Текст книги "Если бы ты любил (СИ)"

Автор книги: Юлия Резник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 23

Эка

В мае погода в родных краях всегда невероятная! Это мой любимый месяц. Подставляю лицо мягким солнечным лучам. Летом становится слишком жарко, а сейчас так хорошо, что даже мое волнение сходит на нет, хотя мы уже подъезжаем к гостинице, в которой остановился отец. Естественно, это лучшая гостиница в городе. Когда-то я проходила мимо неё, глядя в стеклянные двери так, будто за ними был портал в другой мир. Теперь же эти двери распахиваются передо мной, словно иначе и быть не может.

Отец выходит навстречу. От него пахнет дорогим сандалом и чем-то ещё… Пустынным, сухим, терпким. Он идет, уверенно распрямив плечи. И все в его неспешной звериной грации настроено на то, чтобы подавлять.

– Ну, привет.

Ресторан на верхнем этаже – как коробочка с драгоценностями. Светлый мраморный пол, огромные окна, открывающие вид на ленту реки со скользящими по ней яхтами и прогулочными катерами. Я могу сколько угодно пялиться на эту завораживающую картинку, потому что отец предусмотрительно выбирает стол у окна.

– Здесь тихо, – произносит он и жестом приглашает меня сесть. – И свет красивый.

Улыбаюсь. Наверное, впервые вижу, как он улыбается мне в ответ. Приносят кристально чистую воду и толстое меню в кожаной папке. Я боюсь оставить на нем следы влажными от волнения пальцами.

– Расскажи что-нибудь о себе.

– Как? Разве ты не все выяснил? – иронизирую я, давая понять, что со мной лучше говорить откровенно.

– Все ты знаешь, – хмыкает отец. – Впрочем, я бы с удовольствием послушал твой рассказ. Это бы дало мне возможность увидеть ситуацию твоими глазами.

Ага. Спасибо, конечно. Но я не хочу… Это будет выглядеть слишком жалко.

– Лучше расскажи о себе. Ты обо мне хоть что-то знаешь, а я о тебе ничего, – предлагаю, подняв взгляд. А отец, напротив, отворачивается к окну, будто надеясь найти там ответы.

– Я палестинец, – говорит он мягко. – Родился в Рамалле. Когда я был мальчиком, к власти пришли откровенные террористы. Пришлось уехать. Долго скитались. Потом судьба привела меня в Эмираты. Там началась моя настоящая жизнь. Мои родители живут там же. Старики уже… Но голова у обоих ясная. Они строгие. Особенно отец. Ты бы ему понравилась, – говорит он словно между делом.

– Почему ты так думаешь?

– Ты сильная. В нашей семье это ценят.

Приносят закуску: хумус с тмином, теплые лепешки, запеченные баклажаны с гранатом. В каких местных ресторанах вообще подают такую еду? Я пробую и вдруг понимаю, что мне страшно нравится этот вкус. Генетика?

– У тебя есть дети кроме меня? – спрашиваю осторожно, даже боясь своего вопроса. Отец отпивает воду и кивает.

– Четверо сыновей.

Мой мозг зависает.

– То есть у меня есть четыре брата?

– Да. Ты старшая. Самому младшему семь. Остальные взрослые, учатся в Лондоне.

Почему-то эта довольно предсказуемая новость бьет меня кулаком под дых. Четыре брата. Четыре! И я старшая? Я, которая всегда была одна? От мысли, что у меня есть кто-то родной, близкий, тот, кто мог бы меня защищать, кто знал бы обо мне все, с кем я могла бы делиться своими секретами… мне вдруг становится невыносимо тесно в груди.

– Обалдеть, – шепчу я. – Они обо мне знают?

– Нет. Пока только моя жена в курсе, – качает головой отец. – Прежде чем что-то рассказывать им о тебе, я должен был убедиться, что в этом есть смысл. Вдруг ты бы не захотела меня знать?

Приносят горячее – нежная рыба, свежие травы, тонкий аромат лимона. Я ковыряю вилкой, едва притрагиваясь. Отец ест мало, больше смотрит.

– Ты злишься? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я и осекаюсь, ведь… Какого черта я должна скрывать свои чувства?! – Злюсь – это мягко сказано. У меня было довольно безрадостное детство. Иногда я чувствовала себя безумно одинокой…

Он кивает, как-то четко улавливая то, что я хотела бы до него донести. И принимает спокойно – мою злость, мою растерянность, меня целиком. Я отвожу глаза, и тут… Будто кто-то жмет на паузу. Распахиваются двери ресторана. И я узнаю заходящего в зал Алишера.

У меня звенит в ушах.

Отец медленно поворачивает голову. Замечает Байсарова. Приподнимает бровь и, видя мою реакцию, встает:

– Я сейчас все улажу.

– Нет! – кричу я чуть громче, чем следовало бы. Отец, как это ни странно, послушно возвращается за стол. Алишер быстрым шагом устремляется к нам.

У меня остывает рыба, а внутри стынет кровь и вспыхивает что-то такое, от чего руки начинают дрожать. И я не знаю – это страх? Надежда? Или очередная волна безумия, которую несут с собой оба этих мужчины?

– Я присяду? – Байсаров кивает отцу, потом переводит взгляд на меня. Голос уже не такой уверенный, как обычно. И не такой глубокий. Сорванный. Хриплый. Но он все же не изменяет себе. «Разрешите к вам присоединиться» прозвучало бы совсем не так, как его уверенное «Я присяду», в котором вопросительные интонации если и были, то я их не услышала.

Отец не отвечает сразу. Он медленно, почти лениво оглядывает Алишера сверху вниз, наверняка подмечая то же, что и я. Я даже успеваю запаниковать, решив, что он сейчас его выгонит. Или скажет то, что нельзя будет исправить. Поэтому спешу взять ситуацию в свои руки:

– Садись, – произношу, сглотнув.

Алишер едва заметно вздыхает. Присаживается напротив и вдруг заходится в приступе сухого, дерущего нутро кашля. По тому, как сотрясается его грудь, могу только догадываться, насколько же ему больно!

– И давно это? – спрашиваю я, не выдержав.

– Что?

– Ты болен!

– Да нет, пустяки… – пытается отмахнуться, но его снова прошибает кашель. Теперь сильнее. Он морщится, прикрывая рот ладонью.

Вот же гадость! На улице комфортные плюс двадцать три. Где он мог простудиться? А потом доходит, что во всем виновата я! Не нужно было обливать его водой из колонки. Мне становится так стыдно, что под ложечкой тянет. Подрываюсь, резко отодвигая стул, хватаю его за руку и понимаю, что она горячее кипятка!

– Боже, да у тебя температура под сорок. Чем ты думал, когда сюда шел? Тебе врача надо! Ты здесь остановился?

Алишер округляет глаза.

– Не ори. Башка трещит… Обойдусь без врача. Мне что, пять лет?

– Пять не пять, слушай, что говорю! – шиплю, подхватывая его под локоть. – В каком номере ты остановился?

Алишер выуживает ключ-карту из кармана и послушно протягивает мне, а сам на моего отца смотрит. Будто чувствует, что ступил на чужую территорию. Ха! С чего бы вдруг, интересно?

– Извини… – язык не поворачивается сказать «пап». – Видишь, ему совсем плохо. Я не могу его бросить в таком состоянии. Поужинаем в другой раз. И вообще… Не пропадай, да?

На мой бессвязный лепет отец ничего не отвечает. Только поднимается из-за стола и, бросив на него пару крупных купюр, указывает на выход взмахом руки.

– Я пойду с вами. Негоже молодой девушке оставаться наедине с мужчиной. Пусть и больным.

Прикусываю язык. Шлепаю за отцом к лифту, не осознавая, что продолжаю сжимать руку Алишера. Молчу какое-то время, но потом решаю всю же прояснить:

– У нас… в культуре… – выдыхаю я, – нормально заботиться о человеке, который болеет.

Отец медленно переводит взгляд с меня на Алишера.

– А в вашей? – уточняет он, немного сощурив шоколадного цвета глаза. Алишер хочет ответить, но ему не дает очередной приступ кашля.

– Пойдем, – решаю за всех.

Лифт быстро опускает нас на нужный этаж. Алишера начинает бить крупная дрожь. Пытаюсь уложить в голове, что он по моей вине болен, и все не могу. Мне вдруг становится плевать на гордость, обиды… на все на свете. Я хочу, чтобы ему стало легче – и все.

– Эка… – тихо произносит он.

– Молчи. Я слышала, при ангине лучше не болтать.

– Это не ангина.

– Ты хрипишь, как курильщик со стажем.

– Хрип идет из легких.

– Час от часу не легче, – ругаюсь я и, поскольку мне, наконец, удается дозвониться в скорую, резко командую: – Стихни!

Отец тихонько смеется. Без понятия, что его так смешит, но на всякий случай делаю «страшные глаза» и шикаю на него тоже.

Интересно, что он обо мне думает? Наверное, ему тоже нелегко приходится – увидеть дочь, в воспитании которой он не принимал никакого участия. Дочь, взращённую в совершенно иной среде. Дочь с иными представлениями о допустимом. Какой я ему кажусь? Слишком импульсивной? Резкой? Плохо воспитанной? Чересчур эмоциональной? Или даже вульгарной? Пытаюсь себя убедить, что мне плевать, но получается откровенно хреново. Недолюбленная малышка во мне очень хочет ему понравиться.

– Температура высокая, – бормочу я, оттесняя Алишера к постели. – Господи… Ты пылаешь.

Алишер хрипло усмехается:

– А кто в этом виноват?

– Прости, – покаянно шепчу я, в сто пятый раз уже прокляв злосчастный шланг, оказавшийся в моих руках так не вовремя.

– Горячая штучка, – продолжает Байсаров, и я понимаю, что он имел в виду вовсе не мое нападение.

Отец издает невнятный звук. Я резко оборачиваюсь, лепеча что-то вроде:

– Он не в себе. Не обращай внимания.

А тому как будто бы на меня пофиг. У них с Алишером какой-то свой диалог. Обмен взглядами.

Дурдом! Может, это заразное? И я тоже брежу? Очень похоже. Отворачиваюсь от обоих, чтобы чем-то занять руки. Наливаю воды в чайник, нахожу чайный пакетик. Говорят, когда болеешь, нужно побольше пить…

Только Алишер ополовинивает чашку, как приезжает скорая. Я стою рядом с кроватью, пока врач проводит осмотр и «слушает» легкие. Алишер безропотно позволяет себя осматривать. Мне отчаянно хочется сделать что-нибудь глупое: погладить его по виску, накрыть пледом, прислониться лбом к плечу… Злость, обида на него исчезают, переплавляясь в жаре, исходящем от его тела.

Я сжимаю пальцы так, что ногти впиваются в ладони.

– Пневмонии нет, – резюмирует врач. – Но бронхи воспалены сильно. Вам нужны покой, ингаляции, жаропонижающее. И никакой активности ближайшую пару дней.

Алишер морщится, но кивает.

– За вами есть кому присмотреть?

– Да! – киваю я. Отец опять недовольно крякает. Но что уж… Выбирая между тем, чтобы ему понравиться, и здоровьем гада-Байсарова, я отдам предпочтение последнему.

Врач уходит. Отец закрывает за ним дверь. Мы погружаемся в тишину, которую нарушает только едва слышный гул кондиционера.

– Я останусь с ним, – говорю я. Отец поднимает бровь.

– Это неприлично.

– Совершенно верно, – неожиданно становится на сторону моего отца Алишер. – Тем более что мне уже лучше. Кажется, эти пилюли действуют…

– Лучше? – кладу ладонь на его влажный от испарины лоб. Он, конечно, улыбается, но глаза у него мутные от жара.

– Намного. Иди с отцом. Я лягу, посплю, и всё пройдет.

– Ладно, но ты, если что, звони, хорошо? У тебя же здесь никого нет… – лепечу, чтобы он не думал, что я вот так все простила. Даже если это и впрямь произошло, пусть помучится.

– Обязательно. Буду держать тебя в курсе.

В общем, номер Алишера мы покидаем вместе с отцом, проводим ещё какое-то время в общении. Он показывает мне разбитый вокруг гостиницы парк, говорит о семье, о будущем, о том, как всё может измениться. Я слушаю, но половина меня остается там, с Байсаровым.

Побродив так еще с час, мы расходимся, договорившись встретиться завтра. Я сажусь в такси бизнес-класса, на вызове которого настоял отец, и даже проезжаю несколько улиц, прежде чем мои нервы сдают:

– Стойте! – кричу. – Вы можете отвезти меня обратно?

– Конечно. Вы что-то забыли?

– Да нет же! Просто мне нужно в гостиницу.

На дорогу уходит пара минут. Поднимаюсь по лестнице, чтобы не привлекать лишнего внимания. Оглядываюсь по сторонам, не желая нарваться на отца. Сердце стучит так, что кажется, его слышно на весь этаж. Прикладываю карту к замку, наконец, понимая, зачем я ее прихватила. Зелёный огонёк мигает. Дверь бесшумно открывается.

В номере царит полумрак. Шторы сомкнуты. Алишер лежит на боку, накрывшись с головой одеялом. В комнате жарко – он выключил кондиционер.

Вздыхаю. Все же хорошо, что я вернулась. Первым делом включаю кондиционер. И стягиваю с него одеяло.

– Эй! Ты чего?

– Нельзя укрываться, так только нагнетается жар.

– Точно? Или ты решила еще немного меня помучить? – капризничает Байсаров.

Я улыбаюсь. Все же больной мужчина – это что-то. Но ничего. Я с ним справлюсь.

Глава 24

Эка

Чемодан стоит раскрытый посреди комнаты, вокруг куча вещей. Но почему-то кажется, что мне вообще нечего с собой взять. Беру платье – слишком нарядное. Откладываю в сторону. Беру другое. То как будто бы проще, но вряд ли оно подойдет для встречи с четырьмя братьями, которые до недавнего времени вообще не подозревали о моём существовании. Господи, а если я им не понравлюсь?!

Телефон начинает вибрировать. Я машинально принимаю вызов.

– Да, мам? У тебя что-то срочное?

– А я могу тебе звонить, только если умираю?

Как я и думала, мать недолго посыпала голову пеплом. Она неисправима.

– Мне сейчас не очень удобно говорить. Если что-то срочное…

– Это правда?

– Что именно?

– Что ты уезжаешь… к этому…

Тяжело вздохнув, откидываюсь спиной на стену. Забрасываю в пасть чемодана трусы – их-то точно никто не увидит, так что можно не устраивать им кастинг.

– К отцу. Да. Я еду. Он пригласил меня в гости. Хочет познакомить с семьей.

Мать фыркает.

– У тебя одна семья! Этому гаду до тебя двадцать три года не было дела.

– Интересно, почему? – злюсь я.

– Так, ладно… – шмыгает носом мать, – я звоню не для того, чтобы ссориться.

– А для чего?

– Ты должна поговорить с Жоркой.

– О чем?

– О нас! Он… Он стал таким холодным! Ты не представляешь, Эка… Он на меня так смотрит… будто я… я… А все из-за скандала, что ты устроила.

– То есть ты обманывала меня всю жизнь, ты испортила мне детство, а я еще и виновата?

– Да я же пять раз тебе объяснила, что меня обманули! Я такая же жертва! – взрывается неожиданно мать. – И что толку сейчас это вспоминать? Прошлое все равно невозможно исправить, а если Жорка подаст на развод… Господи, мне сорок два! Куда я пойду?!

Вот так всегда. Главное, что там у нее, на других ей плевать. Так всегда было и будет. Горбатого могила исправит.

Я закрываю чемодан, нажимаю пальцами по краю молнии, чтобы она не заедала.

– Мне кажется, ты драматизируешь. Понятно, дядя Жора разочарован, но…

– Ты должна приехать к нам и убедить его, что не держишь на меня зла.

– Я тебе ничего не должна, мама. Сама разбирайся со своей личной жизнью. Помнишь, как ты говорила? Что сама знаешь, как лучше… Тебе и карты в руки. А у меня самолет.

– Вы только посмотрите на нее! Ты что, звезду поймала? Думаешь, раз отец приехал, то ты реально ему нужна? Ха! Да у них там свои порядки. Тебя не примут, это ты понимаешь?! Не рано ли ты от матери отворачиваешься?

– Я не отворачиваюсь. Я говорю лишь о том, что не буду тебя выгораживать. Все. Пока.

Откидываю телефон, встряхиваю головой, сбрасывая с себя негатив. Немного колотит. Хорошее настроение испаряется. Равно как и уверенность в себе, которую я с таким трудом обрела.

Сижу, кусаю губы, готовая отказаться от своих планов, когда звонит телефон.

– Привет. Ну, что ты, готова?

От голоса Алишера теплеет в груди. Я его не простила. Ну, то есть официально. Хотя и он, и я понимаем, что это только вопрос времени.

– Нет! – всхлипываю я.

– Эй! Ты чего? Я сейчас… Открой-ка двери.

И хрен его знает, что на меня находит. Возможно, я просто себя жалею, потому что мне ужасно страшно. Когда Алишер заходит, я рыдаю уже белугой.

– Ну, что случилось? – недоумевает он, затаскивая меня чуть ли не силой к себе на колени.

– А если меня не приму-у-у-ут? – шепотом делюсь своим самым главным страхом, который разговор с матерью лишь распалил.

– Значит, они совсем чокнутые. Как можно тебя не принять? Если бы ты была моей сестрой…

– Не дай бог!

– Точно. Хреново бы нам пришлось, – оскаливается гад в своей фирменной улыбочке.

– Извращуга! – смеюсь сквозь слезы я.

– Так вот, ты бы мне сто процентов понравилась.

– Правда? – наивно переспрашиваю. – А почему?

– Потому что ты красивая…

– Алло! Это мои братья! Какое им дело, даже если бы я была страшна как смертный грех?

– Ну, не скажи. Приятная внешность всегда к себе располагает. Да и потом… Ты же не дала мне закончить! А я хотел заметить, что ты веселая, смелая, бойкая на язык…

– Сомневаюсь, что арабы именно эти качества ценят в женщинах.

– Ценят-ценят. Еще как… Ну что, я тебя убедил? Давай, вставай. Надо ехать. А если кто-то хоть глянет на тебя как-то не так…

– Стоп, Алишер! Даже не думай. Еще не хватало в чужой стране нажить себе неприятности.

– Я просто хочу, чтобы ты знала – я рядом, и никому тебя в обиду не дам.

– Спасибо, – растроганно шепчу я.

– Я серьезно, Эка, если ты почувствуешь хоть малейший дискомфорт в их доме – сразу говори. Я заберу тебя.

– И долго ты планируешь сидеть в Эмиратах?

– Столько, сколько потребуется.

– А твой отец… Ну…. Он не против, что ты вот так сорвался не пойми куда, забросив работу?

– Нет, все нормально. Он понимает, что сейчас для меня важнее личное.

Даже знать не хочу, какие обсуждения идут внутри семьи Байсаровых на мой счет. Стараясь держаться подальше от этой темы, я в принципе не думаю о будущем – настолько все сейчас шатко.

Вот уже неделю, с тех пор, как мы вернулись в столицу, я живу как будто в параллельной реальности. Хотя все вроде бы гладко. Я даже вернулась в свой отдел, где ничего не поменялось за время моего отпуска, за исключением того, что из компании выперли человека, который меня в нее и привел. Да, Шульц не получил срока, которым меня пугал Алишер. Но на его карьере поставили жирный крест. Теперь от немцев у нас другой представитель – куда более строгий и менее улыбчивый, чем Ноа. Но как раз это меня полностью устраивает.

А вот с Алишером… Всё слишком сложно. Я ухаживала за ним все пять дней, что он болел. Иногда мы даже целовались. Но когда дело доходило до чего-то большего, внутри срабатывал некий ступор. Я его тормозила, он со вздохом убирал руки… И все.

Тряхнув головой, отбрасываю мысли о прошлом.

– У меня совсем нет подходящей одежды. Я точно опозорюсь.

– Просто будь собой, и они влюбятся в тебя безоглядно.

Я встаю, подтягиваю злосчастный чемодан и прикусываю губу, чтобы не спросить: «А ты?! Ты правда в меня влюблен?». Почему-то он так редко это говорит! Может, потому что я его постоянно отталкиваю? Но разве есть моя вина в том, что из наших отношений ушло доверие? Так нелегко забыть, как он меня поимел, думая, что я предательница! Так нелегко смириться с тем, что он применил против меня оружие, которое я сама ему и дала, доверившись.

Отец настоял, чтобы я прилетела к нему бизнес-джетом. Видите ли, так он проявлял уважение. Алишеру на таких самолетах летать не привыкать. А я второй раз лечу, будто королева, и потому верчу головой по сторонам и дико смущаюсь, когда передо мной начинает расшаркиваться стюардесса. Но когда она переключает свое внимание на Байсарова, я уверенно беру его за руку, и лишь потом по смеху, сорвавшемуся с его губ, понимаю, каким собственничеством повеяло от этого жеста. Бью его в лоб, чтобы сильно не задирал нос, когда стюардесса уходит, но Алишер только сильней заходится. В целом можно сказать, что полет проходит отлично.

Аэропорт Дубая просто огромный! Но к счастью, за нами прям на полосу приезжает отдельный трансфер. К моему бесконечному удивлению, встречает нас лично… папа. Открыв рот, пялюсь на его традиционные одежды, в которых вижу его впервые. Он стоит немного в стороне от автомобиля, сложив руки за спиной. Взгляд его абсолютно непроницаем, но я отмечаю, как едва заметно смягчается линия его плеч, когда он замечает меня.

Папа делает шаг ко мне, целует в макушку – быстро, буднично, как будто делает это всю жизнь, и говорит:

– Добро пожаловать. Ехать нам недолго. Прошу, садитесь.

Алишер открывает было приложение, чтобы вызвать себе такси до отеля, но отец спокойным голосом, в котором не слышно ни давления, ни доброжелательности – один лишь факт, говорит:

– Зачем тебе гостиница? Поезжай с нами. Ты гость в моем доме.

Мы с Алишером переглядываемся. Я не могу сдержать радости, потому что мне как воздух нужна его поддержка, и если он будет рядом – это же супер! Байсаров благодарно кивает в ответ на такое гостеприимство. Но едва он делает шаг к нашему автомобилю, отец добавляет, чеканя каждое слово:

– Надеюсь, ты понимаешь, что жить ты будешь на мужской половине. Женские покои закрыты для всех мужчин, кроме членов семьи.

– Конечно.

– И ты чтобы не бегала к нему, как тогда в отеле.

– Ты знал! – ахаю я, заливаясь краской смущения. И от осознания этого на второй план отходят волнения по поводу упомянутых им половин… Мужская… Женская… Я думала, такие вещи остались в сериалах и исторических романах, а тут реальность.

Отец в ответ на мою небольшую истерику вздергивает бровь.

– Ничеготакогонебыло! – выпаливаю я скороговоркой. – Он болел!

– Конечно.

Что означает этот ответ? В нем нет осуждения, а как будто есть! Мы едем по трассе, вдоль спекшихся грязно-желтых песков, постепенно отступающих перед городскими кварталами. Я чувствую взгляд Алишера, который до этого всю дорогу обсуждал бизнес с моим отцом. И как будто не замечал, что мне с каждым метром все страшнее и страшнее.

– Все будет хорошо, – шепчут его губы.

Да, точно. В конце концов, я всегда могу покинуть дом, если мне в нем будут не рады. И как же хорошо, что рядом Алишер! Байсаров, конечно, гад, но почему-то не верится, что он позволит меня обидеть. Звоню деду, чтобы сообщить, что со мной все в порядке. И тот тоже обещает примчаться, если с мой головы…

– Дед, ну ты чего? Он же мой отец… Все хорошо, – успокаиваю старика.

Дорога сворачивает с трассы, и я впервые вижу дом моего отца – хотя слово «дом» тут звучит смешно. Это целый дворцовый комплекс. Высокие стены цвета выжженного песка, деревянные резные ворота, охрана в белых формах. Внутри – иной мир. Тени от пальм ложатся на гладкие дорожки, фонтан в центре двора тихо журчит, будто заговаривая мои вставшие на дыбы нервы.

У входа стоит женщина. Невысокая, очень худенькая, с тонкими запястьями. Лицо открытое, нежное, но взгляд скользит по мне весьма настороженно. На ней длинное платье молочного цвета и лёгкая накидка, закрывающая волосы.

Это жена моего отца? Невольно я выпрямляю спину.

– Добро пожаловать, – тихо говорит она по-английски. Голос ее звучит… сдержанно. Наверное, это правильно слово. Как будто ей велели быть вежливой – и она вежлива. Но никакого восторга или тепла я не чувствую. Что, впрочем, ничуть меня не удивляет. Странно, если бы она повела себя как-то иначе. Она мне никто, я ей тоже.

Из виднеющейся в открытую дверь анфилады выходит один темноволосый мужчина, потом второй… Третий. Четвёртый. Словно им кто-то дал отмашку. И все они такие… разные и одинаковые одновременно. Черноглазые, спортивные, уверенные. Один высокий, с улыбкой до ушей. Второй – серьёзный, как преподаватель. Третий – напоминает мне актёра из турецких сериалов. Четвёртый – еще совсем ребенок, и именно он первый бросается ко мне, будто нашёл потерянную игрушку.

– Привет, сестра! – тараторит он, сияя глазами. – А ты кто?

– Я? Ну-у-у… Жених?

– Мы просто встречаемся, – расставляю точки над и, не желая притворяться той, кем не являюсь. В конце концов, я выросла в европейской культуре. И у нас нормально просто встречаться!

– Пройдемте в дом.

Мы переходим в гостиную. Светлую, огромную. Витражные окна выходят в сад, где растут раскидистые акации. Пол выложен белым мрамором, под ногами расстелены ковры ручной работы. Подают чай со сладостями. Завязывается разговор. С удивлением понимаю, что Алишер отлично вписывается в эту мужскую компанию. Расслабленный, уверенный, совершенно органичный. А я сижу и смотрю на них, поражённая до глубины души, и все больше загоняюсь тем, что абсолютно чужая.

Во время разговора выясняется, что они учились в одном колледже. Один из братьев поступил в тот в год, когда Алишер как раз выпустился. Второй учился на подготовительном отделении, где преподавали те же наставники. Они говорят про кампус, учителей, вспоминают какой-то смешной инцидент со спортзалом, местную пиццерию, облюбованную студентами…

– А ты, Эка, где получала образование?

– А местном университете, – с улыбкой отвечаю я Захре. – Факультет международных отношений.

– Это хорошо. Когда я взрослела, женское образование еще было в диковинку. Так что я образовываюсь сама, как могу.

– Эка, а ты в первый раз в Дубае? – едва не перебил нас Карим – мой самый старший младший брат.

– Да-а-а.

– Супер. Как насчет небольшой экскурсии?