Текст книги "Если бы ты любил (СИ)"

Автор книги: Юлия Резник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Глава 25

Алишер

Просыпаюсь от резкого безобразного вопля. Сажусь на постели, не сразу сообразив, где я. Крик повторяется. За ним следуют звуки ругни на арабском. Язык я неплохо знаю, так что угадываю что-то вроде «бестолковая птица!», доносящееся из сада. Встаю, запрыгиваю в шорты, натягиваю футболку и выхожу, чтобы не шокировать случайных прохожих голой грудью.

По безупречно подстриженному зеленому газону важно расхаживает самый настоящий павлин, который и издает эти кошмарные звуки. Грешники в преисподней так не орут, клянусь… Ну и дерьмо! Хмыкнув, бросаю взгляд на часы – спать бы еще и спать. Мы вчера поздно вернулись. Но на удивление я чувствую прилив бодрости.

Иду дальше. Мрамор пола холодит босые ступни, но стоит выйти в сад, как тело обволакивает теплая маслянистая утренняя жара. Впрочем, по сравнению с дневной температурой, когда начнется настоящий дубайский ад, можно сказать, что сад пока даже дышит прохладой – пальмы отбрасывают длинные тени, лениво журчат фонтаны…

Оглядываюсь.

Эка где-то на женской половине. Недосягаемая. Запертая для меня самим укладом этого дома и устным предупреждением её отца. И, черт возьми, я уважаю это. Как бы ни хотелось ночью украдкой постучать в её дверь, забраться к ней под одеяло, я не сделал ни шага. Потому что её отец был предельно прям: женская часть – харам. Мужчинам, даже желанным гостям, туда хода нет.

Хоть бери и правда женись... И я хмурюсь. Не от неприятия, напротив, от того, насколько естественно эта мысль ложится на сердце.

Опираюсь на перила и позволяю голове немного откинуться назад. Перед глазами всплывает вчерашний день. Мы ехали впятером: я, Эка и один из братьев – Карим, в одной машине, а Вазир и Дани в другой.

Сначала был Дубай-Молл. Мы не ходили по бутикам, посмотрели аквариум и сразу поднялись на смотровую площадку Бурдж-Халифы. Потом нас занесло на набережную. Эка кормила чаек, Карим что-то рассказывал ей про старый город, а я просто смотрел и наслаждался. Ее глаза сверкали от счастья, улыбка не сходила с лица, и… Она была такой красивой, что от нее было сложно отвести взгляд.

Потом мы остановились у старинного квартала Аль-Фахиди. Эка шла по узкому проходу между домами, с восторгом повторяя: «Словно в другой мир зашла…». И я почувствовал странное, будто этот другой мир был тесно связан с ней.

Дальше мы заехали в бухту. Здесь тоже было достаточно живописно. Деревянные лодки покачивались на воде, пахло солью и специями. Эка попыталась забраться на одну, поскользнулась, и я успел схватить её за талию. Она посмотрела на меня так, будто всё забыто. Будто та ночь, когда я облажался, была в другой жизни. И я, идиот, едва ее не поцеловал.

Хорошо, что Карим в этот момент прокричал: «Ребята, вы идёте?».

А в конце был ужин на крыше дома у какого-то его друга. Ветер, огни города, Эка, смеющаяся так, что на нее сворачивали шеи все присутствующие, пробуждая во мне забытые собственнические инстинкты. И ничем не объяснимую ревность.

Хотелось прикоснуться к ней, обнять, утащить куда-то, где никого нет. Показать всем и каждому, чья это женщина. Но я не имел на это права. Отец Эки ясно дал понять, что я должен доказать, что ее достоин. Вчера эта мысль мне почему-то не пришла в голову, а сегодня вдруг в полной мере доходит, что при таком отце выбор Эке открывается грандиозный. Что если она, поняв это, выберет не меня?

Звуковым рядом к этой перспективе становится очередной павлиний вопль. В несчастную птицу летит ракетка.

– Да заткнешься ты сегодня, дурная курица, или нет?! – рычит Карим. – О, она и тебя разбудила? – меняет траекторию, завидев меня, Экин брат.

А что если стремительные изменения, произошедшие в ее жизни, вскружат ей голову? Я знакомился с простой девчонкой, а тут… Есть ли шанс, что она останется прежней… в первую очередь ко мне? Или возможности, открывшиеся ей с появлением отца, сотрут все, что мне так в ней нравилось? Даже сейчас она не до конца понимает, к какой непростой семье принадлежит. А когда поймет?

– Привет. Ага. И меня.

– Завтракаем мы обычно в девять. Но если хочешь, можем выпить кофе и поиграть, – говорит Карим, поднимая с газона брошенную ракетку для падела. – Корт левее.

Я киваю. Хотя больше всего я хочу найти Эку. Мой наряд кажется мне вполне подходящим, так что я только умываюсь и сразу выхожу. Хватает нас с Каримом на пару раундов. Я сливаю оба, потому что не могу толком сосредоточиться на игре. А на реванш на такой жаре я не способен.

– После завтрака можем погонять на квадриках… – говорит неугомонный Карим.

– Эка хотела в какой-то зоопарк, – вспоминаю я. – Покормить жирафов.

– В такую жару? – с сомнением кривит губы. Развожу руками: желание девушки – закон.

Пока мы идём к дому, Карим рассказывает что-то про расписание тренировок, о том, что температура сегодня поднимется до сорока шести, и что лучше вообще не покидать кондиционируемые помещения. Я слушаю через слово, потому что всё моё внимание вертится вокруг мысли: где Эка? То ли я слишком привык быть рядом последние дни, то ли пауза и запреты женской половины сыграли со мной злую шутку, но внутри будто что-то ноет, требуя увидеть её прямо сейчас, немедленно.

Мы входим в прохладный коридор, и я на автомате направляюсь к гостиной, куда стекаются мужчины. Жена Юсуфа появляется бесшумно, как тень – тихая, невысокая, в светлом платье. Она приветствует нас мягким кивком и указывает в сторону большого стола, уставленного блюдами.

Семья рассаживается, и почти сразу возникает ощущение, что меня здесь принимают. Я успеваю выпить стакан воды и пару глотков чая, когда слышу лёгкие шаги.

Поворачиваю голову. И вижу её.

Эка идёт чуть замедленно, будто не уверена, что может так просто войти. На ней скромное голубое платье до колена и тонкая цепочка на шее. Волосы убраны, взгляд чуть смущён… Но я уверен, что ещё никогда она не была такой красивой. Рядом с ней семенит маленький слуга, таща несколько огромных коробок из люксовых бутиков.

Эка садится на свободный стул, и только тогда я замечаю, как сжимаются ее губы, что означает попытку скрыть раздражение или растерянность. Юсуф это тоже подмечает:

– Сначала позавтракай. Потом будешь спорить.

Эка втягивает голову в плечи.

– Не могу потом! – жалуется Эка, чуть не плача. – Это слишком. Правда. Мне ничего не нужно. Твоё… Ваше внимание, приглашение в дом – это уже подарок.

Юсуф смотрит на неё спокойно, но его взгляд твёрдый, как гранит.

– Ты – моя дочь. Это не роскошь. Это дань.

Эка вспыхивает. Смущение сливается с протестом.

– Но это же… Я не привыкла к такому, – она теребит тоненькую цепочку с бриллиантовым кулоном – наверняка самое скромное из украшений, что отец бросил к ее ногам. – Зачем мне столько? И украшения, и платья? Это неправильно.

– Эка, с отцом бесполезно спорить, расслабься, – сглаживает ситуацию Карим и сразу же, не давая ей возразить, переводит тему: – Алишер сказал, что ты хотела бы покормить жирафов?

Эка резко опускает взгляд в тарелку, с трудом справляясь с эмоциями. Плечи ее дрожат. Едва заметно, но все это замечают. Я смотрю на неё – и в груди что-то раздувается, делая дыхание трудным. Потому что таких, как она, единицы. Потому что я люблю ее… Может быть, даже больше, осмысленней, чем Алишу… И мне страшно просто до усрачки. Потерять. Уж проще тогда сразу отсечь, удалить из жизни…

Я даже встаю, нарываясь на удивленные взгляды.

– Да. Я увидела ролик в соцсетях, – оживляется Эка. Поднимает ресницы. – Все нормально?

Серьезно? Я что, правда сольюсь, лишу себя самого светлого, самого чистого переживания в жизни из-за гребаного страха перед будущим?!

– Э-э-э, да, показалось, – хриплю я, возвращаясь в кресло.

– Ну, если ехать, то прямо сейчас, – вставляет свои пять копеек Дани. – Иначе мы спечемся заживо.

– Зейб, хочешь с нами? – улыбается Эка младшему брату.

– Нет, – важно замечает тот. – Я этих жирафов сто раз видел.

– И кормил их? – из Эки так и брызжет энтузиазм, сейчас она гораздо больше похожа на ребенка, чем тот же Зейб. Отцовские подарки, какими бы они ни были, не принесли и сотой части той радости, чем перспектива покормить долбаных жирафов. Наверное, это многое говорит и о ней самой, и о ее детстве. Смотрю на Юсуфа и, понимаю, что он думает о том же – по крайней мере, это хорошо объясняет его болезненно искривившуюся физиономию.

– Потом расскажет, собирайтесь! Я обо всем договорился… – командует Карим, что-то там строча в телефоне.

Минут через сорок мы приезжаем в тот самый зоопарк. Эка уже едва не подпрыгивает от нетерпения.

– Я думала, тут будет полно народу, а никого нет… – удивленно разводит она руками.

– Это потому, что зоопарк закрывают на летний период. Мы здесь единственные посетители.

Глаза Эки округляются, как у лемура. Мы с Каримом смеемся. Нас провожают к огромному загону, где уже дожидаются сразу три жирафа и смотритель с пакетом еды. Тот протягивает Эке охапку зелени. Жираф опускает к ней свою невероятно длинную шею, мотает огромной головой, принюхивается и аккуратно слизывает листья фиолетовым языком. Эка визжит так искренне, что даже суровый зной дубайского лета отступает перед этим счастьем.

– Он такой… такой… Господи, посмотри на него! – она искренне потрясена, будто перед ней не обычное животное, а чудо света.

Я смотрю. Но не на жирафа. А на неё. У Эки на щеках лёгкий румянец, волосы выбились из причёски и прилипают к вискам, подсвеченная солнцем пыль денника окутывает ее силуэт, а смех звучит так искренне, что всем вокруг тоже хочется улыбаться. Думаю, будь ее воля, она бы гладила жирафов вечно. А я смотрел бы на неё так же долго.

Карим фыркает, но улыбается и вдруг отходит к маленькому киоску, который открыла девушка в светлом хиджабе. Неприметная. Очень юная. С огромными глазами, в которых моментально вспыхивает огонь, когда она замечает Карима. Я слежу за ними краем глаза. Карим делает вид, что изучает ассортимент, но при этом явно что-то тихо ей говорит, наклонившись ближе, чем нужно. Девушка в ответ улыбается – не просто вежливо, а мягко, как улыбаются тем, кого ждут. Ее пальцы дрожат, когда она протягивает ему терминал для оплаты. Он что-то отвечает – коротко, мягко, почти нежно. И её лицо меняется. Становится серьёзным. Даже печальным. Карим опускает глаза и кивает, соглашаясь с чем-то неизбежным. Я отворачиваюсь, чувствуя, что стал свидетелем чужой личной драмы, в которую никто меня не приглашал.

Карим возвращается с тремя бутылками воды, бросает одну мне.

– Держи.

Я киваю в знак благодарности. Он поворачивается к сестре, которая теперь кормит сразу двух жирафов, и ухмыляется:

– Счастливые вы. Никто вам не мешает быть вместе. И ничто.

Я смотрю на него пристальнее. В его глазах ни зависти, ни злости. Только безысходность, которую я видел у взрослых мужчин, вынужденных выбирать долг вместо сердца.

И в этот момент меня будто прошивает молнией. А ведь и правда! У меня нет таких ограничений. Точнее, даже наоборот. Наши кланы дали понять, что не прочь породниться. И что я? Правильно. Я отстранился от их ожиданий. Тогда как если подумать… Нет ни одной причины. Ни одной! Чтобы не сделать того, чего от меня ждут. Кроме собственного страха облажаться.

Я мог бы позвать её замуж хоть завтра. Хоть сегодня. Пока она смеётся, исполняя свою мечту, пока солнце горит в её волосах, пока во мне что-то сжимается от нежности – и я понимаю, что не хочу больше бояться. Не хочу терять время. Не хочу представлять жизнь без неё.

Я хочу её.

Полностью. Навсегда.

Эка оборачивается, ловит мой взгляд – сияющая, счастливая. В памяти всплывает наш разговор, когда она упрекнула меня в том, что очень удобно – не иметь перед ней никаких обязательств, оставляя себе шанс уйти.

Неужели это означало, что она не против?

Я оглядываюсь. В пальцах кусочек проволоки, которой была скреплена в пучок жирафья еда. Сооружаю кольцо, концы скручиваю в жгутик, чтобы не разъединились. Эка целиком поглощена животными, так что я могу незаметно к ней подойти. Она замечает меня краем глаза, лишь когда я опускаюсь на колено. Теперь у нее округляются не только глаза, но и рот. Я закусываю щеку. Жара стоит такая, что моя футболка прилипает к телу. Или это все от волнения?

– Эка, выходи за меня!

Эпилог

Эка

– О чем думаешь? – раздается интимный шепоток на ушко, и тут же горячая ладонь ложится на мой немного выступающий уже живот. Задержав взгляд на нашей с Алишером малышке, восседающей на руках у деда – моего деда, который уже не в первый раз прилетел в Дубай, оставив ненадолго свою станицу, – оборачиваюсь к мужу:

– Вспоминаю, как ты пять лет назад сделал мне тут предложение.

– Я так и думал. А что означает твой тон? – улыбается. За последние пять лет в Алишере многое изменилось. Он возмужал, успокоился, заматерел. Но его улыбка осталась прежней.

– Меня до сих пор смешит то, как это было, – хихикаю я и в ответ на недоуменный взгляд с охотой поясняю: – Ты не помнишь, да, как сформулировал? «Эка, выходи за меня!» – не очень хорошо парадирую его голос.

– Ну да. А что не так?

– Обычно это вопрос, Алишер. Ты же мне просто велел. Да-да, именно так это и прозвучало, – смеюсь. В этот момент жираф забирает ветку из маленькой ручки Сури. Она с визгом оборачивается к нам:

– Мама! Папа! Вы видели?!

– Да. Ты умничка.

– И я! И я! – начинают галдеть племянники и племянницы, и черт его знает, какими еще кровными узами связанные с нашей семьей дети. За нами увязался целый детский сад, а родители мелюзги были только рады сбагрить своих чад хоть кому-нибудь. Невестки Алишера вместе с его замечательной матерью решили отправиться на шопинг перед торжеством, на которое мы все здесь и собрались – пятидесятилетие моего отца. А у их мужей были назначены какие-то деловые встречи. Хорошо хоть дело происходит зимой, и на улице комфортные двадцать три, а не те памятные сорок семь! Впрочем, кому я вру? Я дико кайфую от того, что стала частью огромной дружной семьи. И все равно мне, какая температура…

– Хочешь сказать, что я излишне самонадеянный? – возвращается к нашему разговору Байсаров.

– Я? – хмыкаю. – Да ни капли. Ты же знаешь, я всегда мечтала, чтобы мне сделали предложение в стиле «не вздумай отказаться».

– Вот видишь, – удовлетворённо тянет он, кладёт ладонь мне на талию и притягивает ближе. – Я сразу понял, как с тобой надо обращаться. Подобрал, так сказать, ключик.

Пока до нас никому нет дела, Алишер ведет бедрами. А там не ключик, там, блин, что-то серьезнее.

– Пошляк! – хохочу я.

– И что? Именно такого ты меня и любишь.

– Да. Очень тебя люблю...

Он прижимает меня еще сильнее, будто это всё, что ему нужно услышать. А Сури уже зовёт нас снова:

– Мама! Папа! Он опять съел всю мою веточку!

Алишер смеётся:

– Пойдём, жена. Спасём ребёнка от жирафа-обжоры.

Я накрываю его руку своей, ощущая движение нашего второго малыша. Какими бы молодыми мы не женились, как бы не планировали, уподобившись среднему брату Алишера с женой пожить сначала для себя, нас хватило ровно на год. А потом как-то синхронно в нас возникло ощущение, что будет еще лучше, если нас все же станет немного больше. Три месяца активных усилий, за время которых, вы не поверите, я даже успела поймать некоторую панику, и вот тест показал заветные две полоски.

Шок! Неверие. Страх. Восторг. Меня посетили все чувства сразу. И хотя мы вполне осознавали, что делаем, и к чему это ведет – на какой-то миг вернулось сомнение – может, не стоило с этим спешить? Мы такие еще молодые! Но и оно долго не продлилось. Растворилось в любви мужа, заботе близких, радости и поддержке всех вокруг. Даже из моей матери, на удивление, получилась вполне сносная бабушка. Скрепя сердце она позволила называть себя так. Думаю, матери просто нравилось, когда на детской площадке, куда она иногда ходила с Сури погулять, ей делали комплименты и говорили, что она вполне могла быть ее мамой, а не бабушкой. Ей это льстило.

С отчимом они, кстати, помирились, чему я страшно рада. Это вполне искреннее, хоть и эгоистичное чувство, ведь если бы этого не произошло, мать стала бы нашей с дедом проблемой. А так… Пусть ее муж в узде держит. У него это хорошо получается.

К счастью, в семью отца матери хода не было. А вот на праздники, устраиваемые Байсаровыми, ее звали. И я все время была настороже, боясь, как бы она чего не отчебучила. Впрочем, зря. Как-то обходилось. То ли мать с возрастом поумнела, то ли побаивалась Георгия Сергеевича, в любом случае, краснеть мне не приходилось.

Кстати, рождение Сури подтолкнуло к активному действию и Адиля с Миланой. Те нашли в своем плотном рабочем графике время на ребенка. Из-за этого Адиль весьма скрупулёзно подходил к выбору картин, которые брал в работу. А учитывая, насколько талантливым парнем был средний брат Алишера, неудивительно, что его фильмы отметились кучей призов на самых разных кинематографических фестивалях. И не только его. Милана тоже получила свою статуэтку как художник по костюмам.

Адам с Лейлой остановились на четверых и, как и мы с Алишером, совмещали родительство с работой в порту на радость моему свекру. Тот, конечно, продолжал руководить бизнесом и на пенсию не собирался, будучи, в общем-то, еще совсем молодым мужчиной. Но, прикрыв тылы за счет таких помощников, он все же в значительной мере себя разгрузил и жил свою лучшую жизнь с любимой женой, дочкой… и всеми нами.

Сначала я его немного побаивалась. Вахид производил впечатление жесткого, непримиримого человека. Его аура подавляла… Но со временем он стал открываться с других сторон. Должно было пройти какое-то время, чтобы он подпустил меня ближе. Сейчас у нас отличные отношения. Он ценит меня как специалиста и любит как дочь. Я смеюсь до колик в животе над его грубоватыми шуточками, на пару с Лейлой сглаживаю, когда он благим матом орет на производственных совещаниях, и с умилением наблюдаю за тем, с какой любовью он относится к свекрови. Я была в полном шоке, когда однажды Алишер мне рассказал, что они разводились!

– А можно мы еще козочек покормим? Мам, можно?! – возвращает меня в настоящее голос Сури. С сомнением кошусь на часы.

– Дети, нам еще приводить себя в порядок. Потому как, что?

– У дедули день рождения!

– Точно. Ты не потеряла свой подарок?

Вчера вместе с няней Сури делала деду подарок – открытку, которую она подписала на трех языках. В том числе и на арабском! Взрослея в мультикультурной среде, Сури с малых лет проявила недюжинные способности.

– Нет. Я спрятала его в коробочку с бабочкой.

– Вот это да!

– Так можно мы покормим козочек?

– Если только очень быстро, – смеется Алишер, который никогда ни в чем не может отказать дочери. Я хмурюсь – мы с ним договаривались, что мои решения им не будут оспариваться. Он покаянно вытягивает руки по швам и глядит на меня глазами кота Шрека.

– Убью! – комментирую я. – Дедуль, ребят, еще кружок, и выходим!

В итоге кое-как удается собрать нашу братву в три любезно предоставленных нам минивэна и доставить их к месту проживания. Впрочем, к нашей компании присоединились два парня, которые живут совсем в другом доме… Пару лет назад двоюродному деду Алишера – Хасану – предложили должность посла в Арабских Эмиратах. Они с женой подумали недолго и согласились. Алла – жена Хасана и одновременно с тем мать Миланы и вверенных нам близнецов, назначила управляющего в свои магазины, а сама сосредоточилась на закупках. Дубай был для этого идеальным местом – здесь заключались все более или менее важные сделки. Она осталась при своем интересе, сохранила бизнес, и получила возможность исполнить свою мечту – пожить где-то за границей. Все были счастливы. И семейные связи, поскольку мы все здесь бывали по сто раз в год, ни капельки не прервались.

Только мы останавливаемся у отцовского дома, как замечаем припаркованный чуть дальше мерседес на дипломатических номерах.

– Эй, ребята, смотрите. Это за вами, наверное, машину прислали? – окликаю близнецов.

– Папа! – визжат мелкие. Я перевожу взгляд в окно и реально вижу господина посла собственной персоной. Хасан неисправим. Он может строить какую угодно карьеру, но для него жена, дети – на первом месте.

Высыпаем из машин во двор. Хасан окидывает нашу ораву смеющимся взглядом, машет нам, здоровается за руку с мужчинами и торопит сыновей.

– У меня еще пара встреч до вечера, – объясняет свою поспешность. Алишер понимающе кивает.

– И ты говоришь, что это я сумасшедший папа. Посмотри на Хасана.

– Ты тоже сумасшедший, – улыбаюсь я. В этот момент пространство разрывает павлиний крик. Я вздрагиваю. Алишер тихонечко матерится.

– Кажется, я знаю, какой подарок понравится твоему отцу на сто процентов. Сверну шею этой тупой курице – вот он будет рад!

– Может, павлин скоро помрет своей смертью, – ухохатываюсь я, распределяя по старшим девочкам их младших братиков и сестричек. Взрослые еще не вернулись. Хотя уже вроде пора.

– Да?! Знаешь, сколько павлин живет в неволе?

– Понятия не имею!

– А я посмотрел. Двадцать лет. И это в среднем.

– Я слышала, что на прошлой неделе к нему приезжал ветеринар. Думаю, этот протянет дольше.

Так, смеясь, идем в отведенные нам покои. Сури в своей среде – ей нравится наряжаться, тыкать в маленький носик пуховкой от пудры и чихать. Настроение у меня прекрасное. Малыш – это сын, мы уже знаем, толкается. Алишер в повязанном на бедрах полотенце занят укладкой волос – я над ним посмеиваюсь. Он корчит рожи… Сури капризничает, что ей нужно поспать перед праздником. Ни в какую не хочет угомониться. Срабатывает только хитрость – я прошу ее уложить хотя бы зайку с мишкой. Она ложится рядом, принимается напевать им колыбельную, которую она выдумывает на ходу по типу, что вижу, то и пою. Но буквально через пару минут, естественно, вырубается.

Алишер посмеивается. Сейчас, когда он такой, фиг скажешь, что на работе он неумолимый и жесткий руководитель.

– Как тебе мое платье?

– Ты прекрасна.

Платье действительно прикрывает все, что нужно прикрыть, но красиво подчеркивает фигуру, а драпировка на животе почти полностью скрывает живот. Я привыкла одеваться скромно. Мне это даже нравится. Потому что все нескромное происходит между нами с мужем за закрытыми дверями. И если я и хочу ощутить на себе чей-то оценивающий взгляд, то лишь его. И лишь в таких обстоятельствах.

– Как малыш после перелета? – интимно шепчет мой муженек, поглаживая живот.

– Активен, как всегда, и даже не думай…

– Что? – смеется.

– Ты знаешь, что.

– Ну, хочется ведь, – шепчет.

– После праздника! Если останутся силы… А сейчас ко мне вот-вот придет визажистка… – Стук в дверь прерывает наши нежности. – Я же говорила!

Празднование пятидесятилетия отца начинается ближе к закату – в тот самый час, когда дубайское небо становится персиковым, а золотые тени ложатся на сад, превращая всё вокруг в сказку. Музыканты настраивают инструменты, официанты разносят напитки, и дворцовый двор постепенно заполняется семьями… Всей нашей невозможной, огромной, разноязычной, шумной родней.

Фонтан подсвечен мягким светом, столы накрыты белыми скатертями с тонкой золотой вышивкой, на подносах – всевозможные закуски и любимые блюда отца.

Он выходит к гостям – в строгом национальном костюме, спокойный, собранный, красивый. Его улыбка едва заметна, но глаза… Вот они выдают его настроение. Он доволен. И немного тронут.

Я подхожу, чтобы поздравить отца, когда очередь к нему немого рассасывается. Он – большой ценитель искусства, так что, думаю, ему понравится купленный на аукционе пейзаж одного из отцов-основателей импрессионизма. Отец осторожно проводит пальцами по краю рамки, будто боится испортить. Поднимает взгляд на меня. И я впервые вижу в его глазах то чувство, которое всю жизнь сама искала.

– Мой самый лучший подарок, Эка, – произносит он тихо, – это ты.

Я моргаю. Несколько раз. Киваю. Обнимаю его неловко. Отец замечает и, как много лет назад в ресторане, мягко косится в сторону, будто давая мне время собраться.

Алишер подходит сзади, кладёт ладонь мне на плечо. Сури, выспавшаяся и радостная, бежит к нам с визгом: «Мама! Папа! Смотрите, сейчас будет салют!». Музыка становится громче. Темное небо вспыхивает огнями. Гости хлопают в ладоши. Я незаметно прижимаюсь к мужу, испытывая абсолютное счастье и гармонию с миром.