Текст книги "Эндшпиль (СИ)"

Автор книги: Юлия Резник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 11

Рамиль

Ревность – отвратительное чувство. Особенно когда ты не имеешь на нее права.

Выхожу из спальни, потому что иначе просто свихнусь.

В доме тихо. Но после устроенного Мариной спектакля с «охами» и «еще-еще» у меня до сих пор в немного шумит в ушах, а член стоит как в те времена, когда я, пятнадцатилетний, открыл для себя мир порнушки.

Твою мать.

Спускаюсь вниз босиком. Открываю холодильник. Достаю воду. Пью прямо из бутылки, потому что плевать. Она еще его любит, да? Этого придурка. Даже после всего, что он сделал… Она. Его. Любит.

И это почему-то бесит меня сильнее, чем должно. Очевидно, потому что я не могу найти этому рационального объяснения. Нет, я понимаю, что люди не могут отключать по щелчку чувства. Но одно дело – понимать. И совсем другое – лежать рядом с женщиной, которую хочешь, как никого и никогда не хотел, и знать, что у тебя тупо ноль шансов, как бы старательно она не стонала в ухо.

Сжимаю бутылку так, что пластик противно хрустит.

Ненавижу чувство собственного бессилия.

Господи, да я самого себя ненавижу! Почему я ей так увлекся? Мало мне баб? Нет. Любая эскортница с радостью скрасит мое одиночество. А к иному формату я никогда не стремился, потому что территория чувств – моя Терра инкогнита, которой я вполне осознанно сторонился как раз для того, чтобы не чувствовать всего того, что чувствую, блядь, сейчас!

Сцепив зубы, перевожу взгляд на темное окно. За стеклом чернеет лес. Но я знаю, что где-то там, за елками, стоят наши недоделанные грядки. Которые будут напоминать о Марине, даже когда она свалит. И чтобы этого не допустить, мне хочется выйти туда прямо сейчас и все разрушить. Потому что ломать самому всегда легче, чем однажды обнаружить, что у тебя это отобрали.

Но она расстроится, если я так поступлю.

А мне не хочется, чтобы она расстраивалась. Даже если потом мне самому придется несладко.

Ощущение, что мне тесно в собственной шкуре, сводит с ума. Вспоминаю разруху на заднем дворе и неосознанно начинаю расчесывать руки. А поймав себя на этом, мысленно стону – да бля! Ну, какого черта? Ну, почему даже сейчас я себя накручиваю вместо того, чтобы взять от жизни хотя бы то, что само идет в руки?! В конце концов, сейчас-то она в моей постели, а не в постели долбанного Тёмочки.

Откинув назад пятерней волосы, закусываю щеку и достаю из кармана треников телефон. Найти этого мудака несложно. Пролистываю его профиль. К счастью, там нет фото с Мариной. Он предусмотрительно их удалил. А может, и вовсе не выкладывал с ней фотографий, с самого начала не желая себя компрометировать их связью.

Сощурившись, разглядываю его слащавую рожу в попытке понять, что для нее – красиво. Ну-у-у… Он – голубоглазый блондин. Если таковы ее вкусы – у меня ноль шансов.

Перевожу взгляд на свое отражение в темном окне и криво усмехаюсь. И дело ведь не в том, что я урод. Сейчас, конечно, я понимаю, что выгляжу неплохо. Знаю цену своему имени, костюму, часам. И вполне осознаю, что мне достаточно посмотреть на женщину определенным образом – и она сама сделает шаг навстречу. Но это осознание не отменяет того, откуда я родом.

А родом я из детства, в котором был нескладным толстым валухом с гноящимися прыщами и ощущением собственной неполноценности. Мать твердила, что внешность для мужчины не главное. Главное – дисциплина, интеллект и результат. И заставляла меня часами пересматривать партии чемпионов, будто надеясь, что это вобьет в меня ее слова намертво. Проблема в том, что мне было пятнадцать, а за доской сидели преимущественно взрослые мужики, которых женщины вряд ли хотели из-за их сицилианской защиты. Словом, это все было абсолютно бесполезно. И наверное, именно поэтому даже сейчас, когда я объективно давно уже не тот закомплексованный подросток, внутри меня все равно живет страх, что если убрать деньги, статус и имя – на меня никто не посмотрит.

Кроме Марины, которая, да, поначалу зацепила меня исключительно внешностью. Но потом-то я ее узнал поближе и понял, какая за этой внешностью глубина… Вот уж кому плевать на то, чего я достиг. Ей вообще, кажется, все равно, кто я... А я ловлю себя на том, что начинаю в этом нуждаться. Ну, то есть… нуждаться в ней. До нее я был практически неуязвим, а теперь словно без кожи. И это очень некстати. Потому что у меня на носу турнир в Дохе. И мне не то что кожа нужна. Мне хорошая такая броня не помешает!

Телефон в руке вспыхивает уведомлением от менеджера. Расписание уже утверждено. Вылет – в понедельник. Заезд в отель. Аккредитация. Закрытая пресс-конференция. Потом жеребьевка. Ну и сам турнир...

Медленно выдыхаю.

Для большинства людей шахматы – какой-то недоспорт. Извечный повод для шуточек. Иногда мне хочется взять таких умников за шкирку и показать, как на самом деле выглядит подготовка к серьезному турниру. Когда ты пашешь месяцами. Без выходных. Подчиняя подготовке всю свою жизнь. Сон по расписанию. Питание. Никакого алкоголя, потому что от него тупеешь. Вообще ничего, что могло бы как-то туманить мозг.

На высоком уровне шахматы – это война на истощение. Особенно когда твое имя чего-то стоит. Ты выходишь не против человека, а против многомесячной подготовки целой команды. Тебя изучают. Разбирают на атомы. Каждый твой шаг под лупой.

Я знаю шахматистов, которые перед турнирами неделями не разговаривают ни с кем, кроме секундантов. Потому что любая эмоциональная встряска бьет по концентрации. Любая привязанность становится помехой. А я тут… грядки строю. И думаю о женщине. Не высыпаюсь. Раздражаюсь. Ревную. Теряю контроль над собственными реакциями – и впервые за много лет не могу просчитать себя хотя бы на пару ходов вперед.

Бесит? Еще как. Но в то же время до меня, наконец, доходит, что никто не умрет, если я совершу ошибку. И от того, что я в кои веки даю себе на нее право, на меня, наконец, снисходит покой. Пусть… пусть мои планы идут псу под хвост, а вся моя идеально просчитанная жизнь превращается в хаос – это та точка, где я хочу находиться!

Возвращаюсь в кровать и долго пялюсь на спящую сном младенца Марину.

Что. Ты. Такое. А? Почему меня так на тебе заклинило?

Она спит на животе, согнув в колене ногу и уткнувшись носом в подушку. Длинные волосы разметались вокруг… В том числе попав и на мою подушку. И по идее, это должно вызвать во мне дискомфорт. Я же терпеть не могу, когда мне приходится с кем-то делить пространство. Даже в детстве, мотаясь по турнирам, я страшно психовал, если нас размещали так, что приходилось делить номер с соседом. Меня раздражали даже звуки чужого дыхания. А если бы я увидел вот так чьи-то волосы... Со мной бы, наверное, случилась истерика. Но сейчас я не испытываю негатива, о нет… Только непреодолимое желание… Придвинуться к ней ближе. Сжать в ладони округлую ягодицу, закинуть ногу, подгребая ее под себя. Уткнуться носом ей в шею.

Господи! Да что со мной вообще происходит?!

Засыпаю лишь под утро. И тут же ее телефон будит!

Злюсь, потому что мой режим летит к чертям уже второй день подряд, но когда вспоминаю, что тому виной, мгновенно сдуваюсь. Пусть! Пусть я расплачиваюсь за ее присутствие тяжелой головой и ощущением песка в глазах. Хрен с ним. Я ничего не хочу менять.

Притворившись, что все еще сплю, подслушиваю разговор Марины с… матерью? Хватает пары минут, чтобы вскипеть от услышанного. Господи, как знакомы эти все интонации и приемы! Хочется вырвать из ее рук телефон, выкинуть в окно и хорошенечко проблеваться.

Мариша уходит, продолжая оправдываться, а я, все же не выдержав, иду за ней.

– Я тебя разбудила? Извини…

– Ничего. У тебя, походу, тоже те еще родственнички? – сощуриваюсь я.

Маринка смеется. Только ее обычно звонкий смех больше похож на рыдание.

– Ну, знаешь! До твоих моим далеко. Они уже проснулись?

– Без понятия. Пойдем на разведку?

– Может, ну его?

– А как же кофе?

– Ну-у-у… Кофе – аргумент. Сейчас умоюсь только…

– Я думал, ты сваришь, – чешу в затылке.

– Кофе в постель должен носить мужчина.

– Так мы ж вроде не в постели.

– Ты начни уже хоть с чего-нибудь. А там, глядишь, и до постели дойдет.

Да-а-а? Серьезно, что ли? Кажется, я оказываюсь в кухне быстрее, чем она успевает моргнуть. Хмыкаю. Упираюсь ладонями в столешницу, чтобы перевести дух. Даже не заметив сидящей за столом бабушки.

– Доброе утро.

Оборачиваюсь.

– Доброе. Как вы? Все хорошо?

Отворачиваюсь к шкафчику. Беру банку с кофе и гейзерную кофеварку. Добавляю немного специй.

– Это риторический вопрос? Или ты правда хочешь услышать, что мы думаем по поводу скандальной выходки, что ты устроил?

Присоединившаяся к нам мать вздергивает тонкую бровь. Меня догоняют флешбэки из детства. Приходится напомнить себе, что она больше не имеет надо мной власти.

– Я хочу услышать, как вам спалось, – разжевываю очевидное.

– Отвратительно! – рявкает бабка. – Что ты творишь?! Привел в дом какую-то прости господи…

– Так! – повышаю тон. – Пожалуйста, давайте не будем…

– Нет, уж, мой дорогой! Будем! Еще как будем. Кто-то же должен открыть тебе глаза! – подпирает бока мать. – А я все думаю… Почему ты так от нас отдалился? У бабушки давление, а внучок даже не соизволил приехать!

– Бабушке семьдесят лет. У нее давление через день скачет. Если я буду кататься туда-сюда, мне некогда будет зарабатывать деньги ей на лекарства.

– Ах, вот как он запел! Нет, ты слышишь, мам?!

– Да-да… Понабрался! Интересно, от кого? Хамит. Дерзит матери…

Сжимаю пальцами край столешницы. Спокойно. Просто спокойно.

– Я не хамлю. Я прошу вас уважать мою личную жизнь.

– Личную жизнь… Рам, ты совсем дурак, я не пойму?! Да ей же одно от тебя надо. Ладно, я понимаю. Физиология… Вы мужчины, вам, может, правда нужна эта возня… Но зачем ее в дом тащить?! Неужели негде больше потрахаться?!

Я молчу. Потому что если открою рот сейчас – точно сорвусь. А мать мое молчание воспринимает как готовность прогнуться. Смягчившись и сбавив тон, она вновь начинает говорить со мной, будто я – умственно отсталый.

– Это ничего, сынок. Я все понимаю. И ты тоже понимаешь, что эта девочка тебе не пара. Да, такие мадам знают, чем брать успешных мужчин, но…

– Марина не попросила у меня ни копейки, – обрываю причитания матери. Снимаю кофеварку, принимаюсь разливать вскипевший кофе. А куда девать вскипевшую внутри злость?

– Пока не просила, – мгновенно парирует мать. – Рамиль, ты взрослый мужчина. Как можно не понимать элементарных вещей?! Прикинуться овечкой – раз плюнуть. А потом в один прекрасный момент – «Милый, я беремена!». И все, начинается: квартира, содержание, расходы…

– Вы по этому плану двигались, рожая Рамиля? – раздается от двери голос Марины. Я оборачиваюсь и мысленно чертыхаюсь, когда понимаю, что ее нарочито невинный вид не сулит ничего хорошего.

– Да ты… Да что… ты себе поз-зволяешь?! Сынок! – багровеет мать, натурально задыхаясь.

Я автоматически подаюсь вперед, собираясь разруливать очередную семейную катастрофу, но Марина меня тормозит. Подходит близко-близко, забирает чашку и, легко поцеловав в щеку, шепчет:

– Спасибо, родной. М-м-м… Мой любимый.

Глядя в ее колдовские глаза, машинально обхватываю рукой тонкую талию. Марина спокойно улыбается, поворачивается ко мне спиной, потираясь бедрами о случившийся в ее честь стояк. Не знаю, планировала ли она что-то такое в действительности, но если да – она знала, что делает. Я напрочь забываю о том, что хотел… сделать или сказать?

– Не слишком-то он сработал? – интересуется Мариша, глядя на мою мать.

– Ч-что? – с шипением переспрашивает та.

– Говорю, судя по тому, что вы растили Рамиля в одиночку, ваш план оказался туфтой?

– Да как ты смеешь?! – срывается мать, резко подаваясь вперед. – Хабалка! Шлюха! Да ты…

Маман подлетает к Марине, но я успеваю встать между ними раньше, чем мать – вцепиться ей в волосы. Стараясь не причинить боли, перехватываю ее за запястье, чтобы не допустить драки. С ума сойти! Дожили!

На кухне повисает тишина. Мать смотрит на мою руку так, будто не верит в реальность случившегося. Наверное, потому что никогда раньше я ничего подобного себе не позволял. Так ведь и она… не позволяла тоже.

– Рамиль… – выдыхает маман потрясенно. – Ты что, на ее стороне?!

Да бля! Нет, конечно. Это же моя мать. Но одновременно с этим я понимаю, что если не вмешаюсь, разочарую Марину. А я не хочу ее разочаровывать даже больше, чем не хочу волновать родительницу. Если это означает, что я занял Маринкину сторону, дерьмово, конечно, но… что уж. Гораздо больше я пожалею, если за нее не вступлюсь.

– Хватит, – тихо говорю я.

Мать как-то странно ведет рукой:

– Поверить не могу… – хватается за сердце. – Что ты… из-за какой-то девки…

У меня начинают ныть зубы. Я понимаю, что должен вмешаться, но у меня буквально не поворачивается язык. Хотя я и стараюсь… Стараюсь так, что на висках выступает пот. И даже начинает казаться, что я этого не вынесу и сдамся, когда чувствую, как Марина доверчиво прижимается лбом у меня между лопаток, чтобы в безопасности перевести дыхание. Это придает сил…

– Хватит, – добавляю металла в голос. Одной рукой обнимаю Марину, второй сгребаю свою чашку. И утаскиваю нас во двор.

Глава 12

Марина

Утро пахнет кофе и влажной землей. Прохладно… Я сижу на ступеньках дома и, поджав под себя ногу, наблюдаю за тем, как хмурый Шакиров кидает лопатой чернозем в короба. И да, даже с лопатой он выглядит абсолютно роскошно.

– Опять на меня пялишься, – бурчит Рамиль, не поднимая головы.

– Потому что у меня все еще есть глаза. Да и чем еще мне заниматься, когда ты запретил помогать?

Он правда так сделал! Сказал – это тяжело. Что тяжело? Кидать землю? Ну, да. Так и я не хрустальная.

– Можешь приготовить обед.

– О, нет. Мне нужно зализать раны после утренней битвы. Лучше я принесу рассаду.

Допив остатки кофе, плетусь в дом. Склоняюсь над первым ящиком и вдруг чувствую на себе чей-то недобрый взгляд.

– Это еще что? – интересуется Динара Александровна.

– Рассада. Хотите помочь высадить?

– Нет.

Ну, я так и думала. Равнодушно пожав плечами, дескать, не хотите – как хотите, подхватываю ящик и выношу на улицу. Судя по шороху гравия, эта мегера плетется за мной. Что ж. Ее ждет сюрприз.

Зайдя на наш огородик, ставлю ящик с рассадой поближе к грядке, которую Рамиль к тому моменту успевает заполнить землей больше, чем наполовину. С таким помощником работа спорится гораздо быстрее, чем могла бы. И хоть мне все еще сложно понять, на кой черт я в это вообще вписалась, меня переполняет благодарность за то, что он взялся помочь. Проходя мимо, зачем-то сжимаю его красивые пальцы. Шакиров впивается в меня взглядом.

– Рамиль, ты что вытворяешь?! – визжит где-то фоном «свекровь». Я облизываю губы, Рамиль зачарованно встряхивает головой, и мы синхронно оглядываемся.

– Ты с ума сошел?! – всплескивает она руками. – А эта твоя куда смотрит?!

– Меня зовут Марина, – в очередной раз напоминаю я. Однако мать Рамиля делает вид, что меня здесь нет.

– Посмотри на себя… У тебя все руки в земле! Как ты собираешься играть… такими руками?!

Шакиров переводит растерянный взгляд на свои чуть припыленные конечности. И бесстрастно констатирует:

– Я их помою.

Прыскаю в кулак, чтобы не усугублять ситуацию смехом. Хотя… Если честно, я же не знаю, какие там у них правила. Может, и впрямь – не дай бог, где-то увидят грязь?

Динара Александровна бросает на меня очередной ненавидящий взгляд, без проблем вычислив того, кто подбил ее сыночку к непотребствам. И еще сильнее заводится:

– Ты… Ты… Да у него же турнир через неделю! Рамиль… Ну… как так? Что ты творишь?! Я не понимаю! Ладно, она… Что с нее взять, но ты-то… – «свекровь» на полном серьезе начинает рыдать. – У тебя руки в мозолях! Ногти в траурных рамках… А если спина опять разболится, что ты будешь делать?! Ну, вот чем ты думал?

– Известно, чем, – присоединяется к нападкам непонятно откуда взявшаяся бабушка.

Чувствую себя максимально неловко. Закусив губу, кошусь на его руки. Так-то Динара Александровна, конечно, прилично сгустила краски. Но все же… И теперь ему не видать победы? И что теперь делать? Я не хочу стать причиной краха его карьеры. Не хочу, чтобы он меня возненавидел! А это случится. Может, не сразу, да, но со временем, обязательно!

Узнав Рамиля немного получше, мне нетрудно понять, почему он так болезненно относится к своим промахам. Для него проигрыш – не просто неудача, потому что вся его самооценка, похоже, завязана на том, выиграет он или нет! Да-да, это стремно, но он буквально измеряет собственную ценность цифрами. И если из-за меня он провалится в этой своей Дохе… У меня пересыхает во рту. Я даже примерно не представляю, как устроен шахматный рейтинг, но точно знаю, что второе место его не радует. А если и это не предел? Что если он рухнет ниже, и в этом будем виноваты лишь я да долбаная рассада?! Вот что тогда?

Мне кажется, я начинаю понимать, что такое паническая атака!

– Да все нормально, мам, – отмахивается Шакиров. – Мне на свежем воздухе лучше думается. А руки можно отмыть.

Я быстро отвожу взгляд. И опираюсь рукой о раскинувшееся над головой дерево…

– Правда, все нормально? – уточняю, бегая туда-сюда по его лицу внимательным взглядом. Рамиль удивленно моргает:

– Конечно. А с тобой?

– Я в порядке. Просто все это очень неожиданно. Я же не знала, что у тебя турнир.

– Не знала она, – фыркает Динара Александровна.

– Мама! – одергивает мать Шакиров, делая явные успехи в нелегком деле отстаивании личных границ.

– Ладно, – психует Динара Александровна. – Делайте что хотите. Пойдем, мам…

Через несколько секунд хлопает входная дверь, и следом за этим становится тихо-тихо. Слышно только задорное чириканье заливающихся в соснах птиц.

– И надолго ты уезжаешь? – решаюсь уточнить я.

Рамиль проводит ладонью по затылку.

– Недели на три.

– Почти на месяц, – не могу скрыть своего удивления. Ничего себе! Мы знакомы всего ничего. Но от мысли, что мы так надолго расстанемся, становится неспокойно.

– Это важный турнир? – уточняю я.

– Достаточно важный, да, – соглашается Рамиль и вдруг выпаливает: – Поедешь со мной?

– В Доху?!

– Ну, да.

Загораюсь от его предложения, потому что просто обожаю путешествовать! Может быть, потому, что до встречи с Артемом у меня совершенно не было такой возможности. Да я из нашего района выезжала от силы раз пять!

– Я не могу, – сникаю.

– Почему? Только не говори, что у тебя нет загранника.

– Загранник есть. А еще у меня есть работа.

– Увольняйся.

– Ну, да… – закатываю глаза.

– Я серьезно.

– Нет, Рамиль, это абсолютно исключено.

Наверное, я замечаю это излишне резко. Потому что Шакиров хмурится.

– Почему?

– Потому что я не могу так поступить с Ивой. Она меня очень выручила, когда я осталась у разбитого корыта! – всплескиваю руками я. – Я не могу просто взять и свалить без отработки!

Рамиль молчит, переваривая мои слова. Я вздыхаю.

– И потом, если я уеду, кто будет поливать наш огород? Или… Ты, наверное, не захочешь, да, чтобы я здесь жила в твое отсутствие?

– Не говори глупостей. Конечно, ты останешься. Но, может, все же можно что-то придумать? Отпуск там, я не знаю…

– Да не заработала я еще отпуск! Нет, Рамиль. Как-нибудь в другой раз.

– Ладно, – неожиданно легко соглашается Шакиров. – В другой, так в другой. Время пролетит быстро, – и вновь берется за лопату. Но тут уже не согласна я...

– Эй, постой. Может… – оглядываюсь на дом. – Ты правда занят, а я тут со своей рассадой. Если что – иди, занимайся своими делами. А здесь я и сама управлюсь. Тем более что ты уже здорово мне помог, и осталось совсем немного.

– Закидаю землю и пойду, – набычивается Рамиль.

Ну, раз он так, то кто я такая, чтобы спорить?

Сажусь рядом. Высыпаю на землю пакетики с семенами, решая важную задачу – куда и что сажать.

– А если по-нормальному уволиться? – вдруг возвращается к завершенному вроде бы разговору Шакиров.

– Я не буду увольняться, Рамиль, – терпеливо повторяю я.

– Почему? Это же явно не то, чем ты хотела бы заниматься.

– Возможно. Но проблема в том, что я до сих пор себя не нашла. И работа в клубе в данном случае – лучший вариант из возможных.

– Я просто не понимаю, зачем тебе в целом работать, если тебе это не нравится?

Ну, я даже не удивлена, что он не понимает… За него можно только порадоваться.

– Не обижайся, но в тебе сейчас говорит сноб. К сожалению, большинство людей ненавидят свою работу и ходят на нее лишь для того, чтобы не умереть с голоду.

– Если дело исключительно в этом – я могу платить тебе зарплату жены.

Ох, какой же тяжелый он человек! Платить он мне собрался…

– Ну, да. А потом тебе надоест этот спектакль – и я окажусь на улице без работы и перспектив. Нет уж. Спасибо. Плавали – знаем. Я не хочу оказаться в настолько уязвимом положении еще раз.

Шакиров возвращается к лопате. А я подхожу к заполненному землей коробу и принимаюсь рыть траншею под высадку помидоров. Нам достались и так не самые сильные растения, а за два дня, что прошли, пока мы обустраивали огород, они окончательно сникли… Надо бы все хорошенько удобрить.

– А если я исключу… – опять подает голос Рамиль.

– Что именно исключишь? – недоумеваю.

– Уязвимость.

– Каким образом?

– Ну-у-у… Например, например, я мог бы закинуть на твой счет какую-то сумму на поддержание штанов, если мы вдруг расстанемся.

Сглатываю. Прикапываю корешок… Стираю рукой пыль со лба. Но сколько ни оттягиваю ответ – не могу понять, на кой ему это надо. Да и в целом…

– Рамиль, – шепчу, тайком оглядевшись по сторонам, – кажется, ты забыл, что мы встречаемся понарошку!

– Это можно в любой момент исправить.

Вздыхаю. И вновь отвожу взгляд, не в силах больше делать вид, что я не замечаю его интереса. Уже более чем очевидно, что в какой-то момент этот невозможный мужчина решил, что я вполне гожусь на роль его девушки. Зачем ходить далеко, да, когда такой вариант под боком… Я не соврала, что после предательства Артема у меня появились некоторые проблемы с самооценкой. Но все же я осознаю, что довольно привлекательна. А мужчины падки на красоту.

И если бы речь шла о каком-нибудь другом парне – простом, веселом, легком, эмоционально стабильном, я бы, может, даже попробовала. Но это же Рамиль! А у меня после Тёмы сломалась внутренняя навигация. Я больше не доверяю себе и своим чувствам. Я не уверена ни в одном своем даже самом простом решении, так как я могу решиться на подобную авантюру?!

Нет-нет, из этого точно не выйдет ничего толкового. Мы наворотим какой-нибудь лютой херни. Я вся в раздрае. А у него вообще психика как минное поле. Он может молчать часами, а потом вдруг посмотреть так, что у меня колени подкашиваются. Может быть нежным – и через секунду снова закрыться. Может ревновать к человеку, которого даже не знает. Зачем мне эти качели? Я не хочу втягиваться в чужие проблемы. В конце концов, меня хватает своих!

Плюс его мать. Это вообще отдельный вид извращения.

Видно, я слишком погружаюсь в свои мысли, потому что в какой-то момент Рамиль теряет терпение:

– Понятно. Я не в твоем вкусе.

– Да при чем здесь это вообще?!

– Значит, в твоем? – сощуривается, закидывая очередную порцию земли, излишне резво махая лопатой. Даже интересно, как он так лихо перевернул наш разговор с ног на голову?

– Ты, что ли, на комплимент напрашиваешься? – интересуюсь, бросив на него недоверчивый взгляд.

– Я хочу понять!

– Ладно. Окей. Ты симпатичный. И, в общем-то, совсем не такой придурок, каким показался при первой встрече.

– Вот уж спасибо.

– Нет, а что я могла подумать?! Ты даже не поздоровался!

– Не люблю пустых разговоров.

– И в целом людей, – тычу в него грязным пальцем. – В этом-то и проблема. Мы слишком разные. Нет, я согласна, какое-то время это можно не замечать, но рано или поздно наши различия станут проблемой.

– Зачем думать о том, что может никогда не случиться?!

– Потому что именно так устроен человеческий мозг! В целях безопасности мы неизбежно просчитываем будущее, а когда не можем этого сделать – начинаем психовать и тревожиться.

– То есть дело только в этом? А в целом… я тебе не противен?

Да блин! Мне его почти жаль. И я ненавижу себя за это чувство, потому что человеком, каким он себя сделал, впору гордиться.

– Ты мне не противен, Рамиль.

– Тогда давай на этом и остановимся.

Не глядя на меня, он откладывает лопату. И пробормотав что-то невнятное, уходит в дом. Вот. Вот, о чем я говорю. Шакиров даже этот разговор не вывез. Хотя сам же его и начал. Ну, или же он нарочно решил его не продолжать, оставляя мне шанс передумать. Не знаю, что хуже…

Да блин! Шмыгнув носом, высаживаю следующий кустик. И еще, и еще. Набираю воды, убрав подальше злосчастный шланг. Поливаю высаженную рассаду. Рою еще канавку. Засеиваю семена зелени. Сую махонькие луковки. Солнце медленно катится по дуге… В животе урчит. Интересно, мегеры что-нибудь приготовили? А если да, то накормили ли этим Рамиля? Или он все же смог отстоять свои пэпэ-принципы?

Особенно интересно в контексте его скорого отъезда. Он же не думает, что я останусь жить с ними под одной крышей?