Просто почему-то не могу пошевелиться.
– Его трудно не заметить.
– Но как-то ей удавалось почти до последнего это скрывать! Катя говорит, мальчик будет.
– Ну и хорошо. Здоровый бы был.
– Да что хорошего-то?! Пока эта не могла забеременеть, Катюшке хоть какое-то внимание перепадало. А сейчас своего родят, еще и сына, наследника, так, думаешь, им будет дело до нашей девочки?!
Что-то внутри меня натягивается до предела и лопается с таким звоном, что на миг я вовсе глохну. Вот, значит, как. Эта… Сжимаю в руке забытую тряпку. Так вот зачем я сюда пришла! Жаль, мне в один момент стало на все плевать. И на разлитый сок, и на липкий пол, и на то, что у нас гости.
Делаю глубокий вдох и решительно выхожу за дверь. Людмила Георгиевна стоит ко мне спиной и потому сначала ничего не замечает. А вот ее муж, прекрасно все видящий, шикает и виновато отводит глаза. Лишь тогда эта кошмарная женщина оборачивается.
– Инга…
– Инга, Инга… Да вы продолжайте, что замолчали? Выскажитесь уже, наконец. Сцедите яд! Вдруг полегчает?
Лицо Людмилы Георгиевны покрывается красными пятнами.
– Как ты со мной разговариваешь? Где твое уважение к старшим?!
– Разговариваю я с вами ровно так, как вы этого заслуживаете. А уважение… Знаете, это такая штука, которая не возникает по факту. Его нужно заслужить. – Мой голос становится громче. Ничего не могу с собой поделать. Все накопившееся за эти годы – ее косые взгляды, мелкие выпады вроде негативного отзыва на мою лавку, попытки унизить – поднимается разом и встает поперек горла. – Так вот, о чем мы? Я вас, наверное, разочарую, но дело не в том, что мы не могли завести ребенка. Могли. Просто сознательно не спешили.
Она моргает.
– Что?
– То! Мы не хотели, чтобы Катя хоть на секунду почувствовала, будто в нашей семье появился кто-то важнее нее. Хотели дать ей время. Сначала привыкнуть ко мне. Потом к тому, что мы с ее отцом поженились. Убедиться, что его любовь не исчезнет и не станет меньше только потому, что рядом появилась я.
Людмила Георгиевна открывает рот, но я вскидываю ладонь.
– Я не закончила.
Наверное, я страшна в гневе. Во всяком случае, ее муж благоразумно делает шаг назад.
– Катя – наш ребенок. Мы ее любим, как только могут любить своего ребенка вменяемые родители. И это никогда не изменится. Ни после рождения ее брата. Ни если у нас появится еще пятеро детей. Потому что любовь, Людмила Георгиевна, не пирог, который приходится нарезать на все более тоненькие кусочки. Ее не становится меньше. Она, наоборот, растет.
Рука сама ложится на живот. Малыш затих. Будто тоже слушает.
– И уверяю вас, что нашей с Андреем любви на всех хватит.
Людмила Георгиевна растерянно переводит взгляд на мой живот и поджимает губы.
– Я не хотела тебя обидеть…
– Меня можете обижать сколько угодно. Я переживу. Но не вздумайте сказать что-нибудь подобное Кате. Потому что иначе я сделаю все от себя зависящее, чтобы ваше общение прекратилось.
Жестко? Да. Но мне плевать. Это моя дочь. И если для ее спокойствия мне придется прослыть конченой стервой, значит, так тому и быть.
– Ты не посмеешь! – шепчет Людмила Георгиевна, но уже без прежней уверенности.
Усмехаюсь.
– Хотите убедиться? Рискните!
Я разворачиваюсь на пятках и возвращаюсь в подсобку. Только там понимая, как сильно меня трясет.
Тряпка все еще зажата в кулаке. Смотрю на нее и нервно смеюсь. Я была в таком состоянии, что могла запросто пустить ее в ход.
Сажусь на край стола. Сердце колотится где-то в горле. Живот каменеет от напряжения, и я тут же пугаюсь, начинаю медленно гладить его по кругу.
– Тише, маленький. Все хорошо. Мама просто немного разозлилась.
– Немного?
Вздрагиваю.
В дверном проеме, скрестив на груди руки, стоит Андрей. Уголок его губ подозрительно дергается.
– Ты давно здесь?
– Достаточно. Хотел вмешаться. А потом так тобой залюбовался… – Он подходит вплотную. Разводит мои колени и устраивается между ними, опустив руки на живот. На восьмом месяце прижаться как следует уже не получается – между нами живет маленький человек и нагло занимает собой все свободное пространство. Но я отлично чувствую каменный стояк мужа.
– Тебя возбуждают истерички?
– На истеричку ты в тот момент походила меньше всего, – улыбается Чарский.
– Правда? Я так орала!
– Не знаю, как другие, а я видел перед собой львицу, готовую на смерть сражаться за своего детеныша. И это, девочка моя, такой секс…
Андрей чуть ведет бедрами, проходясь по чувствительным точкам.
– Ты такой озабоченный… – смеюсь я, вмиг возвращая себе хорошее настроение.
– Жалуешься?
– Нет, – отвечаю ему серьезным взглядом. – Радуюсь! И люблю.
