Текст книги "Преданный друг (СИ)"

Автор книги: Юлия Леру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

ГЛАВА 6. НИКА

Олежка влепился в Лаврика с диким воплем, обхватил его за ноги и запрыгал, заскакал, неудержимо повторяя: «Папка, папка, приехал папка!», пока это не превратилось почти в песенку из двух таких важных для моего ребенка слов.

Сам же Лаврик отставил в сторону пакеты и бухнулся на колени прямо возле порога, раскрыв объятья, и Олежка крепко обхватил его за шею и уткнулся в воротник его темно-серого пальто, что-то бормоча.

– Привет, сын! – Широкая, полная неподдельного счастья улыбка, и мое сердце екнуло. – Как ты тут? Подрос на бабулиных пирожках, подрос!

– Бабулины пирожки – самые лучшие, – сказала моя мама, появляясь из кухни с мокрым полотенцем в руках. Их отношения с Лавриком были очень сложной смесью уважения, единения, вызванного общей любовью к Олежке, и тщательно скрываемого друг от друга непонимания. Я даже не пыталась распутать этот клубок. Да и кто бы смог? – Как доехал, хорошо? Небось грязно на дороге?

– Ага, – подтвердил Лаврик, целуя Олежку в щеку и гладя его по таким же темным, как и у него самого волосам. – У нас тоже третий день дождь идет, я еле со двора выехал. Ну что, сын, поможешь мне все разгрузить?

– А подарок там? – тут же уточнил Олежка, отстраняясь.

– Нет, – сказал Лаврик, – подарок не там. У тебя день рождения завтра, вот завтра и увидишь.

– А одним глазочком?

– Зачем одним сегодня, если можно будет двумя уже завтра? – резонно заметил Лаврик, потрепал Олежку по макушке и поднялся, расстегивая пуговицы пальто.

Я подошла, чтобы взять его одежду и повесить на вешалку, пока он разувался, и Олежка тут же вклинился между нами:

– Мам, а ты папу не поцелуешь?

– Конечно, поцелую, – сказала я и, дождавшись, пока Лаврик снимет обувь, обняла его и коснулась губами гладковыбритых щек. За спиной легко стукнула дверь: мама тактично скрылась в кухне, оставляя нас втроем. – Я же тоже рада его видеть.

– Пап, ты приехал навсегда?

Столько надежды было в этом голосе, что сердце у меня снова сжалось. Лаврик наклонился и поднял Олежку так, чтобы он оказался между нами, и тот довольно обхватил одной рукой за шею меня, а другой – своего отца, и заулыбался такой похожей на отцовскую улыбкой.

– Нет, сын, я приехал не навсегда, – сказал Лаврик очень мягко, но улыбка все равно сползла с Олежкиного лица. – Но я заберу тебя к себе и бабушке Зазе на целый месяц, чтобы ты побыл с ней и со мной. Хочешь?

– На целый месяц? – удивился наш сын.

– Да.

– И маму тоже? – переводя взгляд на меня.

– Нет, сынок, я не поеду, – сказала я, подавляя вздох. – Мы же с папой теперь живем отдельно, разве ты уже забыл?

Олежка нахмурил темные брови и прижался головой сначала ко мне, потом – к отцу.

– Не забыл. Просто не хочу.

Мы с Лавриком только посмотрели друг на друга и отвели глаза.

Шутками и прибаутками мы-таки отвлекли внимание Олежки на предпраздничные хлопоты. Лаврик привез кучу украшений, и остаток дня мы наряжали комнату: повесили большой плакат с надписью «С днем рождения», прикрепили воздушные шарики и красивые ленты, по-праздничному расставили игрушки. Торт мама еще загодя заказала своим девочкам из пекарни, где работала, и это чудо кондитерского мастерства, с кремом и мармеладным декором, впечатлило даже меня.

Мы провели день рождения Олежки в тесном семейном кругу: папа, мама, их сын, его бабушка. Олежка дурачился и ходил на голове, смеша нас всех, а получив подарки, сразу же потащил Лаврика собирать космопорт и готовить космическую экспедицию с супергероями. Сам Лаврик подарил нашему сыну велосипед, и Олежка торжественно прокатился на нем по дому. Но места у нас было мало. Лаврик – тоже торжественно – пообещал взять велосипед с собой в квартиру бабушки Зазы. Там было намного просторнее. В итоге космическая экспедиция продлилась до самого вечера, пока Олежка совсем не уморился и не уснул рядом с игрушками, впрочем, крепко вцепившись в руку отца.

– Я заберу его до двадцать девятого числа, – сказал Лаврик, прикрывая дверь спальни и следуя за мной в зал, где я постелила ему постель. – Мама в отпуске, она будет рада с ним побыть. Скучает по нему.

Двадцать девятое. Целый месяц. Сердце мое заныло.

– Так надолго...

– Ник, не начинай. Все же решили. Месяц у тебя, месяц у меня, – нахмурился Лаврик тут же, ставя на зарядку свой телефон, и я вздохнула и сказала, что ничего не начинаю, а просто так привыкла к нашему мальчику, что мне будет совсем не по себе одной.

Телефон у Лаврика был, конечно, модный, с цветным дисплеем и гораздо интереснее моего «Сименса», экран которого светился только оранжевым светом. Олежка разрядил его в ноль, пока играл днем, и я даже поругала его за то, что папе теперь не смогут дозвониться с работы. Но Лаврику, казалось, было все равно. Он за весь вечер ни разу не заикнулся о делах, говорил только о том, что касалось нас троих, вспоминал, как приехал ко мне в роддом, когда Олежка родился, и всякие важные только для родителей вещи.

Да, он, в отличие от меня, помнил мою беременность. Я была словно в прострации те месяцы, ходила по квартире, переживала, изводила себя, а Лаврик… Лаврик словно ждал этого ребенка за нас двоих. Он прикладывал ухо к моему животу, начинал улыбаться, когда Олежка толкался, тащил меня в детскую, чтобы показать, какую красивую мебель купил и какой там сделали ремонт.

Когда я показала Лаврику Олежку через окно роддома второй областной больницы, где рожала, он сначала принялся отплясывать на разрисованном сердечками и именами асфальте джигу, а потом заулыбался и стал вытирать мокрые глаза.

Я тоже плакала. Прижимая к себе свое спящее дитя, слушая ровное сопение, чувствуя носом и сердцемроднойзапах моего собственного новорожденного малыша, я понимала – что бы ни стояло за его появлением на свет, это того стоило.

Каждой минутки. Каждой бессонной ночи.

Мы были без ума от ребенка: я стала настоящей чокнутой мамашей, не готовой отпустить от себя свое чадо ни на мгновение, но и сам Лаврик был таким же, и страшно скучал по Олежке, и, возвращаясь из офиса, первым делом бежал к нему в комнату.

Я только могла представить, как скучает он сейчас.

– То еще ощущение, уж поверь, – признался Лаврик невесело в ответ на мои слова. Помялся. – С мамой у тебя все хорошо? Она как будто похудела чуть-чуть. Не заболела?

Я покачала головой.

– Она после смерти папы почти не ела две недели, все лежала. Да и потом почти с постели не вставала... лежала бы и дальше, если бы не Олежка. Он ее немножко растормошил. Сейчас она даже чуть поправилась. Приходится вместе с ним пирожки есть, оладьи. Первым делом с утра спрашивает, есть ли оладушки. А маме только в радость. С ним она прямо оживает…

Лаврик все смотрел на меня, пока я говорила, и я замолчала, понимая, что что-то не так. Он чуть подвинулся ко мне, не спуская с меня взгляда, тяжело вздохнул, будто решаясь, но зная, что все равно придется сказать.

– Ник. Пока я здесь, мы должны поговорить с Егором.

И ему пришлось схватить меня за руку, когда я издала какой-то сдавленный писк и попыталась встать. Но мое сердце при звуке имени Егора дало сбой. Наша последняя встреча, наша обернувшаяся полным провалом попытка сделать вид, что все хорошо, сорвала с меня весь тот тонюсенький панцирь, которым, как я считала, обросла моя душа, и показала мне единственную неприглядную правду: я все еще люблю его. Я все еще умираю без него, но ничего уже обратно не вернуть, а значит, мне придется и дальше жить в этой вечной агонии, зная, что Егор совсем близко, а я даже не могу коснуться его руки.

– Лаврик... – сказала я тихо, зная, что сейчас он видит все мои чувства в моих глазах. – Я не смогу с ним разговаривать. Не надо.

– Я уже позвонил ему, Ник. Мы договорились встретиться завтра вечером... мы трое: ты, я и он.

Но я уже качала головой.

– Я не пойду. Я начну плакать, я буду сидеть и...

– Ты пойдешь. Ника, ты пойдешь, и ты это знаешь, потому что тебе это нужно так же, как и мне. – Он сжал мою руку крепче, глаза его были темны и полны решимости. – Мы должны рассказать ему всю правду. Он имеет право ее знать.

Я вырвалась из этих сильных рук и встала, не позволив Лаврику продолжить, не желая даже слышать произнесенных этим резким голосом слов.

– Я никуда не пойду, – повторила, отчаянно и твердо глядя ему в глаза. – Я не хочу все снова вспоминать, я еще не забыла, так что я никуда с вами не пойду!

Трусливый заяц, зашептало мне на ухо прошлое голосом Егора, засмеялось, попыталось схватить в охапку и снова унести меня туда, где наша дружба была крепкой, взгляды – прямыми и честными, и до момента, когда мы предали нашего лучшего друга, еще оставалось много-много поцелуев и слов.

Я не позволила ему этого. Я бросилась в спальню к своему настоящему, принявшему облик моего маленького сына, и прижалась к нему в поисках защиты, укрывшись одеялом и безудержно дрожа.

***

...Они лежали в палатке вдвоем. Была ночь, и в тишине было слышно только их дыхание и биение сердец. Одна рука Егора обнимала Нику, пальцы второй шагали туда-сюда по не прикрытому рукавом футболки предплечью, и эта простая близость и простое прикосновение доводили ее до безумия, от которого в голове все мутилось.

– Не боишься, трусливый заяц? – прошептал он, лаская теплым дыханием ее ухо, и она погладила его лицо в темноте, задрожав, когда Егор повернулся, чтобы коснуться ее ладони губами, и сказала, что нет. – Совсем-совсем? Вот прямо совсем?

– С тобой нет, – сказала она.

Его рука соскользнула с ее плеча к груди, и их дыхание в ушах друг друга вдруг стало горячим и громким, как бой барабанов.

– Я тебя люблю, – шептал он, осыпая поцелуями ее лицо, а Ника сжимала пальцами его мягкие волосы и повторяла эти слова вслед за ним. – Смешная, рыжик мой, не могу я без тебя, Ника, совсем не могу...

Они остановились задолго до края – и он, и она решили уже давно, что первый раз у них будет после выпускного, но то, что произошло между ними в той палатке, а, точнее, то, чегонепроизошло, сделало их еще ближе. Вернувшись из похода, они почти не расставались и все больше времени проводили вдвоем.

– Я не хочу, чтобы ты думала, что я из тех парней, которые ухаживают за девушкой только из-за «этого», – сказал Егор как-то уже весной, когда Ника прибежала к нему, чтобы обрадовать известием о том, что ее платье для выпускного, зеленое с золотым, длинное, красивое, уже готово. – Нам ведь некуда торопиться, правда, Рыжик? Мы ведь никуда друг от друга не денемся.

Он ошибался.

Ближе к лету тяжело заболела бабушка Егора, и родители, собравшись, решили, что вся семья должна съездить к ней. Остаться было невозможно – бабушка могла умереть, так и не повидав внука, и семейство Ковальчуков ранним июньским утром село в поезд до Ростова, а оттуда в Одессу.

Ника думала, что не сможет разжать рук и отпустить Егора, а так и будет стоять, обнимая его и прижимаясь щекой к его груди, пока его губы касаются ее лба, и Ульяне Алексеевне пришлось кашлянуть, чтобы напомнить, что уже пора идти.

– Я уже скучаю, – сказала Ника тихо, глядя ему в глаза.

Егор сжал ее плечи и с видимым усилием отпустил.

– И я.

Она и Лаврик остались на платформе. Егор взошел на подножку, но не пошел к купе, а так и остался стоять, глядя на вытирающую слезы Нику, пока поезд не двинулся по рельсам прочь.

Это был последний раз, когда они касались друг друга.

ГЛАВА 7. НИКА

Сначала Ника решила не идти на выпускной вечер, хоть и ждала его, хоть и приготовленное, заботливо выглаженное и повешенное в шкафу на плечики зеленое струящееся красивое платье ей очень нравилось и очень шло. Но что ей там было делать? Егор уезжал, Лаврик будет там со своей Майей, а других близких друзей у нее не было.

Она сказала, что не пойдет.

Не хочет.

И очень удивилась, когда Егор неожиданно стал настаивать и убеждать.

– Ника, ведь ты же так хотела пойти! – сказал он, когда они встретились за день до разлуки в парке и уселись на одну из скамеек для посетителей у закрытого киоска «Мороженое».

Парк, заросший за весну сорняками, заброшенный самим его владельцем, «новым русским» дядей Веней, уехавшим в дальние дали еще до окончания зимы, но уже обжитый молодежью, которая в два счета сделала его местом свиданий, казался городом, который вдруг покинули все его жители. Чертово колесо возвышалось громадиной прямо перед ними, и Нику завораживали и одновременно немного пугали его размеры и внушительная неподвижность, и пустота кабинок, которые больше никогда и никого не вознесут над землей.

– Я не хочу без тебя, – повторила она снова с упрямой решимостью. – Не хочу, и все.

– Не хочет она, – рассердился Егор уже почти по-настоящему. – А вот я хочу, чтобы ты пошла на выпускной. Он ведь раз в жизни бывает! Ты же и платье купила уже, ну чего ты упрямишься?

Ника снова заспорила, но в глубине души все-таки вынуждена была себе признаться: ей хочется. Хочется проститься со школой так, чтобы это прощание запомнилось надолго, хочется провести эту ночь между детством и взрослой жизнью, так, как они все должны были ее провести, хочется надеть вечернее платье и почувствовать себя красивой и самостоятельной, и впервые официально, по разрешению родителей, вернуться домой только под утро.

– Егор, вот ты правда-правда не обидишься, если я пойду без тебя?

– Где витала моя Ника, когда я объяснял ей, чтохочу, чтобы она пошла? – Егор обхватил пальцами Никино лицо, пристально, внимательно вгляделся в выражение ее глаз, ласково улыбнулся тому, что там увидел. – Лаврик за тобой присмотрит. Одна ты не останешься, не бойся.

– А я не боюсь, – сказала она. Дождалась, пока он ее поцелует, повернулась и позволила Егору обнять себя со спины, ощущая себя так бесконечно тепло и надежно в его объятьях. – Представляешь: мы заканчиваем школу. Мне прямо не верится, что это – все, конец. Странно так. Никаких больше учителей и уроков, каждый сам по себе... Интересно, что с нами будет?

Нет, конечно, Ника знала, что с ними будет. Егор пойдет учиться на врача, она все-таки решила поступить в политехнический, и они оба станутстудентами, а не учениками – но пока это были только слова, обозначающие что-то незнакомое, находящееся за пределами ее крошечной Вселенной, сосредоточенной в деревеньке на границе Самарской и Оренбургской областей.

Нет, она пока не могла себе представить этот большой и неизведанный мир, который их ждал.

Он был нереален для нее.

Только одно было незыблемо реально в ее будущем – Егор, ее любовь к нему и уверенность в том, что пока он рядом, все будет хорошо. И так считала не только она. Никина семья тоже была в восторге от немногословного, сдержанного сына Ульяны и Ивана Ковальчуков – гораздо больше, чем от взбалмошного Лаврика, с которым они тоже были знакомы и которого считали «несерьезным», отчасти из-за его манеры быстро говорить и громко смеяться, а отчасти из-за амбиций, которые он не стеснялся озвучивать гордо и вслух.

«Славный мальчик, – выносила вердикт мама, когда за Егором закрывалась дверь. – Вежливый, деликатный, взрослый какой-то не по годам. А как он смотрит на тебя, Никуш, у меня аж сердце перехватывает. Держись за него, надежный он, сразу видно».

И даже папа как-то выбрался из своей комнаты, чтобы пожать Егору руку и сказать, что он в их доме – желанный гость.

– Как думаешь, как это будет? – спросила Ника, все еще находясь во власти раздумий.

Егор ответил не сразу; она почувствовала, как он отстранился и, повернув голову, увидела, что он смотрит в направлении колеса.

– Не знаю… – ответил серьезно, будто на самом деле обдумав все варианты. – Но точно не так, как сейчас.

– Не так? Неужто и у нас тоже все будет не так? – поддразнила она, как делала всегда, когда он становился слишком задумчивым и «взрослым».

– А у нас тем более, – заявил Егор уверенно.

Мимо них прошествовала небольшая толпа: смеющиеся нарядные девушки в туфлях на модных платформах, с обвитыми фенечками запястьями, которые так старательно демонстрировали блузки с короткими рукавами. Ника потрогала кончиками пальцев свою фенечку – широкий браслет из бисера, охватывающий правое запястье. Замысловатый узор из оранжевых, синих и черных бисеринок она нашла в журнале мод, который выписывала мама Егора, а леску взяла из папиных запасов.

Одноклассницы выплетали на браслетах имена своих «мальчиков» и носили их так, чтобы эти имена видел каждый. Нике казалось это глупым. Разве можно забыть имя того, кого любишь? И вообще, какое кому дело до того, что ее парня зовут Егор?

– А вдруг ты найдешь себе кого-нибудь другого, посимпатичнее и похрабрее, в своем мединституте, – нерешительно озвучила она свои страхи, когда девушки прошли. – И тогда у нас все точно будет по-другому.

Егор сразу же наклонился ближе, прислонился щекой к ее виску, крепче сжал ее плечи и руки в своих руках.

– Не надо мне никого ни симпатичнее, ни храбрее, – сказал ей так же, как и обнимал: твердо и уверенно. – Ника, рыжик ты мой. Мне только тебя надо. Со всеми твоими страхами, застенчивостью, неуверенностью и... даже с этими волосами, которые постоянно лезут мне в рот.

Ника тихо засмеялась, и смех Егора вторил ее смеху.

– Никогда не думал, что смогу девчонке говорить такие слова, – признался он немного времени спустя, когда они уже нацеловались вдосталь и шли к Никиному дому. – А с тобой они так легко приходят на ум...

Он все-таки смутился, так что быстро переменил тему:

– Так ты идешь на выпускной, мы договорились, да?

– Да, – сказала она, пряча счастливую улыбку. Спохватилась. – Если хочешь, я пришлю тебе фотографию, чтобы ты посмотрел. Попрошу в салоне распечатать еще одну и отправлю.

– Да пока она дойдет до Одессы, я уже вернусь, – сказал Егор, вздыхая. – Приеду, тогда уже посмотрю. Но я тебе постараюсь позвонить на следующий день. У бабушки межгород точно подключен, она должна разрешить.

– Жалко, что по телефону нельзя фотографию переслать, – посетовала Ника.

– Жалко, – согласился Егор.

***

Он уехал, оставив в ее руках тепло своих рук, а в сердце – тоску, которая оказалась таким неприятным ощущением, что Ника снова перестала есть и начала терять килограммы. К счастью, до выпускного от отъезда Егора оставалось всего две недели. Платье лишь стало чуточку свободным. Одноклассницы Ники, которые, конечно же, все замечали, с легкой завистью в голосе начали расспрашивать ее, как она ухитрилась так быстро похудеть.

Ника от таких расспросов терялась.

Она сверкала на выпускном, и теперь уже бывшие одноклассники и даже мальчики из параллельного класса наперебой приглашали ее на танец на официальной части вечера и лезли с просьбами «сфоткаться» в обнимку в кафе, куда класс перебрался после того, как эта часть закончилась. Родители заняли школьную столовую и тоже намеревались отрываться до утра. Не пошла только мама – не хотела оставлять папу одного. Но на официальной части она была и почему-то то и дело рвалась поправить Никину высокую прическу, которую они сооружали два битых часа при помощи кучи шпилек и невидимок, и все повторяла, что ей прямо не верится, что у нее такая красивая и взрослая дочь.

В большом зале «Ромео» – единственного в деревне кафе, где, как это водится, справлялись и выпускные, и свадьбы, и юбилеи и даже иногда собирались поминки, был выключен свет и только большой шар, висевший над потолком, разбрасывал по полу круглые цветные пятна. К трем часам ночи Ника успела выпить три бокала шампанского, натереть новыми туфлями мозоль на большом пальце, станцевать, смеясь и спотыкаясь, один медленный танец с Лавриком, который тоже сегодня был чудо как хорош, и вернулась за стол в малый зал, где разговоры уже стали совсем вялыми, чтобы немного посидеть и прийти в себя.

Она еще никогда не чувствовала себя так... навеселе. Голова казалась ясной, но язык слегка заплетался, как и ноги, и собственный смех казался Нике каким-то чужим и слишком громким.

Девчонки за столом хихикали в бокалы с шампанским и пахли табаком – многие к одиннадцатому классу начали курить, хоть и отчаянно скрывались от родителей и учителей. Кое-кто уже даже целовался – к ним прибились мальчишки из параллельного класса, и с ними, как водится, было гораздо веселее, чем со своими, которых все знали, как облупленных. Никто не обращал на этих целующихся внимания. Все были уже хорошо пьяны.

Бурцев и Лапшин, два друга-лоботряса, успели притащить откуда-то коньяк и теперь наливали его в сок всем подряд, ухохатываясь над своей остроумной выдумкой и едва не падая от этого хохота лицами в девичьи декольте и салаты.

– Зиновьева! Айда с нами коньячка за здоровье! – Сашка, не спрашиваясь, подал ей рюмку с коньяком, и Ника осушила ее залпом, вызвав дружные одобрительные крики, и даже не закашлялась, хотя жгло огнем.

– На брудершафт! – восхищенно заорал сзади них Бурцев, и Лапшин вдруг наклонился к ней, жарко дыша, схватил за плечи и ткнулся губами куда-то в щеку, когда Ника едва успела отвернуть от поцелуя лицо.

– Да ладно тебе, Зиновьева, мы никому не скажем! На брудершафт!

Но Ника уперлась ладонями Сашке в грудь и отталкивала его изо всех сил.

– Отвали от нее!

Неизвестно откуда взявшийся Лаврик отшвырнул Лапшина от Ники, и тот сбил с ног Бурцева и упал на него сверху, снова вызвав всплеск гогота за столом.

– Да ты офонарел, Князь! – моментально завелся тот, пытаясь выбраться из-под пыхтящего на нем здоровяка Лапшина. – Офонарел, я тебя спрашиваю, или чё?

– Пошли отсюда, – но Лаврик будто не слышал и будто был совсем трезвым, хотя произносил слова как-то слишком медленно и старательно, как будто учился говорить. – Ника. Давай, вставай.

«Как он может быть трезвым, если качается вместе со стенами?» – подумала Ника и захихикала, выбираясь из-за стола.

– Ты только не говори Егору, – взмолилась она, когда они вышли из кафе и пошли через всю деревню к ее дому. Она очень надеялась, что от холодного воздуха хоть немножечко протрезвеет, но пока была вынуждена цепляться за Лаврика и подавлять приступы глупого смеха. – Я умру, если он узнает, что я столько выпила.

– Это ты не говори Егору, – сказал Лаврик, очень сосредоточенно переставляя ноги, которые и его тоже не совсем слушались. – Я же обещал ему, что буду присматривать за тобой, а сам … Держись! – завопил он, когда Ника споткнулась снова и почти рухнула ему на руки, и вдруг захохотал, прижимая ее к себе, и она вместе с ним, сама не зная, отчего. – Нет, Никанор Палыч, мы с тобой сегодня просто отвратительно пьяны. Хорошенькое начало взрослой жизни, а?

– Да здравствует взрослая жизнь! – провозгласила Ника, воздев кверху кулак.

С неба в ответ на ее слова хлынул проливной дождь.

– Ника, бежим! – дернул ее за собой Лаврик. – Бежим!

Они добежали до летнего домика, стоящего у Лаврика во дворе, с хохотом заскочили туда, стали вытирать с себя и друг с друга воду…

– Вот это был забег, – смеялся Лаврик, наблюдая за тем, как она отжимает мокрые волосы полотенцем, которое он ей дал, и одновременно включая электрокамин. – Вот это ты бегунья, Ника, ну ты даешь, я никогда не видел, чтобы девчонка так резво бегала на каблуках!

– Я настоящая мокрая курица! – возмущалась и одновременно смеялась вместе с ним Ника. – Лаврик, мы же тут замерзнем насмерть! У меня зубы стучат!

Но он уже накрывал ее плечи маминой кофтой и тащил к камину, от которого поднимался теплый воздух.

– Садись. – Ника послушно плюхнулась на диван, вытянула к камину руки. – Грейся.

– А ты? – тут же озаботилась она.

– И я. – Лаврик стащил с себя мокрую рубашку, натянул старую футболку поверх мокрого тела и, сев рядом с Никой, тоже вытянул руки к камину, как к костру. Ника доверчиво положила голову ему на плечо, и он машинально обнял ее и погладил по спине. – Сейчас немного обсохнем и я отведу тебя домой. Мамину кофту потом вернешь. В ней пойдешь.

– Лаврик, миленький, неужели мы скоро расстанемся? – сказала она, вдруг неожиданно чувствуя, что готова расплакаться от осознания того, что вот-вот потеряет своего лучшего друга, и подняла голову, чтобы поглядеть на него. – Мы ведь не потеряемся, правда? Я буду так скучать!

– Да с чего бы мы потерялись! Ведь не на другую же планету летим, найдемся! – сказал он возмущенно. – Никуда мы не денемся друг от друга, вот увидишь, Никанор Палыч, я тебе обещаю и клянусь!

Лаврик порывисто потянулся, чтобы поцеловать Нику в холодную от дождя щеку…

Ни она, ни он не поняли, как вышло, что вместо щеки под его губами оказались ее губы.