Текст книги "Эндшпиль (СИ)"
Автор книги: Юлия Резник
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Глава 15
Марина
Прежде чем вернуться на рабочее место, забегаю в туалет освежиться. И вот там меня накрывает, да… Осознание: что я творю?!
Обхватив руками край раковины, до боли вглядываюсь в собственное отражение в зеркале. Волосы растрепаны. Губы опухли. Глаза шальные. На шее – подозрительное розовое пятно. Неплохо бы его замазать тональником. Но где его взять?!
Боже мой, зачем я это позволила?
Нет, одно дело – флиртовать. Подкалывать друг друга. Даже спать в одной постели, имея четкие договоренности не заходить за…
Но то, что происходит сейчас – это уже за гранью. Нас занесло. И продолжает на бешеной скорости тащить дальше! Куда?! Без понятия. Но ведь вряд ли же мы хорошо кончим?! Ой, вряд ли…
Не узнаю себя. Просто не узнаю. Я же всегда была осмотрительной. Я из тех людей, которые семь раз думают, прежде чем сделать шаг. Я привыкла все просчитывать: вертеть ситуацию так и эдак, искать подвохи, прикидывать последствия. Да я даже когда универ бросала, все как следует взвесила, и только убедившись, что приобрету больше, чем потеряю, забрала документы. Тут же… Стоит Шакирову посмотреть на меня этими своими глазами – и все. Я пропадаю.
Возвращаюсь за стойку на подкашивающихся ногах. Рабочий день вот-вот закончится. Уже пришли наши с Диной сменщики. Мне бы радоваться, но учитывая, что Рамиль обещал продолжение…
– Боже, Мариша, сделай с собой что-нибудь! – шипит Дина, протягивая мне пудреницу. – Чем ты занималась? Хотя нет. Молчи. Я ничего не хочу знать. – И, противореча сама себе, добавляет: – Это тебя так Шакиров помял?
– Нет, блин. Охранник Витя.
– Фу.
– Вот и я о том же!
Дина начинает ржать. Толкает меня локотком под ребра:
– И что? Судя по твоему виду, он прям хорош.
Никак ее слов не комментирую! Просто со стоном опускаю голову на скрещенные на столе руки. Судя по Динкиному хихиканью, тем самым подтверждая ее догадки.
– Вот кто бы мог подумать, да? – посмеивается эта дурочка. – Хотя он симпатичный. А фигура – м-м-м.
Не соизволив выпрямиться, отвешиваю Динке шлепок. Я ревную, что ли? Только этого не хватало. В ушах звонко хлопают красные флаги… Целые гирлянды красных флагов, ага. Ревность. Собственничество. Нездоровая тяга к человеку, которого я знаю без году неделю. Куда это, блин, годится?! Да никуда. Я все понимаю! Но когда Динка начинает рассуждать о том, какой у Шакирова пресс, я едва удерживаюсь от того, чтобы не запустить в нее пудреницей. А потом и себе хорошенечко навалять! Потому как… Ну, правда, куда я лезу?! Там же…
Проблемы с доверием? Есть.
Эмоциональная закрытость? Пожалуйста.
Гиперконтроль? Ха! Да я шагу без него не ступлю, стоит Рамилю понять, что я тоже в него вкрашилась.
А мать, которая до сих пор считает себя главным человеком в его жизни?
А неспособность нормально говорить о чувствах?! Да он скорее шахматную доску сожрет, чем ими поделится!
Да Шакиров запросто может выступать в качестве наглядного пособия по нездоровым отношениям. Тогда почему меня так к нему тянет? Почему при мысли, что вечером я опять его увижу, у меня внутри все начинает мелко-мелко дрожать? Почему я уже сейчас думаю о том, как он меня поцелует? И о том, что последует дальше?
Боже. Нужно с этим заканчивать. Во что бы то ни стало заканчивать, да. Пока не поздно.
На парковку выхожу с ощущением человека, добровольно идущего навстречу смерти.
Шакиров ждет меня на стоянке. Стоит возле машины и что-то листает в телефоне. Услышав шаги, поднимает голову. От его взгляда мне становится горячо. И все здравые мысли мигом из головы выветриваются.
Господи, да что со мной происходит?!
– Чего? – не выдерживаю я.
– Ничего.
– Говорила же, что не хочу, чтобы в зале знали, а ты меня караулишь.
– Могу отъехать, – сощуривается Рамиль.
– Да ладно уже, – бурчу я. – Но на будущее запомни. Нам нельзя встречаться с клиентами.
Быстро юркаю на пассажирское сиденье. После вчерашнего здесь я уже как у себя дома. Устраиваюсь поудобнее. Пристегиваюсь. Взгляд невольно цепляется за лежащую на коробке передач руку. И конечно, тут же вспоминается, где еще той удалось побывать.
Мучительно краснею. Как понять, где вообще заканчивается нормальное влечение и начинается катастрофа? Рядом с Рамилем эта граница так незаметна… Вспоминаются картины экспрессионистов, где издалека вроде все четко, а подойди поближе – так ничего не понять. Вот вроде бы еще есть черта, а вот – уже нет.
Всю дорогу напряженно молчу, время от времени ловя на себе настороженные взгляды Шакирова. Тот, похоже, не зная, чего от меня ждать после случившегося, решает пока взять паузу.
Дом встречает нас светом в окнах и голосами, доносящимися из гостиной. Турецкий сериал продолжается. Я оставляю сумочку на консоли.
– Гляну, как Гамби.
Рамиль что-то бурчит мне вслед, но я делаю вид, что не слышу. Прохожу через двор. Толкаю дверь в сарай. Гамби нигде не видно, но по звукам я понимаю, что она возится в своей коробке. Подхожу ближе… Гамби часто дышит. Вскакивает, принимаясь копать подстилку. Ложится. Снова встает. О-о-о, нет. Только не сегодня!
– Чего это она? – хмурится Рамиль. Оборачиваюсь. Мажу по его настороженной физиономии чуть виноватым взглядом и снова возвращаюсь к кошке. – Марина! Может, ее надо к врачу? – продолжает допытываться.
– Да нет. Она и сама родит, – бурчу, почесывая не находящую себе места Гамби за ушком. В деревне у нас было сразу несколько кошек. И каждая приводила котят. Я столько раз присутствовала при котячьих родах, что нисколько не сомневаюсь – природа возьмет свое. Но меня немного беспокоит тот факт, что, судя по возрасту, обозначенному ветеринаром, для Гамби это все происходит впервые.
– Чего? – задыхаясь, переспрашивает Шакиров. Вскидываю взгляд. Вот же… Бедный.
– Сама. Родит.
– Это такая шутка? – все больше нервничая, уточняет Рамиль.
– Да нет же. Действительно началось.
Кажется, Рамиль с трудом борется с желанием меня придушить. К счастью, меня спасает начавшая тужиться Гамби.
– О господи, – шепчет Шакиров таким тоном, будто рожать сейчас предстоит ему. Это так смешно… И одновременно с тем трогательно. Я видела его разным за время нашего знакомства, но в такой панике я вижу его впервые.
– Да не переживай ты. Это естественный процесс!
Явно сомневаясь в моих словах, Шакиров бросает на меня очередной панический взгляд. Облизывает губы. Просовывает руки глубже в карманы. И перекатывается с пяток на носки.
– Я сейчас пригоню машину. Ее нужно отвезти в роддом, – в конечном счете решает он.
Господи. Роддом. А потом, видимо, в санаторий.
Закусываю губу. В груди становится горячо-горячо. Рамиль такой невыносимо трогательный в этой растерянности. Такой невозможно родной. И смешной немного. Боже, да у него лицо человека, которому сообщили, что он внезапно стал многодетным отцом. Такое же обескураженное и напуганное.
– Боюсь, роддомов для кошек не существует.
– Тогда поехали в ветеринарку! Чего ты расселась?! Скорей…
Мамочки. Ну, вот что он за истеричка?
– Она прекрасно родит сама.
– А если нет?!
– А если нет, мы поможем.
– Мы?!
Нет, это решительно невозможно! Я все-таки начинаю смеяться. Сначала тихонько, но потом…
– Приди в себя! – рявкает Шакиров.
– Прости. Я, как ты, наверное, помнишь, из деревни. У нас к этому гораздо проще относятся. Даже немного дико, что кто-то может так бурно реагировать на кошачьи роды.
В ответ на мои слова Рамиль непонимающе моргает. О, да господи!
– Просто расслабься, а? – предлагаю так мягко, как только могу.
– Ты серьезно?
– Более чем. А еще лучше займись своими делами.
Понятно, что толку от него сейчас не будет. Так пусть хоть не мешается. Гамби снова жалобно фыркает.
– Тш-ш-ш… маленькая…
– Почему она так тяжело дышит? – истерит за спиной Рамиль.
– Потому что рожает.
– Это я уже понял!
Рамиль проводит рукой по волосам. И начинает расхаживать по сараю. Туда. Сюда. Туда. Сюда. Я наблюдаю за этим секунд десять.
– Ты меня нервируешь.
– Ей больно?
Ох… Его беспокоит то, что кошечке больно, а он ничего не может сделать? Разве это не переворачивает все мои представления о нем? Тут уж и я теряюсь.
– Рамиль… – замечаю сипло.
– Что?
– У тебя с собой сигареты? Давай покурим.
– И бросим ее здесь?!
– Да. Поверь, это может длиться еще очень долго. И мы только мешаем.
Вижу, что он категорически не хочет покидать Гамби! Но ведь и находиться здесь он явно не хочет тоже. Вот же упрямец!
Рамиль собирается с силами, хочет что-то ответить, но в этот момент Гамби вдруг напрягается. А я подаюсь вперед.
– Так. Похоже, все случится чуть раньше, чем я ожидала…
Шакиров замирает, кажется, перестав дышать. Следующие несколько минут проходят как в тумане. Гамби мается. Я осторожно глажу ее по шерстке, Рамиль молча стоит рядом. Такой напряженный, что мне кажется, если его сейчас тронуть, он рассыплется. И синий-синий…
– Дыши…
– Да, дыши, – кивает, вторя моим словам.
– Я это тебе говорю, – фыркаю. Шакиров непонимающе хлопает глазами и, все же опомнившись, делает глубокий судорожный вдох. Как раз когда появляется первый котенок. Маленький. Мокрый. Пищащий.
– Пиздец! Это пиздец что такое… – выдыхает Шакиров. И честно, я не знаю, кому помогать. Котенку, кошке, или ее хозяину. Столько неприкрытого страдания в его голосе. Столько… священного ужаса.
– Знаешь че, Рамиль, ты к жене на роды лучше не ходи…
Улыбаюсь, помогая малышу скорее раздышаться. Ладно, вообще-то это, и правда, чудо.
Шакиров мои слова пропускает мимо ушей. Он вообще как будто бы в полуобмороке – глаза стеклянные, губы белые-белые. Хотя он сам немного порозовел.
– Что нам делать? – зачарованно повторяет он. – Нам точно надо что-то делать.
– Не лезть. Гамби сама справится. Смотри, как у нее хорошо получается…
И тут, о чудо! Гамби действительно приходит в себя и начинает вылизывать малыша.
– Он живой? – шепотом спрашивает Рамиль.
– Да. И с ним все хорошо.
Шакиров отвечает мне очередным недоверчивым взглядом.
– Я не вру! Сам посмотри…
Рамиль смешно вытягивает шею вместо того, чтобы подойти.
– Не бойся. Подойди поближе.
– Я не боюсь, – заявляет он, боязливо опускаясь рядом со мной на корточки. Внимательно разглядывает котеночка и выносит довольно неутешительный вердикт: – Какой-то он страшненький.
– Все новорожденные страшненькие. Ты детей-то новорожденных видел?
Ответить Рамиль не успевает, потому как Гамби снова начинает беспокойно метаться. Второй выходит без проблем. Но так стремительно, что мне становится не до Рамиля. А вот с третьим что-то не так. Он идет тяжело. Слишком долго. И медленно.
– А я говорил, что надо к врачу! А ты – сама-сама… – психует Шакиров.
– Помолчи.
Осторожно беру полотенце. Присаживаюсь ближе. Гамби жалобно мяукает и пытается отползти.
– Тш-ш-ш… маленькая… сейчас…
– Может, все-таки врача, а?!
– Поздно уже.
– В смысле поздно?!
– Рамиль! Вот просто заткнись, я тебя прошу!
Он замолкает. Но я буквально чувствую, как его трясет. И это очень заразно, знаете ли. Особенно в настолько ответственный момент. Так переживать из-за дворовой кошки может либо абсолютно сумасшедший человек, либо очень хороший. И, кажется, Шакиров сочетает в себе оба варианта.
Осторожно помогаю котенку. Очень аккуратно. Медленно. И через несколько мучительных секунд маленький мокрый комочек, наконец, оказывается у меня в ладонях. Аккуратно массирую крохотное тельце без признаков жизни.
– О господи… – выдыхает Рамиль. – Твою мать…
Тычу Гамби носом в новорожденного, потому что два других, кажется, вполне освоились. Та послушно принимается вылизывать своего задохлика. И малыш начинает вроде бы оживать. С сожалением понимаю, что он все равно не жилец. Но попробовать… попробовать-то стоит?!
Помогаю кошке. Вставляю мелкому сосок в рот, пока Шакиров коршуном кружит над лежанкой.
– Что? – бормочу я.
Он качает головой. Проводит трясущейся рукой по лицу. И вдруг тихо выдает:
– Ты… как вообще это сделала?
– В смысле?
– Ну… Это же надо знать, что делать. Я бы так не смог.
– Да тут много ума не надо. У меня в детстве много животных было. Один из немногочисленных плюсов жизни в деревне.
Напряжение, наконец, отпускает. Гамби старательно вылизывает третьего малыша. Котята копошатся у нее под боком. Я чуть переношу вес и заваливаюсь на задницу. М-да, это было напряженно даже для меня. А Рамиль и вовсе выглядит так, будто пережил самое сильное эмоциональное потрясение в своей жизни. Впрочем, не удивлюсь, если так и есть.
– Ты как? – осторожно так у него спрашиваю.
Рамиль медленно переводит взгляд с котят на меня. И очень тихо признается.
– Мне кажется, я сейчас поседел.
– Нет, – улыбаюсь. – У тебя все те же прекрасные волосы.
– У меня прекрасные волосы? – оживляется Шакиров. Я закатываю глаза. Ну, раз его озаботила собственная внешность, значит, все не так плохо.
Глава 16
Рамиль
Мне кажется, после сегодняшней ночи я уже никогда не смогу смотреть на Марину как раньше. Хотя, если честно, я и раньше-то смотрел на нее совсем не так, как стоило бы. Но сейчас… Сейчас это вообще какой-то другой уровень. После всего случившегося Марина стала для меня в один ряд с божествами. В конце концов, только небожители могут совершать чудеса и даровать жизни.
И на фоне этой богини сам себя я ощущаю как никогда земным…
Это для Марины в произошедшем нет ничего такого. Кошка рожала – кошке помогли. Котенок не дышал – она его оживила. Делов-то. А я… Я просто стоял рядом и ничего не мог. Меня буквально выворачивало от беспомощности и какого-то совершенно священного трепета от соприкосновения с чудом.
– Рамиль, ты почему не идешь ужинать? – раздается за спиной голос матери. Марина напрягается, сворачивает испачканную черт его знает чем пеленку и осторожно расстилает новую, естественно, невольно привлекая внимание матери к содержимому котячьей лежанки. Матери хватает ровно трех секунд, чтобы оценить происходящее и прийти в ужас.
– Боже мой… – выдыхает она. – Это еще что такое? Рамиль!
– Это наша кошка. И она только что родила. Вы могли бы не кричать? Это ее пугает, – отвечает вместо меня Марина.
– Кошка?! Рамиль… Сынок… Откуда у тебя взяться кошке?!
– Мам, ну что ты на ровном месте делаешь трагедию? Взялась и взялась.
И да. Я почти смирился с тем, что она будет жить с нами, еще до того, как выяснилось, что одной кошкой дело не ограничится.
Только теперь доходит, что Марина об этом знала. И спецом ничего не сказала. Вот же зараза, а?! Провела меня?
– Вообще-то у меня аллергия! – мать прижимает ладонь к груди. – А тут целый выводок!
Марина тихо закатывает глаза. У меня начинают ныть зубы – столько обреченной усталости в этом жесте.
– А если блохи? Или какая-нибудь инфекция? Нет-нет, сынок. От них нужно избавиться.
Мать делает шаг к коробке, но тут же замирает, наткнувшись на Маринкин убийственный взгляд.
– Есть же какие-то приюты, я не знаю… – немного смягчает риторику. – В доме этого быть не должно.
Гамби, будто понимая, что ее судьба решается прямо сейчас, настороженно поднимает голову. Марина это замечает и машинально поглаживает ту между ушей, продолжая смотреть исключительно на меня. Она ждет, что я их отстою, да? Дерьмо. Меня бросает в холодный пот. Губы немеют. Но, тем не менее, я едва слышно замечаю:
– Ну, это мне решать.
Мать сводит брови над переносицей, глядя на меня с таким искренним недоумением, будто я вдруг заговорил на каком-то совершенно ей незнакомом наречии.
– Что решать?
– Кто будет жить в моем доме.
Глаза родительницы расширяются, выдавая искреннее непонимание и досаду. Она явно не ожидала, что в этой ситуации я выступлю с Мариной единым фронтом, и просто не знает, как быть.
– Рамиль…
С детства знакомый тон… Я морщусь, но так и не отрываю взгляда от Марины. «Ну же… Дай знать, что все не зря!» – безмолвно требую я. И надо же, Марина чутко улавливает мой посыл. Почесав котенка по животику, она задирает ко мне лицо и мягко улыбается. Давая мне возможность немного перевести дух.
Так, да. Уже хорошо.
– Это наша кошка. Все, – спокойно произношу я.
– Да ты же постоянно в разъездах! Кто будет с ней возиться? Эта девушка?
– Как вариант, – отвечаю я. – А если нам нужно будет уехать вместе, мы что-нибудь придумаем.
Во взгляде Марины мелькает удивление, которое она, впрочем, быстро прячет.
– Ну уж нет. Это никуда не годится!
– Если вас с бабушкой что-то не устраивает, – стою на своем, глядя матери прямо в глаза, – вы можете вернуться домой.
В сарае повисает мертвая тишина. Кажется, даже котята перестают пищать.
– Тебе какая-то кошка важнее собственной матери?!
– Не драматизируй.
Четко ощутив свой предел, отхожу в сторону. Кажется, мать что-то там говорит, но при необходимости я умею отстраняться от шума. Сейчас мне гораздо важнее не ударить лицом в грязь перед Мариной. Становлюсь четко напротив нее, приковывая к себе взглядом.
«Ну?!» – молча интересуюсь я. А она молчит. Так долго молчит, чтоб его! Я все-таки сделал что-то не так?! Что?! Абсолютное непонимание влечет за собой острый приступ отчаяния. Марина молчит, а мне хоть на стены лезь! Выдавая мое волнение, под кожей начинают туда-сюда перекатываться желваки. Стискиваю челюсти – не особо-то помогает.
И вдруг ее лицо озаряет улыбка! Я замираю, с жадностью вглядываясь в ее лицо. В попытке заслужить еще немножечко одобрения, произношу немыслимое:
– Их же можно перенести в дом?
Марина округляет глаза. И начинает так отчаянно трясти головой, что я всерьез опасаюсь, как бы та не отвалилась. Боится, что я передумаю? Да нет же!
Пока мы собираем кошачье барахло, мать продолжает бубнить про аллергию, шерсть и мой режим, но мы с Мариной просто тупо ее игнорируем. Я перетаскиваю в дом кошку с котятами и всем ее богатым приданым.
– Ему спать нужно, а он вон чем занимается… – бормочет мать по десятому кругу. И мне нечего ей возразить. Отдохнуть действительно не мешало бы, но… Ой, да черт с ним!
В гостиной быстро становится тесно. Коробка с Гамби перекочевывает ближе к дивану. В кухне вырастают миски, упаковка пеленок, влажные салфетки, полотенца и шприц без иглы, который Марина зачем-то прихватила с собой из сарая.
– И все же я надеюсь, они не останутся тут навсегда. Рамиль, подумай, ну зачем тебе это?!
– Мам! – повышаю голос. – Вам на какой день купить билеты?
– Ты нас выгоняешь?!
– Понимай как хочешь!
В конце концов, я тоже психую. Надоело! И так ведь весь день на нервах!
Мать уходит, гордо вскинув голову. Я гляжу ей вслед, в бессилии сжимая и разжимая руки.
– Прости. Мне очень жаль, что вам приходится ссориться, – вздыхает Марина.
– Серьезно?
– Да. Я же вижу, как тяжело тебе это дается. И… спасибо.
– За что? – сиплю.
– За то, что, несмотря ни на что, ты встал на нашу защиту.
Смущаюсь. С одной стороны, я тоже собой доволен. С другой… Я ведь понимаю, что, встав на сторону своей женщины, вовсе не совершил подвига. Это – база для любого нормально мужика. И благодаря меня за то, что от любого другого ты бы воспринял как должное, Марина, сама того не желая, подчеркивает, что в ее глазах я все-таки ненормальный… И что хуже всего, я именно такой и есть. Не поспоришь.
Разнервничавшись, молча наблюдаю за тем, как Марина расстилает диван.
– Что это ты делаешь?
– Думаю, лучше мне переночевать здесь. Вдруг Гамби понадобится помощь.
– Ясно. Ну-у-у, я тогда в душ? Или ты первая?
– Нет, иди. Я пока застелю постель.
Киваю. И нарочно при ней стягивая через голову футболку. Кажется, ей нравится мое тело. Да, так и есть. Успеваю заметить, как Маринка обводит меня якобы незаметным взглядом. И конечно, тут же вспоминаю кладовку, ее руки, губы и то, как сладко она сжималась на моих пальцах, кончая.
Р-р-р… Прохладный душ немного приводит в чувство.
Я возвращаюсь в комнату, вытирая волосы полотенцем. Марина сидит на полу возле коробки, поджав под себя ноги. В руках котенок и… шприц.
Меня окатывает волной адреналина:
– Что случилось?
– Похоже, ему не хватает сил питаться самостоятельно, – вздыхает Марина осторожно касаясь пальцем крошечной мордочки, а когда малыш открывает рот, выдавливает в него молоко.
– Но он же поправится?
– Ну, конечно. Спокойно занимайся своими делами. Я за ним прослежу.
Со шприца малыш ест без особой охоты. Мне кажется, это потому, что он все же наелся от матери. Но я решаю оставить свое мнение при себе, полностью доверившись в этом деле Марине.
Минут через десять она поднимается с пола и с тихим стоном хватается за поясницу.
– Господи… Я сейчас развалюсь.
– Горячий душ тебе в помощь. Потереть спинку?
– Ха-ха. Очень смешно.
Да я и не шутил. Провожаю Марину растерянным взглядом и, наконец, открываю ноутбук. Чемпионат в Дохе все ближе. Обычно в такие моменты мир для меня перестает существовать. Остаются только позиции, варианты, бесконечные попытки найти ход сильнее, чище, точнее. Это создает обманчивое ощущение контроля, которое я так люблю. А мне, пережившему такую мощную встряску благодаря хвостатым, это точно не помешает.
Марина возвращается минут через десять. Волосы влажные после душа, щеки раскраснелись от горячей воды. Босая, она проходит через комнату и без малейших сомнений укладывается рядом со мной на диване. Смотрю на нее, скосив взгляд. Сердце разгоняется. А еще меня немного удивляет, что ее присутствие не вызывает ни малейшего дискомфорта. Хотя, безусловно, оно ой как отвлекает.
– Можно спросить? – тихо шепчет Марина, обжигая дыханием кожу у меня на груди.
Посреди партии?! Нет, конечно. Но какого-то черта я киваю.
– Почему ты пошел вот так?
Опускаю взгляд на доску.
На экране зависла позиция из партии одного индуса, с которым мы почти наверняка пересечемся в Дохе. Очень неприятный тип. Терпеливый. Вязкий. Из тех, кто может сорок ходов медленно душить тебя без единой ошибки.
– Потому что иначе черные получают слишком комфортную игру, – машинально отвечаю я.
– Очень исчерпывающе.
Хмыкаю. Марина приподнимается на локте и щурится в экран так сосредоточенно, будто действительно хочет понять.
– Вот смотри… – вздыхаю я, двигая фигуры. – Если белые слишком рано выводят коня на f3, черные получают комфортную сицилианку. Сразу цепляются за центр, начинают давить по диагонали, и у тебя либо позиция схлопывается в пассивную оборону, либо приходится вскрываться раньше времени.
– А это плохо?
– Это опасно.
– Почему?
Я поворачиваюсь к ней, уже нисколько не сомневаясь, что ей действительно интересно. До Марины у меня, конечно, были женщины, которые пытались изобразить, что разделяют мою страсть к шахматам, но в этом было столько фальши, а тут…
– Потому что чем раньше вскрывается позиция, тем меньше у тебя права на ошибку.
Марина задумчиво кивает.
– Как в драке.
– В смысле?
– Ну… Пока вы только кружите друг вокруг друга – еще можно передумать. А когда кто-то зарядил тебе в глаз, все. Назад дороги нет.
Несколько секунд молча смотрю на нее и захожусь в приступе хохота.
– Да, все так. Очень меткая аллегория.
– Значит, ты сейчас пытаешься просчитать не только свои ходы, но и его.
– И его ответы на мои ходы. И мои ответы на его ответы.
– Кошмар.
– Угу.
– И тебе это нравится?
Я пожимаю плечами. Хороший вопрос.
– Это единственное место, где все зависит только от тебя, – произношу медленно.
Марина задумчиво проводит пальцем по моей груди. Очень зря. Потому что я мгновенно перестаю думать о чем-либо, кроме нее. А Марина между тем неожиданно двигает пешку. Это ничего не означает, но я все же уточняю:
– Ты умеешь играть?
– Совсем немного. Во что мы только не играли в детстве. Шахматы, шашки, карты, нарды… Особенно нарды люблю.
Невольно морщусь. Марина, естественно, это замечает.
– Что?
– Ничего.
– Нет уж. Говори.
– Нарды – это несерьезно.
– Какой снобизм!
– Это не снобизм.
– А что?
Я закрываю ноутбук.
Потому что работать уже бессмысленно.
– В нардах слишком много случайности, – объясняю, устраиваясь удобнее. – Ты зависишь от броска. От удачи. Можно идеально все просчитать и все равно проиграть из-за костей.
– В этом и прикол! Можно переложить ответственность. Типа, я не я, и хата не моя. Просто не повезло – и все тут.
– Не понимаю таких приколов.
– Зануда.
– Какой есть. Шахматы честнее.
Марина переворачивается на живот, подпирая подбородок ладонью.
– Поясни.
– Ну… вот смотри… В жизни ты можешь прикинуться кем угодно. Богатым. Красивым. Харизматичным. Можешь произвести впечатление, пустить пыль в глаза. А за доской не спрячешься. И если ты слабее – это сразу видно, как ни понтуйся.
– Но ты сильный.
– Наверное.
– Я серьезно, Рамиль! Ты, блин, второй в мировом рейтинге! Я даже осознать этого не могу! На земле почти девять миллиардов людей, а ты второй.
Она садится, кажется, впервые проникнувшись моими достижениями.
– Второй, – поджимаю губы. – В том-то и дело.
– А тебе прям так важно именно первое место?
Морщусь, потому что вопрос Марины задевает сильнее, чем стоило бы.
– Ты не понимаешь, как работает профессиональный спорт, – усмехаюсь криво. – Никто не помнит вторых.
Провожу ладонью по ее спине. Медленно. Медитативно. Господи, да я ведь даже не помню, когда начал жить в этой гонке. Я словно всегда был в ней. С самого детства. Пока остальные дети играли во дворе, я сидел над партиями. Пока кто-то гулял, влюблялся, творил всякую подростковую дичь, я учился выигрывать. Потому что если у тебя есть талант – его нельзя растрачивать впустую. Так мне говорили.
И я верил. До определенного момента вообще казалось, что вся моя жизнь – это бесконечная лестница вверх. Турнир. Еще турнир. Рейтинг. Победы. Интервью. Сборы. Подготовка.
И вроде бы все не зря. Я действительно хорош. Очень хорош. Но проблема в том, что на вершине всегда тесно. Там нет места расслабленности. Стоит тебе хоть немного сбавить темп – и все. Ты аутсайдер.
– Когда долго находишься наверху, люди перестают замечать твои победы, – говорю тихо. – Они начинают замечать только ошибки.
И это правда. Но гораздо честнее было сказать, что дело вообще не в кубках. И не в деньгах. И даже не в рейтинге. Наверное, я просто боюсь, что остановившись, я не смогу дать ответ, зачем это все было. Наверное, мне проще продолжать гонку дальше…
