Текст книги "Девочка моя (СИ)"

Автор книги: Юлия Резник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Глава 5

Инга

Букет от Миши стоит посреди кухни. Огромный. Я бы даже сказала – вызывающий.

Я смотрю на него, застегивая серьгу, и невольно улыбаюсь.

Та самая ваза из коридора – единственная, нашедшаяся в моем доме, совершенно не вяжется с этим цветочным великолепием и едва может его вместить. Слишком маленькая для такого количества цветов, собранных вместе. Белые пионы нависают над столом тяжелыми шапками. Между ними прячутся кремовые розы, веточки эвкалипта и крупные оранжевые ранункулюсы.

Когда мы были женаты, Миша тоже частенько радовал меня букетами. А я не возражала. Тогда я думала, что так будет всегда. Оказалось – нет. И может, поэтому меня это тронуло, будто впервые?

Я отворачиваюсь от букета и беру ключи.

Ободранная нога напоминает о моих ночных приключениях ноющей болью в связках.

Твою мать. Ссадина за ночь подсохла, но стоит сделать пару шагов, как ногу начинает неприятно тянуть. В машине морщусь каждый раз, когда приходится нажимать на педаль. Подозреваю, что мне лучше было бы отлежаться. Но теперь уж что? До дома дальше, чем до ресторана, где мы договорились встретиться.

Я приезжаю на пять минут позже и паркуюсь рядом с мерсом Гуськова. Он сидит у окна с чашкой кофе. Миша никогда не опаздывает. Не знаю, как у него это получается, учитывая извечный столичные пробки – это прямо талант.

Увидев меня, он поднимается из-за стола. И меня отбрасывает назад. В те счастливые времена, когда мы были молодыми и влюбленными.

– Привет.

– Привет.

Он целует меня в щеку. От него пахнет незнакомым мне парфюмом и кофе. А еще чем-то очень знакомым. Ах да, кондиционером для белья! Хоть что-то осталось неизменным.

Сажусь на пододвинутый Мишей стул. Он улыбается до боли знакомой улыбкой баловня судьбы. Я смущенно утыкаюсь в меню. Яйца такие, яйца сякие, скрэмбл и шакшука. Удивляюсь обилию блюд из яиц, прежде чем вспоминаю, что в кои веки меня пригласили на завтрак. Раньше мы предпочитали завтракать дома. А вот на ужин выбирались достаточно часто. А потом вообще перестали куда-либо ходить. Сначала из-за токсикоза. Потом…

Я резко захлопываю меню.

Нет. Я не буду погружаться в это снова и снова. Пестовать свою боль и лелеять, позволяя ей разрастаться внутри. Однажды я уже позволила ей все уничтожить, ничего хорошего из этого не вышло.

Заказываю большой латте и картофельные вафли с форелью, крем-чизом и авокадо, а на закуску – круассан с абрикосовым джемом. Миша берет шакшуку и сырники.

– Рад тебя видеть.

– Так вроде недавно встречались, – кокетничаю я.

– Все равно рад. А ты?

– Я тоже рада твоему присутствию в эти дни.

– Какие – эти?

Застываю, будто парализованная, бегая туда-сюда взглядом по его реально недоумевающему, но искренне заинтересованному лицу.

Ч-ч-черт. Черт! Твою мать. Спасибо, что напомнили, почему мы расстались…

Откашливаюсь. Кусаю будто онемевшие губы и, наконец, выдавливаю:

– Завтра будет три года, как со мной приключился выкидыш.

Гуськов бледнеет. Сводит каштановые брови, отчего у него на лбу образуется знакомый залом, напоминающий букву «Т».

– Да, точно. Черт… Как же бежит время, правда? Уже три года. Извини… Мне так жаль, Инг…

– Проехали, – выдавливаю из себя улыбку. – Я бы, может, тоже забыла, – вру, – но тут просто такое совпадение на днях приключилось…

И я рассказываю. Про Катю. Про ее «мамочку» и истерику. Про Андрея. Про день рождения, который я зачем-то взялась организовать.

Миша слушает меня молча. Крутит чашку в руках. А когда я замолкаю, переводит взгляд на окно и тяжело вздыхает.

– Не понимаю, что тебя так впечатлило.

– Серьезно? То есть тебе самому не кажется странным такое вот совпадение?

– Нет, – качает головой, уставившись на меня глаза в глаза. – Абсолютно. Это просто чужой ребенок, у которого разыгралась фантазия.

– Конечно. Спасибо, – улыбаюсь я.

– За что?

– Ты не поймешь, – отмахиваюсь со смехом. Ведь, правда, как ему объяснить, что мне просто нужно было услышать это от какого-нибудь другого человека, чтобы мои мозги тут же встали на место.

Гуськов выгибает бровь и немного осуждающе качает головой. Мы несколько секунд смотрим друг на друга. И знаете, мне становится легче. Потому что все так, да… Никакой мистики и знаков судьбы. Никакого переселения душ. Есть просто маленькая девочка. Есть ее уставший отец. Есть женщина с не до конца пережитым горем. И очень странное совпадение. Вот и все чудеса!

– Тебе не стоит ввязываться в этот праздник, – говорит Миша.

Конечно, он прав. Спорить с ним сложно. Я и не берусь. Приподнявшись, ерзаю на стуле в попытке найти более удачную позу, и тут ногу простреливает очередной вспышкой боли. Такой резкой, что я даже ахаю.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Нога болит?

– Слегка ободрала о стремянку.

– Покажи.

– Да ерунда!

– Инга.

Тот самый тон, от которого раньше хотелось одновременно спорить и слушаться. Я сдаюсь. Но меня заставляет отступить вовсе не его настойчивость, а привычка. Наверное, когда слишком долго живешь с человеком, некоторые вещи остаются с тобой навсегда. А может, обо мне просто слишком долго никто не заботился, и сейчас я не хочу себе отказывать в этом маленьком удовольствии.

Миша опускается к моим ногам и, задрав вверх широкую брючину, присвистывает:

– Да тут конкретное воспаление. В больницу ты, конечно, не ездила?

– Ну, какая больница, Миш?

– Доедай. Я тебя в травмпункт отвезу. Здесь недалеко.

Я что-то там лепечу, возмущаясь, но Гуськову до моих причитаний как будто совсем дела нет. Он, активно работая челюстями, доедает свою шакшуку и переключается на сырники. Ну… Я тоже принимаюсь за круассан. Доев, едем в травму. К тому моменту нога прилично так отекает и начинает не на шутку болеть. К счастью, перед нами почти никого. Только…

– Мама! – ахает Катя.

У меня сердце буксует. А ноги, которые меня и без того не очень-то держали, окончательно слабеют. Так, что я, может быть, даже упала бы, если бы меня не придержал Миша.

Судорожно облизываю мгновенно пересохшие губы. С глупой улыбкой смотрю на Катюшу, сидящую у кабинета травматолога. Перевожу взгляд на потрепанного плющевого зайца у нее на коленях. На розовый пластырь с единорогом, украшающий ее лоб. И только потом обращаю внимание на Андрея.

Наши взгляды сталкиваются. Чарский выглядит так, будто не спал примерно столько же, сколько и я. Взъерошенные волосы. Щетина. Темная футболка под расстегнутой курткой. В руках бутылка с водой.

Катя тем временем соскальзывает с кушетки.

– Катюш, стой, – дергается Андрей, но поздно. Она уже несется ко мне через весь коридор. Мне остаётся только распахнуть объятья. Гуськов перехватывает меня за талию и крепче прижимает к себе.

– Мамоська! – врезается в меня Катя, выбивая дух из нас обеих.

– Привет, Катюш. Ты опять меня с мамой спутала? Я – Инга, помнишь? Тетенька, которая организует твой праздник.

В общем, все правильно говорю. И крепко прижимаю ее к себе. Потому что говорить я могу что угодно. А чувствовать – нет. Меня ломает. Катя пахнет детством, клубничным шампунем, пластилином и немного лекарствами.

Ее маленькие ручки обнимают меня за шею. Я на секунду закрываю глаза, позволяя себе насладиться этими бесхитростными объятиями. Открываю и… встречаюсь взглядом с Андреем.

Отстранившись, я тычу пальцем в курносый нос:

– Поняла? М-м-м?

– Неть. – Хмурится.

– Ну, это ничего. Поймешь еще. Лучше расскажи, что с тобой приключилось? День рождения отменяется, или нет?

– Я упала.

Голос у Катюши трагический.

– Сорвалась со шведской стенки. Вроде ничего страшного, но я решил перестраховаться, – поясняет Андрей, подходя ближе.

Катя включается в диалог, с гордостью делясь подробностями своего падения и активно размахивая руками. Я киваю, слушая ее вполуха. И впитываю, впитываю, впитываю в себя каждый ее взгляд, каждый жест и поворот головы.

– А ты ко мне плиехала, да? – спрашивает, немного выдохшись.

– Ну… Вообще-то я тоже свалилась.

– Со сведской штенки?

– Ах, если бы. Все гораздо прозаичнее – я упала со стремянки.

– Тозе вниз головой?

– К счастью, нет, – хихикаю.

– Залко.

Мои губы невольно растягиваются в улыбке. Разве можно быть настолько очаровательной? Жалко ей… Вот умора. Катюша в ответ тоже улыбается. Твою ж мать. Как щемит в груди!

– Чарская Екатерина Андреевна! – окликает Катю медсестра. Улыбка на губках Катюши меркнет.

– Не хосю к влачу. У миня нисе не болит.

– Болит, не болит, а провериться надо, – стоит на своем Андрей. – Тебя просто посмотрит доктор. А потом мы поедем есть мороженое.

– И сколько зэ саликов ты мне купишь?

– Два?

– Тли! И посыпку-селдечки.

– Ладно! Сердечки – так сердечки. Покажешь, – теряет терпение Андрей. Я разжимаю руки, и Катя отходит к отцу, напоследок еще раз крепко-крепко меня обняв.

– А ты пойдес с нами есть молозыное?

– Боюсь, нет. К завтрашнему дню мне нужно быть огурцом, поэтому сегодня я буду лечиться, – сиплю я.

Катя выглядит расстроенной, но перспектива провести завтрашний день в моей компании заставляет ее смириться с действительностью и не спорить.

– Это она? – несколько напряженно интересуется Гуськов, о котором я уже забыла и думать.

– Она? – недоумеваю я.

– Ну, да. Девочка, которая думает, что ты ее мама.

– Ты же слышал, зачем спрашиваешь? – хмыкаю я. – Как думаешь, какова была вероятность того, что мы снова встретимся?

– О, да господи! Инг, ну ты ведь разумная женщина!

Я опускаю взгляд на собственные руки. На след от обручального кольца на пальце, которое я сняла перед тем, как меня забрали в родзал, да так больше и не надела… И вздрагиваю от крика. Осмотр Катюши, похоже, не задался.

– Мама… Ма-а-амоська…

– Дурдом. Я выйду покурить, – бормочет Гуськов.

– Давай, – пожимаю плечами. Мне, признаться, сейчас лучше побыть одной. Эти слова, то, как она их произносит, режет мне сердце!

Стоит Мише выйти за дверь, как из кабинета высовывается лохматая голова Андрея.

– Инга, прости, я знаю – это странная просьба, но ты не могла бы к нам присоединиться?

Могла бы! Я вскакиваю так быстро, будто все это время только и ждала его предложения. Катя за дверью принимается рыдать еще громче, поэтому я буквально вламываюсь в кабинет травматолога. С ума сойти.

– Ну, ты чего? Больно, что ли? Тщ-щ-щ… – шепчу я, морщась от боли собственной. Катя уже в той стадии истерики, когда и двух слов связать не может. Я подхватываю ее со стула, сжимаю в объятьях и принимаюсь туда-сюда покачивать, приговаривая что-то бессвязное. Но успокаивается малышка, лишь когда я додумываюсь продемонстрировать ей свою ободранную ногу. Дескать, гляди, че у меня есть! Твоя шишка – вообще фигня по сравнению с этим. Катя впечатляется. И даже доктор присвистывает.

– Тоже шведская стенка?

– Н-нет. М-мама со стьемянки упала, – всхлипывает Катюша.

– Вот это да. Давайте тогда с мамы начнем? Она более смелая?

Вымученно улыбаюсь. И перевожу взгляд на Андрея. Интересно, что скажет доктор, если я попытаюсь ему объяснить, что я ей вовсе не мать? Угораздило же вляпаться! Будто прочитав мои мысли, Чарский хмурится. Открывает было рот, но тут уж я не даю вмешаться:

– Да, давайте. Болит – жуть. Вчера так не было.

– Вчера?! Так вы еще и не сразу кинулись? – возмущается врач.

– Дело было ночью – не хотелось вас беспокоить. Да и не думала я, что со временем так опухнет…

– А вы куда смотрели? – доктор поворачивается к Андрею, досадливо качая головой.

– Виноват. Недоглядел за обеими.

– А ты, Катерина, тоже за мамой недоглядела?

– Недогидела, – сокрушается Катерина.

Господи, как это все пережить?

Глава 6

Андрей

Я ненавижу больницы. Любые. Государственные. Частные. Детские. Взрослые. С новыми ремонтами и старыми облупленными стенами. С улыбающимися администраторами и хамоватыми регистраторшами. Без разницы.

Они все пахнут одинаково. Антисептиком. Болезнью. Плохими новостями.

Наверное, это глупо. У меня дочь, и за последние годы я частенько захаживал с ней то к одному врачу, то к другому, и каждый раз все заканчивалось нормально. Но помню я почему-то лишь тот день, когда все закончилось сущим кошмаром…

Мне было тридцать семь. Я состоялся как личность, профессионал, супруг, и вот теперь ждал рождения первенца. Эльвира старалась. Я… просто сидел и ждал. Пил отвратительный кофе из автомата. Отвечал на нетерпеливые сообщения друзей в чатах. Успокаивал родственников. И предвкушая, был абсолютно счастлив.

Настолько счастлив, что даже страшно сейчас вспоминать.

А потом из дверей вышел врач.

И за следующие две минуты моя жизнь разделилась на до и после, как бы заезженно и пошло это не звучало.

С тех пор я терпеть не могу больницы, да. А уж если приходится ждать с моря погоды – совсем швах.

К счастью, в этот раз Катя, по крайней мере, рядом. Пусть и на коленях у чужой женщины, которая, явно того не планируя, подвинула нас в очереди. И я, конечно, рад, что ей окажут первую помощь, но… Я все же предпочел бы поскорее убедиться, что с моей дочерью все окей, и мы обошлись шишкой на лбу.

Катя сидит у Инги на руках так, будто ей там самое место. Меня это настораживает. Потому что моя дочь вообще не из тех детей, которые запросто идут к чужим людям.

Катя могла улыбаться. Могла болтать без умолку. И могла с нихуя устроить концерт посреди торгового центра. Но стоило кому-нибудь попытаться ее обнять, как она моментально вспоминала о существовании личных границ.

А тут Инга. И ее «мамочка». Мамой она даже по ошибке никого не звала. Даже самых близких – няню, которая ее вырастила, бабок. Хотя я себя, признаться, к тому готовил, начитавшись всякого в интернете.

Ну и вишенкой на торте – Инга хоть и смущается, но отталкивать Катю не спешит. А ведь она кажется вполне разумной женщиной.

Впрочем, я сам виноват. Не надо было перекраивать день рождения под хотелки трехлетней девочки. Но теперь уже поздно. Я пообещал Кате праздник в лавке Инги. Пообещал, что они увидятся. Потому что последние сутки дочь все уши мне прожужжала. Собственно, из-за этой болтовни она и навернулась. Продолжая трещать о «мамочке», даже кувыркаясь на кольцах. И вот результат.

– Папа сказал, што я как калтошка, – доносится до меня возмущенный голос Кати.

– Ну, нет. Ты совсем не похожа на картошку.

– А он сказал, што я лухнула, как мешок с калтошкой.

Инга смеется. Я закатываю глаза:

– Это просто расхожее выражение.

– Што такое ласхожее вылажение?

Я перевожу взгляд с Кати на Ингу и обратно. Судя по выражению лиц, обе страдалицы твердо намерены дождаться ответа.

– Расхожее выражение – это когда говорят одно, а подразумевают другое.

– Наплимер?

– Например, если говорят «хоть стой, хоть падай».

– Лучше стоять, чем падать! – немедленно находится Катя.

– Вот именно. Но падать никто и не предлагает. Это значит, что ситуация очень странная.

– Это какая?

Я вновь кошусь на Ингу. На ее распухшую ногу. На пластырь у Кати на лбу. И врача, терпеливо дожидающегося, чем этот цирк закончится.

– Например, как эта.

Инга начинает смеяться. А Катя важно кивает:

– Да. Хоть штой, хоть падай!

Отсмеявшись, доктор отправляет Ингу на рентген и переключается на мою дочь, которая тут же начинает вопить, как будто это не она минуту назад была настоящим ангелом.

– Не хатю! Не уходи-и-и…

– Ну, чего ты кричишь? Никто тебя здесь не съест.

Лысоватый мужик лет пятидесяти философски замечает:

– Сто процентов. Мы сегодня уже пообедали.

Катя икает и теснее жмется к Инге.

– Давай так, я быстренько тебя осмотрю и отпущу всех вместе?

– Ладна… – всхлипывает Катюша, цепляясь за Ингину брючину.

Осмотр никаких серьезных травм не выявляет. А шишка – она и в Африке шишка. Закончив, Катя радостно вскакивает со стула и берет нас с Ингой за руки. А та хоть и послушно встает за моей дочкой, не может поспеть за ее торопливым шагом.

– Ножка болит, – разводит руками на Катино недоумение.

– Папа пацалует, и фсе плойдет.

Эм… Невольно опускаю взгляд на ножки Инги в предоставленных кем-то резиновых тапочках. У нее красивые ровные пальцы на скос и педикюр шоколадного цвета. Такие не грех поцеловать, связывай нас что-то кроме дочкиных фантазий. Откашливаюсь. В брюках становится тесно.

– Но-но, эту женщину целую только я, – вмешивается в разговор мужик, с которым Инга приехала. И вроде шутливо он это говорит, но во взгляде, который этот тип на меня бросает, веселья нет.

Катя хмурит прозрачные бровки. Отпихивает мужика ладошками:

– Моя мама!

Повисает такая тишина, что становится слышно, как в соседнем кабинете кто-то чихает. Вот уж где хоть стой, хоть падай.

Тип рядом с Ингой кривовато улыбается. Инга краснеет. Катя воинственно сопит. Я же мечтаю поскорее положить конец этому балагану.

– Нет, Катя! Мы это обсуждали, – говорю максимально спокойно. У Кати опять начинают подозрительно дрожать губы.

– Ладно, – вздыхает Инга, осторожно освобождая свою руку из Катиной хватки. – Я быстро схожу на рентген и вернусь.

– Не уходи.

– Мне нужно. А то ножка никогда не заживет, и я буду хромать.

Инга улыбается Кате и, действительно прихрамывая, направляется дальше по коридору в сопровождении того самого мужика. Он что-то тихо ей говорит. Инга отвечает. Готов поклясться, он настраивает ее против нас. А я почему-то продолжаю смотреть им вслед, слегка поскрипывая зубами. И даже себе не могу объяснить такой бурной нездоровой реакции.

Все же очевидно. Нормальный мужик. Нормальная женщина. Нормальные отношения. Если бы мне показали их со стороны и попросили угадать, вместе они или нет, я бы поставил все деньги мира на то, что вместе. Причем давно. Уж слишком слаженно у них все… То, как он забрал ее сумку, а она отдала. То, как доверчиво позволила ему придержать себя за локоть.

Неясно, конечно, почему при таких вводных она посреди ночи разрабатывает сценарий дня рождения для чужого ребенка. Я бы предпочел, чтобы моя женщина ночью спала, а если и бодрствовала, то совсем по другой причине.

Этот же, похоже, не возражает.

Впрочем, какое мне дело?

Инга не моя женщина. Я ее знаю без году неделю. Точнее, два дня. Может, на меня так подействовали Катины фантазии? Перевожу взгляд на поникшую дочь. Самое время перестать их подпитывать.

Я присаживаюсь перед ней на корточки и ловлю Катин взгляд.

– Кать.

Дочь шмыгает носом. Смотрит исподлобья. Несчастная. Лохматая. С пластырем на лбу…

– Что?

– Пойдем, малышка. Я отвезу тебя к Нюше. Меня ждут на работе.

– Не-е-ет…

– Да. Инге нужно сделать снимок, врачу – посмотреть ее ногу, а тебе – домой. Отдыхать.

– Я хатю к маме!

– Катя, – голос у меня выходит жестче, чем хотелось бы.

Она вздрагивает, заставляя меня почувствовать себя последней скотиной. Молодец, Чарский. Накричи еще на ребенка в травмпункте и смело подавайся на звание «отец года».

Выдыхаю. Провожу ладонью по лицу.

– Послушай меня. Если ты сейчас будешь хорошей девочкой, не станешь кричать и спокойно поедешь домой, завтра вы с Ингой еще увидитесь.

Катя поджимает губки.

– Плавда?

– Правда.

Она недоверчиво щурится. Вот это характер! Три года ребенку, а она уже построит кого угодно.

– Обесяесь?

– Обещаю.

– И она не уйдет?

Твою мать.

Вот здесь бы мне сказать что-нибудь взрослое. Правильное. Умное. Что Инга – не мама. Что нельзя так привязываться к чужим людям. Тем более что, вполне вероятно, у Инги действительно есть ребенок. Но, ё-мое, свой!

А я смотрю на дочь. На ее дрожащий подбородок. На глаза, полные такой отчаянной надежды, что у меня просто не поворачивается язык положить конец её дурацким фантазиям.

– Инга – продавщица из свечной лавки. Завтра вы обязательно увидитесь, потому что она организовывает твой праздник, – говорю осторожно. – Будет весело.

Катя колеблется, но потом все же кивает.

– Ладна.

И я мысленно обещаю себе, что это будет в последний раз. Отметим день рождения – и все. Эта странная, нездоровая, непонятно зачем устроенная авантюра подойдет к концу. И больше мы в этот магазинчик – ни шагу. Потому что всё это неправильно. Если не сказать – нездорово.

Катя не должна искать мать в первой же красивой женщине с мягким голосом. А я не должен хотеть эту женщину так, будто мне вновь шестнадцать.

Решено. Подхватываю дочь на руки. Она доверчиво кладет голову мне на плечо, цепляясь ручками за ворот пальто.

– Пока мамоське скажем? – тихо спрашивает она.

– Инге. И нет. Мы не будем ее отвлекать. А еще давай договоримся, что ты не будешь называть ее мамой. Твоя мама на облачке, помнишь?

Катя сопит, но, к счастью, не спорит. Возможно, падение чуть сбило и ее боевой настрой. Надеюсь, временно. Потому что, если честно, другую Катю я не знаю и, наверное, не хочу знать.

На выходе из травмпункта нас догоняет тот самый врач.

– Папаша! За ребенком обязательно наблюдайте. Если рвота, сонливость, или не дай бог галлюцинации – сразу обратно.

Я автоматически киваю.

Галлюцинации у нас, доктор, начались еще вчера в свечной лавке. Но не думаю, что это по вашей части.

До дома Катя доезжает молча. Это настораживает сильнее, чем истерика. Она сидит в кресле, прижимая к себе зайца, и смотрит в окно так задумчиво, будто переосмысливает жизнь. Не слишком ли рано для экзистенциального кризиса?

Анна Сергеевна открывает дверь почти сразу. Судя по лицу, уже готовая к плохим новостям.

– Что-то серьёзное? – ахает она, как наседка, кудахча над Катей и параллельно выслушивая мой рассказ.

– Да нет, но в сад её пока лучше не вести. Ничего?

– Скажете тоже! Конечно. Главное, что с нашей кнопочкой, прелестью маленькой, все хорошо. Ой, ты только посмотри, какая шишка! Все твои друзья обзавидуются.

– Молчите. А то она еще себя покалечит, чтобы оставить совсем уж неизгладимое впечатление… – шикаю на Анну Сергеевну. Та хохочет.

Убедившись, что у моих девочек все хорошо, возвращаюсь в машину. До офиса доезжаю за сорок минут. Сразу залетаю в переговорную, где меня ждут два моих ключевых проектировщика. Быстро провожу совещание и плетусь к себе. Плюхаюсь в кресло. Кручу в руке телефон. На заставке у меня какая-то рандомная фотография из стандартных, предлагаемых самим айфоном. Я не сентиментальный. Но если открыть галерею… И отлистать ленту на несколько лет назад, можно увидеть Элю.

Я открываю галерею.

Она сидит на полу нашей старой квартиры среди коробок. Волосы собраны в дурацкий пучок. На щеке пыльная полоса. В руках – пластиковый стаканчик с шампанским, потому что нормальные бокалы мы бы ни за что не нашли среди неразобранных коробок, с которыми мы на днях въехали в нашу квартиру мечты.

Эля смеется.

Я помню этот смех. Господи, как же хорошо я его помню!

Мы были ровесниками. Молодые, злые, жадные до успеха. Тогда нам казалось, что вместе мы без проблем нагнем этот мир. Вместе мы строили карьеру. Вместе учились спать по четыре часа, жить на кофе и амбициях, ругаться из-за командировок, мириться на кухне, брать и отдавать ссуды, кредиты и ипотеки…

Эля давно хотела ребенка.

Не сразу, конечно. Не в двадцать пять, когда мы познакомились. На тот момент мы оба тогда были слишком заняты. Но после тридцати она всё чаще стала поднимать эту тему. Сначала легко. Между делом. Потом настойчивее.

«Андрей, давай хотя бы подумаем над тем, чтобы отказаться от гормонов».

«Андрей, мне кажется, уже пора».

«Андрей, карьера никуда не денется».

А я отвечал, что еще рано. Что надо закрыть проект. Купить квартиру побольше. Сделать хороший ремонт. Накопить финансовую подушку. Пережить очередной кризис. Потом еще один. Потом хоть немного пожить для себя – мы же ни черта толком не видели.

Я всё время гнался за чем-то. И тащил ее за собой. Сколько раз после Элиной смерти думал о том, как бы она пережила роды, случись те на пять, семь лет раньше? Не сосчитать… Винил ли я себя в ее смерти? Не знаю.