Текст книги "Эндшпиль (СИ)"
Автор книги: Юлия Резник
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Глава 19
Марина
Дом без Рамиля ведет себя подозрительно дружелюбно.
Настолько, что это даже немного пугает. Я ловлю себя на этой мысли в четверг вечером, сидя посреди своей мастерской в старой футболке, перемазанной белой краской, и с кисточкой в зубах. Передо мной – та самая этажерка с помойки. Точнее, уже почти не та. Ведь за последние несколько дней я успела снять с нее старый лак, зашкурить дерево, обработать сколы и опять пройтись шлифмашиной. А теперь вот пытаюсь понять, не промахнулась ли с цветом. Сложный марсаловый оттенок – это норм? Или кич? Впрочем, если мне нравится, какая разница?
Впервые за долгое время я настолько увлечена чем-то, что теряю счет времени. Не думаю о будущем. И не копаюсь в прошлом. А просто сижу на полу, водя наждачкой по тем участкам, куда не достать инструментом, и чувствую себя странно спокойно и абсолютно на своем месте.
Мне лень заниматься даже делами Клуба (прим. автора: речь о «Клубе разбитых сердец», одноименную книгу можно найти на моей странице). Нет, я люблю девчонок. Люблю проводить время с ними. Мы такие разные – начиная с возраста, заканчивая материальным положением и ролью в социуме. В нашем Клубе есть пенсионерка, олимпийская чемпионка, генеральша и даже патологоанатом. От них я наполняюсь, узнаю много нового, здорово расширяя свой кругозор. И потому очень их ценю. Но в последнее время я все чаще ловлю себя на мысли, что с гораздо большим удовольствием осталась бы дома. Красить. Возиться со своим огородиком. Наблюдать за подросшими котятами, попивая кофеек на террасе, как какая-нибудь сорокалетняя старая дева.
Телефон вибрирует. Я машинально тянусь к нему грязной рукой, оставляя на чехле белесый след от грунта. Да блин!
В Дохе сейчас уже поздний вечер. Вытираю руки, прежде чем принять звонок от Шакирова. Но, конечно, тот успевает оборваться. Тогда Рамиль присылает кружок. Этот котяра лежит на кровати в гостиничном номере. В черной футболке. Усталый настолько, что его усталость просачивается даже через экран.
– Почему ты не отвечаешь? – хмурит брови.
Отправляю ему фото испачканных рук.
«Потому что я теперь реставратор. Я же говорила».
«Ты опять притащила в дом рухлядь с помойки?»
От возмущения я аж выпрямляюсь.
«Это винтаж!»
«Это чей-то мусор, Марина».
«У тебя нет вкуса».
«У меня есть зрение».
Фыркаю. И улыбаюсь как идиотка.
Потому что за последние дни эти переписки стали для меня чем-то важным. Настолько, что я теперь повсюду ношу с собой телефон.
Следом прилетает еще один кружок.
«Я вычитал, что котята должны открыть глазки на пятый день. Наши открыли?»
«Драник уже вовсю разглядывает этот мир. А Сметанка пока больше похожа на крота».
Гамби лениво поднимает голову.
«А Макс? Давай созвонимся? Хочу на них посмотреть»…
«Ни за что. Я ужасно выгляжу. Давай в другой раз».
Тяжело вздыхаю и откладываю телефон в надежде, что Рамиль переключится. Ума не приложу, что делать, если он попросит показать ему наш выводок в следующий раз. Мелькает безумная мысль – найти где-то похожего котенка и выдать того за почившего Макса. Я даже открываю наш деревенский чат в надежде найти подходящего. Но, как назло, сообщений о том, что кто-то пристраивает котят, нет. А спросить сама я не могу по понятным причинам.
Телефон снова вибрирует.
«Ты меня игнорируешь?»
Да блин!
Откладываю наждачку и со стоном заваливаюсь спиной на пол. Потолок в сарае, который я приспособила под мастерскую, белый, с деревянными балками. Вечернее солнце медленно ползет по ним золотыми полосами. Где-то рядом возится Гамби с детишками. В последнее время я стала замечать, что она не прочь от них свалить. Ее бы стерилизовать, а то мало ли…
«Я занята».
Печатает. Перестает. Снова печатает…
«Чем?»
«Спасаю мебель с помойки. И если ты напишешь, что это неважно, я обижусь».
«Не буду писать. Дома точно все хорошо?»
«Да. Занимайся своими делами и не переживай».
«Ты меня ждешь?»
«ДА!»
Жду, и сама не знаю зачем. В конце концов, его бабка с матерью уехали. И у меня как будто бы больше нет причин в доме оставаться, но уходить не хочется. Мне здесь нравится. И место это, и то, чем я занимаюсь. И даже Рамиль.
Особенно Рамиль, да. Со всеми его многочисленными тараканами.
Не знаю, как быть. Просто не знаю… С каждым проведенным здесь днем я все сильнее врастаю в эти обстоятельства, в это место, да даже в людей! С некоторыми жителями поселка я просто здороваюсь, с некоторыми уже останавливаюсь перекинуться парой слов. Несмотря на явный достаток, люди здесь живут преимущественно хорошие и простые в общении.
Может, дать нам с Рамилем шанс? В конце концов, тот доказал, что он вовсе не безнадежный.
Беру на руки Драника, прижимаю к щеке и записываю для Шакирова кружочек. Сметанку не показываю специально. Оставляя козырь в рукаве, если он вдруг что-то заподозрит.
«Смотри, Драник, там наш папа. Покажи ему свои красивые глазки!» – воркую я.
«Он подрос», – ответ приходит лишь наутро, когда я уже собираюсь на работу.
«И не только он. Удачной игры, Рамиль. Я сегодня целый день в клубе. Надеюсь, удастся иногда заходить в трансляцию».
На улице сигналит такси. Я подхватываю сумку, закрываю дом и бегу к машине. Поселок наш хоть и находится максимально близко к городу, не имеет с ним автобусного сообщения. Подразумевается, что у каждого его обитателя имеется личный транспорт. У меня колес под боком нет, впрочем, меня полностью устраивает передвижение на такси. Нужно только каждый раз звонить на пост охраны и диктовать номера. Кто попало у нас не ездит.
На работе, как назло, все идет вверх дном. Прорывает трубу в зоне спа. И когда я, наконец, добираюсь до телефона, выясняется, что Рамиль отстрелялся за два часа, так что я все пропустила. Строчу ему поздравления и возвращаюсь к работе. Он по привычке объявляется лишь поздно вечером. На этот раз удается созвониться по видео. Я показываю ему Сметанку. И советуюсь насчет стерилизации Гамби. Впрочем, само это слово настолько выбивает Рамиля из равновесия, что наш разговор я поскорее сворачиваю.
Делаю для себя пометку, что, похоже, очень многие вопросы по жизни мне придется решать самой. Конечно, если я все же решусь строить с ним отношения.
Боже мой, какой же обман это «если»! Какие если, когда меня все больше затягивает эта жизнь? И главное, все так гладко, что я начинаю верить в лучшее. Например, в то, что мне удастся скрывать смерть Макса до победного. И ведь мне действительно удается довольно долгое время держать Рамиля в неведении. Чего я не учитываю, так это того, что когда ты всю жизнь пытаешься предугадать чужие ходы, начинаешь замечать слишком многое. И считываешь малейшую фальшь.
– Так, а Макса ты чего не показываешь? – интересуется Шакиров в один из дней под конец турнира.
– Да он все время спит, – отвожу взгляд, беспечно взмахнув рукой. Рамиль кивает. Но смотрит все так же настороженно.
– Но с ним все хорошо?
– Да…
– Ты могла бы показать мне его спящего.
Я быстро встаю с пола. Начинаю зачем-то собирать кисточки. Переставлять банки. И с остервенением протирать пол…
– Они в доме.
– Врешь. Посмотри на меня. Что случилось?
Посмотри? С ума он, что ли, сошел?! Да я не знаю, куда глаза деть!
– У тебя завтра игра, – бормочу тихо. – Давай потом?
Рамиль послушно кивает. Вроде как со мной соглашаясь. Но сглотнув, все же призывает меня к ответу:
– Я жду.
Нервно откидываю с лица упавшие волосы. Господи… Ну почему все так? Почему?! Почему?!
– Марина. Блядь! Просто скажи, как есть. Твое молчание меня убивает…
– Макс не выжил.
Слова падают в тишину комнаты тяжело и глухо. Рамиль удивленно хлопает глазами.
– Что? – сипит он.
– Он умер почти сразу после твоего отъезда.
– Почему же ты мне врала?!
– Я не врала! Просто недоговаривала, не желая тебя расстраивать перед турниром, – быстро добавляю. – Там изначально все было понятно.
– Понятно… что? – тупо переспрашивает Рамиль.
– Что Макс – не жилец. Он был слишком слабеньким… Ты же видел. Это был лишь вопрос времени.
Голос предательски ломается. Только бы не разреветься!
– Мне ты говорила другое.
– Потому что не хотела тебя волновать! – повторяю я, злясь на его обвиняющий тон. – Ты же у нас очень чувствительная натура. Вдруг эти новости повлияли бы на игру?
– Намекаешь, что я – слабак?
– Господи, да это-то тут при чем?! – в отчаянии сиплю я.
– При том, что ты на меня смотришь так, будто я сейчас развалюсь на части!
– Да я могу вообще никак на тебя не смотреть! Больно надо… – рычу и вырубаю камеру. Немного колотит. Понимаю, что поступаю неправильно. Прижимаю пальцы к вискам. Он молчит. Я молчу… Но никто из нас не решается оборвать связь вовсе, как бы ни кипели страсти. – Я хотела как лучше, – шепчу спустя время. Рамиль шумно вздыхает. Экран слегка дергается. Видимо, он меняет положение телефона. Теперь я вижу только часть его лица – темный взгляд, напряженную скулу, пальцы, которыми он трет переносицу. Дрожащие ресницы…
Почему он молчит?! Я же все объяснила. Переступила через себя и объяснила, да, хотя его наезд был категорически не по делу! То есть я стараюсь, а он наказывает меня молчанием. Ну, класс. Так, конечно, мы далеко уедем.
– Я мужик, Марин. И не нужно меня беречь. Я хочу знать обо всем, что происходит в моем доме. С моими питомцами. Ясно? – он резко замолкает, будто запрещая себе продолжать.
– Меня ты тоже относишь к ним? – поджимаю губы. Рамиль непонимающе моргает. И поправляет камеру, давая мне увидеть чуть больше себя.
– Что ты несешь?
– А ты? Ты почему разговариваешь со мной в таком тоне? Я же сказала, что хотела как лучше! В первую очередь я думала о тебе!
– Нет, Марина. Ты думала вместо меня. А это, согласись, все меняет.
Рамиль обрубает связь, а я в бессилии смотрю на погасший экран. Черт его дери! Это же надо так все вывернуть! Меня такая охватывает злость! Да что он вообще понимает?! Думает, легко мне было с этим всем в одиночку справляться? Держать все в себе, чтобы ничем не выдать произошедшего и, не дай бог, не сбить его настроя?!
Закрываю банку с краской. Подхватываю лежанку с живностью и заношу в дом. Уже совсем стемнело. По полу качаются туда-сюда тени… Плюхаюсь на диван. Какое-то время лежу, варясь в своей обиде. А потом вдруг подскакиваю.
Господи… А ведь он прав. Чем я лучше его матери или бабки, которые всю жизнь пытались им верховодить? Уверена, они тоже убеждены, что лучше Рамиля знают, как будет для него лучше. Разве они не занимаются тем же самым, чем, с какого-то перепуга, решила заняться и я? Контролируя, оберегая, направляя, подсказывая…
Неудивительно, что его так переклинило.
«Прости. Я правда думала, так будет лучше».
Сообщение остается в непрочитанных. И весь вечер потом, и всю ночь я гадаю, успел ли он прочитать его через всплывающий пуш, не заходя в приложение.
Наутро добавляю к отправленному:
«Он умер быстро. Вообще не страдал»… Хотя откуда мне это знать, да?
Второе сообщение в непрочитанных.
Детский сад! А ведь я уже почти решилась дать нам с Шакировым шанс. Выходит, зря. Ну, невозможно строить отношения с настолько незрелым человеком. И что теперь? Начинать заново? Хорошо, что я не отказывалась от комнаты у Дины, и мне есть куда съезжать.
Сглотнув собравшуюся во рту горечь, один черт строчу:
«Удачи тебе. Держу кулачки».
Ноль эмоций.
Ну, наверное, я это заслужила. Не знаю. И если честно, не хочу гадать. На кой мне такие сложности?!
Еду на работу в расстроенных чувствах. Это, кстати, тоже показатель. То, что я думаю о его чувствах в первую очередь, а ему на мои плевать. Иначе я не могу объяснить его инфантильного поведения.
Дела закручивают. Но телефон с уже начавшейся трансляцией так и манит. Я и хочу хоть одним глазком взглянуть, что да как. И боюсь… К тому моменту, как нахожу в себе силы, партия идет уже два часа. Мучительных и тягучих. Если верить комментаторам, Рамиль сопротивляется отчаянно, но совершает одну ошибку за другой. Только подтверждая, что я не зря боялась.
Но все же… Все же я надеюсь на лучшее. Так что когда Шакиров вдруг резко поднимается и подает руку сопернику, это становится для меня полной неожиданностью!
И хоть Рамиль встает из-за доски с идеально спокойным лицом, мне почему-то кажется, что свет внутри него погас...
Глава 20
Рамиль
Свою ошибку я понимаю почти сразу. По крайней мере, в том, что касается шахмат. Может, не в ту секунду, когда отпускаю фигуру, чуть позже. Но когда соперник вдруг перестает ерзать в кресле и едва заметно подается вперед, все становится более чем очевидно.
Внутри резко холодеет. Твою мать!
Теоретически ситуация не безнадежна. Мне есть за что цепляться. Я вытаскивал и не такое. Мог бы пободаться и тут, но мешает какая-то странная внутренняя расфокусировка. Будто одна часть меня продолжает сидеть здесь, за доской, а вторая – даже не в этой комнате.
С силой тру переносицу.
Соберись, Рамиль.
Но нет… Сколько ни пытаюсь, ничего не выходит. Мысли расползаются. И это ужасно непривычно, потому что раньше во время игры весь остальной мир сам собой отступал на второй план. Люди, проблемы, женщины, разговоры – все исчезало, как только запускались часы. Тут же… Какого хрена, спрашивается?!
Следующий ход соперник делает почти сразу. Это плохой знак. Он почувствовал, что я поплыл. И теперь давит очень аккуратно, очень грамотно, не форсируя, наслаждаясь своим превосходством.
Правильно. Я бы на его месте делал то же самое. Смаковал.
Пальцы касаются фигуры. Нет. Не так. Отдергиваю руку и снова начинаю просчитывать варианты. Осторожное возбуждение людей, которые начинают понимать, что у фаворита проблемы, нервирует. Мысли вновь утекают в сторону. Перевожу взгляд на соперника. Тот едва может скрыть свое торжество. Я же, сливая партию, могу думать лишь о том, что накануне с психу разбил телефон, и теперь не могу связаться с Мариной. А если она думает, что я спецом морожусь, и, пока я здесь просиживаю штаны, собирает вещи?!
С трудом давлю в себе желание все бросить и ринуться в первый попавшийся магазин, чтобы купить телефон взамен разбитому. Не самое удачное время, да? Но между турами нас таскали по пресс-конференциям, а потом был обязательный ужин со спонсорами. И у меня просто не было возможности выкроить полчаса на шопинг. Тогда думал – ничего страшного. А сейчас так себя накрутил, что сил нет!
Что если она звонит? Пишет?! Что если опять что-то случилось, а я не на связи? Какие она сделает выводы? Что для меня важнее: партия? Шахматы. Карьера. Да что угодно, кроме нее!
Часы щелкают. Соперник терпеливо ждет. А я вдруг с каким-то ледяным ужасом понимаю, что вполне вероятно, в этот самый момент теряю свой единственный шанс быть с девушкой, которая по-настоящему меня зацепила. От этой мысли перехватывает дыхание. Я резко выпрямляюсь.
Комментаторы наверняка в восторге. Так и слышу их мерзкие голоса: Шакиров плывет. Шакиров нервничает. Шакиров не похож на себя.
Еще бы. Я и сам себя не узнаю, братцы.
Делаю ход. Соперник подбирается… В зале стоит такая тишина, что слышно, как кто-то на дальнем ряду щелкает ручкой. Все ждут. Я тоже. Сам не знаю чего. Возможно, чуда или озарения. Но, если быть честным хотя бы с собой, все мои попытки выкрутиться – просто агония. Так какой смысл растягивать это сомнительное удовольствие?
В такие моменты я жалею, что подался в шахматы, а не, скажем, в какой-нибудь большой теннис, где проиграв, можно разбить ракетку и от души выматериться, не боясь, что твое поведение воспримут как слабость. Здесь же все эмоции приходится держать в себе. Протягиваю руку сопернику, признавая поражение. Встаю и, гордо запрокинув голову, выхожу прочь. На разбор полетов.
– Пошли кого-нибудь купить мне телефон, – рычу на ходу ассистенту по дороге в комнату, где мне предстоит разбор партии. Там меня уже поджидает тренер. На экране – доска. Движок показывает, где именно я начал сыпаться. Я молча смотрю в монитор, потому что и так, сука, это знаю!
Оценка позиции скачет. + 0.3 + 0.7 + 1.8. Потом резко уходит вниз. На разборе полетов моя ошибка кажется еще более глупой. Впрочем, даже после сегодняшнего поражения у меня остаются шансы на первое место. Впереди еще две игры конкурентов. И если индус потеряет очки…
Самое смешное, что мне никогда еще не было так похер на победу, как таковую. И одновременно – никогда еще та не значила так много. Потому что теперь на кону даже не титул. А Марина. Если она действительно психанула и сбежала, то чемпионство станет моим единственным шансом вернуть эту заразу обратно. В конце концов, никто не отменял наш уговор насчет чемпионского секса.
Меня пробивает совершенно иррациональным желанием сорваться в аэропорт. Прямо сейчас, да. Послать к черту оставшиеся туры, спонсоров, журналистов, весь этот гребаный чемпионат – и просто вернуться домой.
Но ведь сейчас крайне важно, как я вернусь. Со щитом. Или на щите. Потому что если со щитом… Возможно, тогда Марина, наконец, поймет, что меня не нужно беречь. Я не развалюсь от плохих новостей на части. Не запью. Не сбегу. Не стану искать виноватых. И не сломаюсь.
Ну, может, попсихую немного, да…
Но это не означает, что меня нужно ограждать от реалий жизни. Тем более моей женщине! Черт возьми, я хочу быть первым человеком, к которому Марина придет, случить с ней какая беда. А для этого нужно, чтобы у нее даже мысли не было, будто я чего-то не вывезу. Потому что я вывезу. Ради нее вывезу что угодно. Я слишком долго и слишком остервенело собирал себя по кускам в мужчину, которым не стыдно быть, чтобы теперь испугаться настоящей ответственности.
Тренер продолжает что-то вещать про качество позиции, потерянный темп и слишком ранний размен. Движок безжалостно прыгает по вариантам, показывая, сколько же я упустил возможностей. А я думаю о Марине, которая в этой жизни привыкла полагаться лишь на себя, и не стала изменять этому правилу даже со мной.
Резко выдыхаю и провожу ладонью по лицу. Вот что меня так взбесило вчера. Не сам факт, что Макс умер. Хотя и это тоже. А то, что Марина даже не подумала прийти с этой бедой ко мне…
Тренер замолкает. Я же, погрузившись в собственные мысли, даже не сразу обращаю внимание, что он уже какое-то время смотрит на меня в ожидании реакции.
– Извини, – хрипло произношу я. – Задумался.
Он хмыкает.
– Заметно.
Новенький телефон мне приносят аккурат тогда, когда становится понятно, что выигрыш в турнире мне не грозит. Я смотрю на экран с турнирной таблицей и чувствую только усталость. Очень глубокую. Такую, после которой хочется уткнуться лицом в подушку и неделю ни с кем не разговаривать.
– Рамиль?
Менеджер осторожно касается моего локтя.
– Через десять минут пресс-конференция.
Конечно. Куда же без нее. И ведь не свалишь. Обязательства, чтоб их…
Следующие несколько часов проходят как в тумане. Я улыбаюсь фотографам. Жму руки спонсорам. Говорю правильные вещи про важный опыт, сильный состав турнира, необходимость сделать выводы. Торгую ебалом, потому что меня очень любят спонсоры и рекламодатели. А новые рекламные контракты – это деньги, которые, чего уж скрывать, я люблю.
Киваю. Шучу. Даже смеюсь в нужных местах.
На ужине по случаю закрытия турнира один из организаторов долго рассказывает мне про новый контракт и перспективы следующего сезона. Я смотрю на него, и сам с ужасом думаю, что без Маринки мне это все на хрен не сдалось, и кручу на столе юлой новенький телефон, в который так и не вставил симку. Потому что я долбаное ссыкло!
– …так что мы очень рассчитываем увидеть вас в следующем году.
– Разумеется, – автоматически отвечаю я.
Хотя единственное, чего мне сейчас хочется, – оказаться как можно дальше отсюда.
Зал дорогого отеля гудит голосами. Звенят бокалы. Люди обсуждают партии, рейтинги, контракты. А меня от этого шума физически мутит.
С ужасом понимаю, что больше не умею жить только шахматами. Раньше умел. Жил так годами. Для счастья мне вполне хватало турниров, подготовки, побед, рейтинга. Все мое существование было выстроено исключительно вокруг этого. А теперь… всё.
Теперь, даже сидя среди сильнейших шахматистов мира, я думаю не о турнире, а о ней. О том, что если она сейчас психанет и исчезнет из моей жизни, я никогда уже не буду прежним. Эта мысль оказывается настолько страшной, что я резко опрокидываю в себя остатки виски и, поморщившись, велю ассистенту:
– Поменяйте мне билет.
– На когда? – изумляется тот, явно настроившись на неделю халявного отдыха. Раньше я бы тоже не упустил возможности воспользоваться предоставленными организаторами турнира благами, но сейчас…
– На ближайший рейс, Денис. Не тупи.
– Не уверен, что удастся купить бизнес.
– Значит, купи, что получится.
Подливаю себе еще выпивки и под шумок ухожу собираться в дорогу. Весь перелет трясусь как трусливый заяц, запивая это дело отборным виски. К счастью, мне все же находят местечко в бизнесе, а то я боюсь даже представить, что бы мне пришлось пить в экономе.
Домой возвращаюсь измученный, пьяный и злой. Зачем-то плетусь в огород. С удивлением смотрю на изрядно разросшуюся за время, что меня не было, рассаду. Это добрый знак. Впрочем, если Марина ушла, та вряд ли бы захирела так быстро.
Опершись на короб с землей, до боли в глазах вглядываюсь в знакомые окна. Свет не горит, и мое сердце ухает куда-то вниз, хотя на улице ночь, и вполне вероятно, что она просто спит. Тогда почему же мне так хреново? Зачем я стою здесь, продолжая себя накручивать?
Отказываясь продолжать эту пытку, иду к дому. Вставляю ключ в замок только со второго раза – пальцы дрожат, как у алкоголика. Внутри тихо. Даже возни хвостатых не слышно.
– Марин?
Тишина.
Заглядываю в гостиную. Свет с улицы падает на диван, выхватывает из темноты лежанку с кошачьим семейством. В воздухе все еще пахнет кофе и чем-то цветочным. Так пахнет она. Немного приободрившись, иду дальше.
Кухня. Пусто. Ванная. Никого. Хотя понятно, что искать ее надо в спальне, я как могу отсрочиваю этот момент. Сердце гремит в ушах. Спокойно, Рамиль. Ты чего такая, блин, истеричка?!
Поднимаюсь наверх – в спальне никого нет. Растерев лицо, толкаю дверь в гардероб – пусто. Вот так, значит. Я приваливаюсь плечом к косяку и несколько секунд просто стою, глядя на пустые полки. И вдруг как засмеюсь! Тихо. Хрипло. Зло…
Потому что какого черта?
Чему я удивляюсь? Мало того, что я не подарок, так теперь еще и лузер. На кой ей такое счастье?
Медленно спускаюсь вниз, едва переставляя вмиг ставшие будто чужими ноги.
В гостиной котята сонно копошатся в лежанке. Драник уже совсем освоился и нагло забирается на сестру. Сметанка возмущенно отпихивает его лапой.
Горько усмехаюсь. Что ж… По крайней мере, я не один.
Опускаюсь на диван рядом с лежанкой и долго-долго гляжу в одну точку. Потом встаю и достаю из бара виски. Стакан искать лень. Да и незачем. Алкоголь обжигает горло, но внутри все равно холодно. Какого же хрена меня так ломает? Я ведь взрослый мужик и давно не верю в сказки. А Марина сразу дала понять, что я слишком сложный, чтобы тратить на меня время. Ну, и вот, собственно… Все логично.
– Чего вылупились? – бормочу хрипло, почесывая Драника за ухом. За три недели, что меня не было, тот здорово подрос и стал таким хорошеньким. – Давно маманя вас бросила?
Будто понимая мой вопрос, Драник поворачивает мордочку к развалившейся Гамби.
– Я про человеческую мать, – поясняю коту, отхлебывая вискаря, чтобы вытеснить пустоту внутри. – Чего молчишь? Не помнишь, когда она свалила? Ничего… Я её верну. Хрен его знает как, конечно… Но я, знаешь ли, не привык сдаваться. Что-то придумаю.
В конце концов, это не последний турнир. Если ей так важна победа, мне не составит труда выиграть их все.
В какой момент засыпаю – не знаю. Но когда я просыпаюсь, за окнами уже вовсю светит солнце. Голова трещит так, будто ночью мне провели трепанацию. Во рту сухо. Шея затекла от неудобной позы, в которой я уснул.
Медленно разлепляю глаза и несколько секунд вообще не понимаю, где нахожусь. А потом встречаюсь взглядом со Сметанкой. Беленькая, с серым галстучком на грудке – это точно она. Такая хорошенькая… Чешу малышку за ухом. И морщусь, когда ко мне в полном объеме возвращается память.
Твою мать.
Со стоном растираю лицо ладонями, подхватываю Сметанку под животик и соскребаю себя с дивана.
– Побудь тут, – сиплю я и, понимая, что мне больше нельзя терять ни секунды, выхожу из гостиной и плетусь в душ. Как тут дверь открывается, и в дом заходит напевающая что-то Марина…
