Текст книги "Если бы ты любил (СИ)"

Автор книги: Юлия Резник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 19

Эка

Я все сильней утверждаюсь в мысли, что влюбленным нужно давать больничный. Хотя бы на период острой фазы, но все же давать. Как сосредоточиться на рабочих моментах, когда после вчерашнего вечера тело до сих пор в сладкой истоме? Я будто выпила литр дедовой вишневой настойки – абсолютно пьяная. Стоит закрыть глаза – и опять чувствую горячие руки Алишера, его голос у самого уха, его… Ага, это лучше не вспоминать, я же на работе!

Кстати, о деде. Я ведь так и не решила – приеду ли к нему или нет. Мать с отчимом уже собирают вещи, а я… Эх! Сажусь за компьютер, открываю таблицы. Но толку? Я как баран на новые ворота смотрю на экран, не в силах вспомнить, на каком ID остановилась. Улыбаюсь, будто блаженная.

«Эка, соберись, в первую очередь ты взрослая женщина, отличный профессионал, а не влюблённая без памяти клуша», – шепчу себе. Помогает ровно на пять секунд. Пока не приходит письмо. Точнее, уведомление о том, что с моего рабочего профиля был выполнен запрос к тестовой ветке. Бред какой-то! Я моргаю. Открываю журнал действий. Ледяная волна пробегает вдоль позвоночника. Когда это случилось? В десять? В одиннадцать вечера? Я в это время… Я занималась совсем другими вещами, никакого компьютера рядом не было и в помине.

Горло пересыхает.

Это похоже как на попытку выгрузить какой-то фрагмент данных, так и на банальный глюк. Или Ноа что-то тестировал, забыв перелогиниться? Вариантов на самом деле масса.

Я невольно оглядываюсь.

Шульц сидит у себя, погруженный в работу. Мне неловко его отвлекать. Если честно, я бы вообще предпочла свести наше взаимодействие к минимуму, но я не могу оставить эту странную ситуацию без внимания.

– Ноа? Можно тебя на секунду?

– Да, конечно.

– Ты вчера работал в тестовой ветке? Может, случайно зашел через мой профиль?

Он на секунду поднимает глаза и недоуменно моргает.

– Эка, если бы я пользовался твоим профилем, ты бы об этом знала.

И улыбается открытой, я бы даже сказала, снисходительной улыбкой. Ну… Собственно, я его понимаю. Мой вопрос звучит довольно странно. Зачем бы он стал это делать? Но как еще объяснить этот лаг – не знаю. Может, спросить у Алишера, что это могло бы быть? Он наверняка что-нибудь подскажет.

– Да, точно, – мямлю я, виновато пожав плечами.

– Что-то случилось? – уточняет Ноа, пристально вглядываясь в мое лицо. От необходимости объяснять меня отвлекает треньканье телефона. Я бросаю взгляд на экран.

Алишер:

«Ты не забыла, что вечером у нас с тобой светский раут?»

Такое забудешь! Да у меня ноги подкашиваются, стоит вспомнить, куда мы с ним собрались. Там же наверняка будут сливки общества и всякая богема. Как я впишусь в эту компанию? Найду ли общий язык с братом Алишера? Мне бы хотелось, потому что из его рассказов я знаю, насколько они близки.

– Нужно ответить, – взмахнув зажатым в руке телефоном, выхожу из кабинета Шульца.

«Не забыла. И официально заявляю, что это жестоко – дать мне меньше часа на сборы».

«Время показа назначал не я. Но можешь высказать свои претензии Адилю – я не против».

С губ срывается испуганный смешок. Ох уж шутник! Интересно, он реально думает, что я начну наше знакомство с претензий? Ха-ха. Откладываю телефон и падаю в кресло. И все же, что это за фигня? Выглядит подозрительно. Или зря я себя накручиваю?

«Заеду за тобой в семь тридцать. У консьержа тебя будет ждать сюрприз. Не забудь забрать».

Я хихикаю. И все тревоги разлетаются прахом. Плевать на лаги. Плевать на глюк. Плевать на то, что сейчас внутри что-то еле заметно зудит, как предупреждение. Сегодня гораздо важнее мы. Я и он. И любовь, от которой перехватывает дыхание.

В остальном рабочий день проходит без эксцессов. В коротких перерывах пытаюсь выведать у Алишера, что за сюрприз он мне приготовил, но он не колется. Домой еду, подпрыгивая от нетерпения. От метро едва ли не бегу.

– Добрый день, Анна Сергеевна, мне тут кое-что оставили.

– Какая квартира? – строго смотрит поверх очков консьержка.

– Сто восьмая, – растерянно бормочу я.

– Вот, возьми в углу. И на будущее имейте в виду, у меня здесь не склад! Заказывайте доставку ко времени, когда сами дома.

Даже грубость бабульки не портит моего хорошего настроения. Пакет, который меня ждет, просто огромный!

– Конечно. Извините…

Любопытство заставляет меня начать распаковку еще в лифте. В квартиру вваливаюсь, изрядно зарывшись в упаковочную бумагу. Изумительного качества трикотаж и шелк… Отбрасываю крышку. Так и есть. Алишер презентовал мне комплект белья и закрытое полностью платье, которое выглядит даже скромно, но ровно до тех пор, пока я не помещаю в него свои роскошные формы.

– Ух ты! – закусив губу, с восторгом кручусь перед зеркалом. Это действительно я! Как красиво. И что главное, невычурно. Вряд ли кто скажет, что я как-то особенно готовилась, желая произвести впечатление.

Примерка отнимает больше времени, чем я рассчитывала. Стаскиваю платье и на всех парах несусь в душ. Мою голову и торопливо сушу волосы. На макияж совершенно не остается времени. Но для таких случаев у женщин существует настоящая палочка-выручалочка – красная помада. Стоит ей накрасить губы – и все. Вечерний образ готов.

Справившись, бросаю панический взгляд на часы. К счастью, Алишер немного опаздывает. Уже гораздо спокойнее провожу щеточкой по бровям и прохожусь, где надо, бронзером. Проходит еще пятнадцать минут. Мы уже конкретно опаздываем. Я как раз раздумываю, а не позвонить ли мне Алишеру, когда раздается долгожданный звонок в дверь.

Я открываю, широко-широко улыбаясь, но улыбка меркнет, когда я замечаю, что он не переоделся.

– Ой, а ты чего, так и не попал домой?

Алишер окидывает себя странным взглядом.

– Да… Не попал. Задержался на работе.

Он говорит, а сам глядит на меня с такой пристальностью, что мне становится не по себе.

– Тогда пойдем? Вот-вот уже все начнется. Думаю, твой брат простит, что ты придешь в помятом костюме.

– Да-а-а. Слушай, Эка, а тебя как вообще… все устраивает?

– В каком смысле?

– В прямом. Тебе всего хватает? Или я мало в тебя вкладываюсь?

Хлопаю глазами, не очень понимая, с какого перепугу он решил прибегнуть к таким формулировкам. С чего вдруг решил, что я жду, что он будет вкладываться? Только потому, что я радовалась, принимая его подарки?

– Более чем, – стараясь себя не накручивать, улыбаюсь я. – Но мне бы было достаточно, – пожевав губу, я все же несколько взволнованно замечаю, – твоей любви.

– Любви, – повторяет Алишер странным голосом, будто пробуя это слово на вкус. – А ты сама… Ты сама меня любишь?

– Очень, – сиплю я, ныряя в его объятья. Какие-то не такие. Жесткие… И совсем непривычные.

Я в туфлях на высокой шпильке, и потому мы почти одного с ним роста. Взволнованная его поведением, встаю на носочки и трогаю плотно сжатые губы Алишера своими. И он тут же сметает меня ураганом. Набрасывается, как оголодавший. Задирает подол дорогущего платья. Толкает к тумбочке. Я только успеваю это отмечать короткими вспышками стоп-кадров. Как он раздвигает мои бедра. Как одну ногу кладет на плечо и, пользуясь тем, что я в чулках, сдвигает трусы в бок и врывается в меня одним длинным резким толчком. Как с тумбочки падают ключи, сумка и флакончик духов. Как я впиваюсь в его шею ногтями, а зубами вгрызаюсь в плечо, метя его точно так же, как он меня метит. Как мы стонем. Хрипим, отдаваясь внезапно охватившему нас безумию. Как я заканчиваю. И тут же кончает он.

От эмоций ведет и потряхивает. Это хорошо. Это сладко. Это… как-то неправильно. И я без понятия, что меня заставляет так думать, ведь порой страсть настигала нас в гораздо более смущающих обстоятельствах. Мы оба молоды и не всегда можем контролировать вспышки похоти, застигающие нас в самые неожиданные моменты.

– Значит, любишь, – толкается во мне, разгоняя жидкий огонь.

– Да… Очень, – обнимаю ладонями его скулы и целую-целую-целую в какой-то странной агонии. Будто боюсь, что больше такой возможности у меня не будет.

– И е*у я тебя вроде неплохо, а, Эка? Качественно.

– Да-а-а…

Послушно киваю, зная, что порой его заводят похабные разговорчики.

– Так какого же черта, Эка, ты сливаешь инфу? Чего тебе не хватает? Бабок?!

Алишер отталкивает мои руки так резко, что, не удержавшись, я бьюсь затылком о стену. И я не знаю, что меня потрясает больше – его обвинения или этот удар. От которого у меня из глаз сыплются искры.

– Что молчишь? Скажи что-нибудь!

– Что? – сиплю я, вообще не понимая, что происходит.

– Придумай! Например, что тебя заставили… Ну?! Скажи! Меня заставили, Алишер, я, сука, не виновата!

Он бьет в стену кулаком. На его перекошенное лицо страшно смотреть.

– Я ничего не понимаю…

– Что, правда? Значит, сливая данные, ты даже не понимала, что делаешь? – рявкает он, и от его голоса меня пробивает мелкий озноб.

– Какие данные?.. – шепчу, не узнавая свой голос.

Алишер смотрит так, как будто видит меня впервые. Одергивает одежду и резкими, какими-то обрывочными фразами рассказывает о том, как они с СБ ловили меня на шпионаже.

А я и слышу его. И не слышу. То есть как это… То есть он был со мной и все время в чем-то подозревал? Этот момент для меня так важен, что я, прервав поток его обвинений, хрипло уточняю…

– А ты думала, мне от похоти отшибло мозги?! Знаешь, сколько лет тебе светит, если я дам ход делу?

– Я ничего не делала. Уверена, это можно как-то проверить, – шепчу я. – В конце концов, под моим логином мог зайти тот же Ноа. У которого, как ты знаешь, есть все причины, чтобы меня подставить.

– Думаешь, я его не проверил?!

– Думаю, мне уже все равно. Пожалуйста, уходи…

– Мы не договорили!

– Разве ты сказал еще не все, что хотел? Или у тебя остались еще какие-то обвинения?

Я слизываю с губ непонятно откуда взявшиеся слезы, ощущая, как тело начинает содрогаться от охватившей меня колкой дрожи.

Наши взгляды встречаются.

– Эка… – в глазах Алишера мелькает сомнение.

– Уйди, – всхлипываю я. – Пошел вон отсюда!

Я выталкиваю его за дверь с непонятно откуда взявшейся силой. Закрываюсь на замок и, заткнув рот ладонью, чтобы не завыть в голос, сползаю на пол. Ужасно… Просто чудовищно. У меня болит душа, от рыданий рвутся в клочья легкие. Все было так хорошо, так почему вдруг стало так плохо? За что-о-о?!

Мне становится мало воздуха. Стены квартиры давят, я накидываю пальто и в чем была бегу прочь из дома. Не помня себя, нарезаю круги вокруг квартала. Отдаляясь и приближаясь, и снова увеличивая расстояние. И только когда ноги начинают гудеть, без сил возвращаюсь домой. Сажусь на скамейку. Сунув руки в карманы, опускаю взгляд к носам безнадёжно испорченных туфель. Видок у меня еще тот.

– Извини, ты не против, если я присяду? – раздается вдруг голос с довольно сильным акцентом.

– Против, – хриплю я содранным от слез горлом. – Мне не нужна компания.

– А по-моему, нужна, и очень. Поделишься своей бедой? Возможно, я смог бы помочь.

– Вы адвокат?

– Нет.

– Тогда, может, у вас есть связи в прокуратуре? Видите ли, только что мой парень и босс по совместительству обвинил меня в промышленном шпионаже.

Я говорю резко, язвительно, вымещая на постороннем, ни в чем не виноватом иностранце боль, которую мне причинил Алишер. А еще злость. Дикую… Раздирающую что-то светлое во мне на части.

Лицо мужика, явно не ожидавшего такой исповеди, надо видеть! Со смешком прячу нос в воротнике. Есть слабая надежда, что он не разобрал моих слов. А если разобрал – вообще пофиг. Мы с ним никогда больше не встретимся!

– Я так понимаю, повода для этого не было?

– Как сказать. Он считает, что был. Но это неправда.

– Если так, то не расстраивайся. Не плачь, да? Все наладится. Я тебе обещаю.

– Вы? А, ну раз так, то конечно, – замечаю с насмешкой.

– Зря ты так. Я слов на ветер не бросаю. Никто не имеет права обижать мою дочь. Даже если она меня знать не хочет.

Глава 20

Эка

Родная станица встречает меня так, как умеет только она: теплым ветром, пахнущим тиной, прошлогодней травой и широкой, разлившейся до горизонта рекой. Мы с дедом сидим в лодке, привязанной к коряге в стороне от основного русла. Тут рукав поменьше, вода тише, и велик шанс, что рыба прячется именно здесь. По краям чернеют затопленные кусты, торчат из воды кривые ветки, в камышах крякают утки. Где-то дальше, на лимане, орут чайки и хлопают крыльями бакланы, опускаясь на гладкую, как стекло, воду.

Как загипнотизированная, смотрю на свой красно-белый, с дурацким пером наверху поплавок. Вода лениво поднимает его, опускает, прячет тонкую белую палочку в прозрачных волнах. Дед недовольно пыхтит – клева сегодня нет. А мне все равно. Мне вообще не рыба нужна – мне нужны эта тишина и родной человек рядом. Все это дает надежду, что моя жизнь не схлопнулась, а просто откатилась к началу...

Слева тянется сплошная стена камыша. Между стеблями пробегают солнечные зайчики, где-то всплескивает что-то крупное – то ли щука гоняет малька, то ли бобёр хозяйничает. Над головой низко, почти касаясь воды, пролетают две цапли. Дед ворчит – вот, мол, кто отбирает у честного человека его плотву…

– Свиристелка, ты на поплавок-то смотри, а не ворон считай, – бурчит он, перекидывая кашу из ладони в ладонь и аккуратно слепляя новый шарик прикормки. – Вон как его болтает.

– Это волна, – возражаю я, осторожно упираю локти в бортик лодки и немного меняю позу. Не особо помогает, если честно. От долго сиденья на жесткой скамье все тело неприятно затекло.

– Не ерзай.

Да, это я зря. Затаиваюсь, поплавок дергается, разгоняя круги на воде. И меня будто телепортирует в тот кошмарный и одновременно с тем странный день.

«Никто не имеет права обижать мою дочь».

Наверное, этот момент я буду помнить до конца жизни. И не потому, что это прозвучало как в дешевом сериале. А потому что сказанное произвело на меня эффект брошенной прям в лицо свето-шумовой гранаты. Я даже не сразу поняла смысл слов – мало ли, человек – иностранец. Он же явно хотел сказать что-то другое. Правда?

«Какую еще дочь?» – пролепетала я, и только потом до меня дошло, кого он имел в виду.

Меня накрывает заново. И вот я опять стою перед ним, опухшая от слез. А он, словно бы растерявшись, раз за разом повторяет:

– Ну, все, все, Эка… Ты чего? Дай-ка ключи… Какой этаж?

К тому моменту, как мы поднялись ко мне, истерика несколько успокоилась. Квартира встретила нас тишиной. Отец (господи-ты-боже-мой!) огляделся. Что-то в его взгляде показалось мне странным. Впрочем, странным в тот момент мне казалось в принципе все. И еще… нереальным.

Я поставила чайник, не зная, о чем говорить дальше. На самом деле у нас ведь совершенно не было общих тем. Ну, что он обо мне знает?! С чего начинать рассказ? С первых детских воспоминаний? Они не очень веселые. Мне вообще казалось, что в моей жизни больше не будет радости. Никогда.

От этой мысли я начала реветь так, что свело горло. Мне было жаль себя, жаль мои глупые мечты и растоптанные чувства. Мне было и страшно, и стыдно, и обидно – все сразу. И почти все равно, что я вот так, абсолютно, блин, по-дурацки вела себя на глазах у совершенно чужого мне человека.

– Ну, все-все, достаточно, – он присел рядом со мной. – Скажи только, как я могу помочь твоему горю? Чего ты хочешь?

Я всхлипнула, утирая нос тыльной стороной ладони.

– Домой. Я хочу домой. В станицу. Прямо сейчас.

В принципе, я сказала это просто так… Совершенно не рассчитывая на то, что этот странный человек, мой отец, исполнит мое желание. Это казалось мне совершенно, блин, нереальным. Но, как выяснилось, не для моего отца.

– Хорошо. Тогда собери самое нужное. Мне нужно сделать звонок.

– Вы серьезно, что ли? – икнула я.

– Ты же этого хочешь, – развел он руками.

– Да, но… Как же моя работа?

– Об этом не волнуйся. Я все улажу.

И все закрутилось с такой скоростью, что дальнейшие события понеслись вперед как в ускоренной перемотке. Отец вышел в коридор, набрал чей-то номер, переходя на прекраснейший английский. А я как дура застыла с отвисшей челюстью, в попытке как-то осмыслить, что этот уверенный властный голос мне не чудится.

Через двадцать минут, которые мы провели в разных комнатах, пока я собирала чемодан, отец сообщил из-за чуть прикрытой двери:

– Все готово. Можем ехать.

Я ожидала чего угодно. Но не того, что шикарный автомобиль отца привезет нас прямиком в аэропорт, где меня будет ждать собственный бизнес-джет.

«Подсекай!» – громовой голос деда возвращает меня в лодку. Я вздрагиваю, едва не выронив удочку. Поплавок камнем уходит под воду.

– Да ё-моё, – дергаю удочку вверх. Поздно. Пусто.

Дед покачивает головой, но его голос звучит добродушно:

– Все утро ты в облаках витаешь.

– Да просто спать хочется, мы же в такую рань подхватились, дед…

– И правильно сделали! Жаль, Жорик решил дождаться, когда Лариска проснется. Какой днем клев?!

– Да его и утром нет. Всего-то две плотвички поймали.

Мелюзгу, которую мы с дедом сразу же выпускаем, я не считаю.

– Тьфу! Ты права. Не будет уже толку, давай возвращаться…

Сворачиваемся. Солнце поднимается выше, вовсю припекая в спину. Вода светлеет, на волнах разливается золото. Лодка лениво скользит пузом по широким водным просторам. Мы выходим из тихого рукава в более открытое место: тут течением подмывает глинистый берег, обнажая, как коржи торта, слои земли. В мокрой глине блестят корни и ракушки, вверху, на самом краю, растет прошлогодний камыш, за которым при желании уже можно разглядеть крыши домов, а слева лиманы тянутся. Тростник стоит высоким частоколом, в просветах видны зеркальные плёсы. Над ними низко кружат чайки, что-то высматривая, и время от времени падают в воду белыми камнями. По бревну, выброшенному на мель, чинно шагает бекас. Я свешиваюсь с борта, окунаю руку в студеную воду и думаю о том, как же круто может поменяться человеческая жизнь! Еще вчера я сидела в своём офисе, ковырялась в таблицах и думала о свидании. А сегодня – река, удочки, дед, соленый ветер… И отец, о котором не получается забыть, как ни пытаюсь.

Меня тревожит и сам факт его появления в моей жизни. И то, что он может вот так, в один звонок, организовать джет. Ведь это прямо говорит о том, что мой родитель – человек небедный. Тогда почему же я росла в условиях вечной экономии? Почему дед тянул меня один, вкалывая на двух работах, махнув рукой на собственное здоровье, отдых и личную жизнь?

От этой мысли у меня начинается настоящая чесотка. Нельзя же быть такой сволочью! Нельзя сидеть на миллионах, когда твой ребенок, желанный или нет – без разницы, возможно, голодает. Да и не похож совсем мой отец на человека, который мог бы так поступить – вот в чем дело! И тогда во весь рост встает уже другой вопрос. Могли ли деньги, если он их давал, тупо до меня не дойти? Могли ли они раствориться в руках матери? О, да… И от того, что я ни на миг не засомневалась, отвечая на этот вопрос, становится мерзко – что же за детство у меня было?

Ой, ладно тебе! Как будто сейчас лучше… – одергиваю себя и остывшей в воде рукой касаюсь разгоряченного лба.

Дедов дом подбирается постепенно: сначала вылезают из-за берега верхушки деревьев, потом показывается покатая крыша. И вот уже лодка касается днищем мели. Дед ловко разворачивает её носом к старому, но еще крепкому причалу, который он соорудил ещё в те времена, когда я ходила пешком под стол.

Мы выходим на берег. Земля под ногами пружинит – жирная, напитанная водой. Где-то за домом истошно орёт петух, дедов пес Бандит, почуяв нас, выскакивает из будки, вертит хвостом так, что тот, ей богу, вот-вот отвалится, прыгает лапами мне на колени. Я смеюсь, отталкиваю дурного.

Дед относит снасти в сарай, а я, вытирая ладонью вспотевший лоб, захожу прямо в дом. В сенях пахнет сушёной мятой, стиркой и чем-то жареным. На кухне хозяйничает мама. Стоит у плиты в роскошном домашнем костюме, волосы собраны в пучок. На плите шкворчит сковорода, в воздухе витает запах лука и чего-то копчёного.

– О, Жор, смотри, наши рыбаки вернулись! – улыбается она, бросив на меня быстрый взгляд. – Как улов?

– Да голяк полный. Только зря в такую рань подхватились.

– Ну, тогда мой руки и помогай. Надо салат дорезать. Я на вас не рассчитывала.

Я подхожу к раковине, теперь встроенной в столешницу. Сейчас-то тут установлен современный смеситель с водонагревателем. А я еще помню самодельный умывальник, под которым стоял обычный эмалированный таз. Зимой вода там была холодная, до онемения пальцев.

Закручиваю кран, вытираю руки чистым, пахнущим мятой полотенцем. И сколько я не отгоняю от себя мысли, одна не на шутку меня терзает…

Беру нож, доску. Пододвигаю миску с мытыми овощами и будто бы вскользь замечаю:

– Кстати, забыла тебе сказать… Отец меня все же нашел.

Мама медленно оборачивается.

– В смысле – нашёл? – ее голос срывается, а глаза начинают бегать, только лишний раз убеждая в том, что ей есть что от нас скрывать. Неспроста же она даже с дядей Жорой поссорилась!

– В прямом. Подошёл ко мне у дома, – я пожимаю плечами, стараясь не смотреть слишком пристально. – Мы поговорили. Он отвёз меня в аэропорт. Организовал перелёт сюда.

– Перелет, значит? Ну, да… Он тот еще показушник. Любит бросать пыль в глаза.

Игнорируя ее яд, я принимаюсь нарезать огурец.

– Он сказал, что платил щедрые алименты.

Это чистая импровизация. Ни о чем таком у нас речи не заходило. Но мне достаточно того взгляда, которым отец окинул мою квартиру, чтобы сложить два и два – он так явно недоумевал, почему я живу настолько скромно. Теперь-то, когда я немного отошла от первоначального шока, это ясно как божий день.

А чтобы понять, насколько я близка к правде, достаточно взглянуть на маму. Что я и делаю, резко поднимая ресницы. На миг в ее испуганно распахнутых глазах мелькает паника, нет, настоящий животный ужас. Чтобы его скрыть, мать резко отворачивается к плите, делает вид, что проверяет, не подгорает ли. Но поздно… Я увидела правду.

– Как. Ты. Могла…

– Не понимаю, о чем ты! Ну, да… Он давал какие-то копейки. Их ни на что не хватало.

– Ты врешь, – завожусь я. И ведь дело совсем не в деньгах, отнюдь! Дело в чувстве собственного достоинства, по которому регулярно прохаживались в школе и во дворе, высмеивая мою скромную одежду и бедность. В возможностях, которые я упустила.

Я отбрасываю нож, недорезанный огурец и, подойдя к матери, силой заставляю ее обернуться. В ушах шумит. Мне хочется… не знаю… возможно, сделать ей больно. Ударить… или… Срывающимся голосом я хриплю:

– Я сейчас у тебя спрошу. А ты ответишь правду. И только посмей мне соврать, мам! Вот только посмей… Ты не хотела, чтобы мы встретились с отцом, из-за боязни, что я узнаю о том, что ты промотала деньги, которые он оставил на моё воспитание?

Слова стихают где-то под потолком. На нас обрушивается плотная тишина, которую не смеют нарушить ни лай собак, ни вопли петуха. Только яичница шкворчит на плите, да часы на стене тикают. Мама смотрит на меня, и я вижу, как эмоции на ее лице сменяют одна другую. Ее плечи обваливаются. Взгляд уходит в сторону. Она опирается ладонью о стол, словно ноги ее не держат. А мне плевать. Мне не жалко ее ни капельки.

– Куда ты спустила деньги? На что?! Ты, конечно, бухала, да… Любила красивую жизнь… Все на нее уходило, что ли? На нее?! – недоверчиво трясу головой. Рыдания мучительным спазмом сжимают горло.

– Меня обокрали…

– Ну, да, – смеюсь, запрокинув лицо к потолку. А слезы катятся по лицу. Как же так? Одно к одному… Разве я выдержу?

– Это правда! Помнишь Толика? Он меня облапошил. Представился бизнесменом, показал план… Чертежи. Предложил вложиться в строительство гостиницы… Убедил, что деньги должны работать…

Помню ли я Толика? Нет. В ее жизни было слишком много мужчин, чтобы я могла их запомнить. Отступаю на шаг, судорожно тру виски. Зачем я вообще спросила? Какая разница, куда она дела мои алименты? Мне не вернуть детства, не сделать его счастливее...

Бессильно свесив руки, пячусь к двери. Поворачиваюсь. Оказывается, дядя Жора без зазрения совести подслушивал наш разговор. Мать, осознав это, охает. Ну, да… Она боится, что тот вытурит ее, непутевую, взашей, и она останется на старости лет одна, без средств к существованию. И это тревожит ее даже больше, чем мое моральное состояние.

С губ срывается смех.

– Я чего пришел, – чешет в затылке отчим. – Там тебя спрашивают… Выйдешь?