Текст книги "Терновый венец для риага (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 23

Три дня, отпущенные нам дозорным, пролетели в лихорадочной, злой суете, от которой к вечеру гудели ноги, ломило поясницу и хотелось лечь на пол и не вставать до весны. Полсотни всадников на южном тракте – это могло означать что угодно: набег, разведку боем, проезжего риага, торговый обоз с охраной, и пока мы не знали наверняка, готовиться следовало к худшему.

Коннол взялся за оборону, и за двое суток башня ощетинилась, как ёж, которому наступили на хвост. Дозоры удвоили, на южной башенке сложили сигнальный костёр, готовый вспыхнуть по первому знаку; наёмники проверяли оружие, правили затупившиеся клинки, считали стрелы. Орм с Финтаном объезжали ближние деревни, предупреждая старост, чтобы прятали скот и держали людей наготове. Эдин, осипший от крика и ругани, гонял работников на восточной стене, которая, подпёртая свежими балками, выглядела теперь не как умирающий старик, а скорее как старик, которому дали костыль и велели держаться, – не бог весть какое утешение, но лучше, чем ничего.

Я занималась припасами, потому что если дело дойдёт до осады, голод убьёт нас раньше мечей. Бриджит, поджав губы и ни слова не говоря, перетащила всё мясо из коптильни в погреб, пересчитала бочки с солониной, мешки с мукой и крупой, прикинула, на сколько хватит, и выдала мне цифру таким тоном, каким лекари сообщают родне, что больной протянет недолго. Мойра помогала, таская вёдра и мешки, и при этом бормотала молитвы старым богам, путая слова от волнения, а Уна молча точила кухонные ножи, и по лицу её, сосредоточенному и спокойному, было видно, что она готовится не к стряпне.

На третье хмурое и промозглое утро, дозорный с южной башенки заорал так, что во дворе шарахнулись лошади:

– Вижу их! Идут по тракту!

Я стояла у ворот, уже одетая, застёгнутая, с мечом на поясе, и Коннол стоял рядом, и мы переглянулись коротко, без слов, потому что за эти два дня всё было сказано, обговорено и решено, и оставалось только ехать и смотреть в лицо тому, что надвигалось с юга.

Через четверть часа мы выехали из ворот: семеро его, семеро моих, считая Финтана, и Орма. Остальные защитники остались в башне с приказом запереть ворота и не открывать, пока не услышат условный сигнал.

Ноябрь снова показал свой переменчивый нрав: снег, выпавший позавчера и уже почти стаявший, сменился мелкой ледяной моросью, от которой плащи промокали насквозь, а дорога превращалась в бурое месиво, хлюпавшее под копытами. Небо висело низко, набрякшее и тяжёлое, обещая к вечеру что-то скверное, и в этом промозглом полумраке, в котором даже вороны жались к деревьям, не желая летать.

Минут через двадцать чужой отряд показался на тракте, вынырнув из-за пологого холма. Я привстала в стременах, вглядываясь. Дозорный ошибся, всадников оказалось не полсотни, а от силы полтора десятка, хотя в сумерках, на расстоянии, обозная телега с лошадьми вполне могла показаться неопытному глазу целой колонной. Пятнадцать человек, при мечах и копьях, в добротных плащах, подбитых мехом, и с гружёной телегой в хвосте.

Я выдохнула, ощущая, как чуть отпускает железный обруч, стянувший рёбра с того момента, как Брэндан выпалил своё «полсотня», но расслабляться не спешила, потому что пятнадцать вооружённых чужаков у твоих ворот, тоже не повод для радости.

Коннол, ехавший рядом, чуть подался вперёд, вглядываясь в приближающийся отряд, и вдруг я заметила, как что-то изменилось в его лице, как напряжение, стянувшее скулы, слегка отпустило, сменившись выражением настороженного узнавания.

– Я знаю этот стяг, – пробормотал он, прищурившись. – Синий с серебряным вепрем. Это Торгил. Северянин, его земли граничат с нашим туатом на западе. Отец торговал с ним скотом.

– Друг или враг? – спросила я коротко.

– Сосед, – ответил Коннол после паузы, произнеся это слово с осторожностью, с какой берут в руки чужого пса, вроде бы не злого, но мало ли. – Он из тех, кто никогда не бьёт первым, но всегда оказывается рядом, когда добыча падает.

Отряды сблизились на расстояние полёта стрелы и остановились, разглядывая друг друга с настороженной вежливостью, с какой встречаются вооружённые люди на ничейной земле, когда ещё не ясно, чем всё закончится. Из чужой колонны выехал вперёд всадник на сером жеребце: крупный, широкоплечий мужчина лет сорока пяти, с густой светлой бородой, заплетённой в две косицы на северный манер, и обветренным, красным от мороза лицом.

– Клянусь всеми богами! – загремел он басом, и голос его прокатился по раскисшему тракту. – Коннол! До меня доходили слухи, что ты давно покинул этот мир, сгинул на чужбине, сложил голову за какого-то южного короля, который и имени-то твоего не запомнил!

– Как видишь, Торгил, слухи о моей смерти оказались несколько преждевременными, – отозвался Коннол. – Я жив, здоров и вернулся домой.

Торгил осклабился, обнажив крупные жёлтые зубы, и окинул наш отряд оценивающим взглядом, задержавшись на кольчугах наёмников, на мечах, на лошадях.

– Вернулся, значит, – протянул он, и в голосе его смешались удивление и что-то похожее на досаду человека, чьи планы только что перечеркнули жирной чертой. – А мне говорили, что тут хозяйничает какая-то девка, которая Брана...

– Позволь представить, – перебил Коннол, и голос его стал жёстче, всего на полтона, но Торгил осёкся на полуслове, как конь, которому резко натянули удила. – Киара, моя супруга и риаг этих земель наравне со мной. Мы связаны клятвой крови перед старыми богами.

Торгил уставился на меня, и я выдержала его взгляд, не моргнув, глядя в эти маленькие хитрые глаза со спокойным, непроницаемым выражением, которое за последние недели стало моей бронёй. Он рассматривал меня долго, оценивая так же, как минуту назад оценивал наших лошадей: фигуру, осанку, руки на поводьях, меч на поясе, короткие волосы, торчащие из-под капюшона.

– Клятвой крови, – повторил он медленно, пробуя слова на вкус. – Равный брак, значит. Давненько не слышал о таком. Поздравляю вас обоих.

– Куда путь держишь, Торгил? – осведомился Коннол, подъезжая ближе и переходя на тот непринуждённый тон, каким разговаривают старые знакомые, между которыми, однако, всегда лежит невидимый клинок.

– К Эрсту, на запад, – Торгил махнул рукой в сторону серого горизонта. – Старый лис наконец женится, взял себе дочку какого-то южного риага, и теперь созывает соседей на пир, будто ему двадцать лет и это первая свадьба, а не третья. Ехал мимо, думал, загляну, познакомлюсь с новой хозяйкой этих земель, а тут, – он хохотнул, хлопнув себя по колену, – Коннол, живой.

– Ты выбрал неудобное время для путешествий, – заметил Коннол, покосившись на свинцовое небо, просевшее, казалось, ещё ниже за последние минуты.

– А Эрст выбрал неудобное время для женитьбы! – гоготнул Торгил, запрокинув голову. – Кому приходит в голову жениться в такую хмарь? Только старику, который боится не дожить до весны!

Отсмеявшись, он утёр бороду тыльной стороной ладони и посерьёзнел, окинув взглядом тяжёлые тучи, наползавшие с запада рваной чёрной грядой.

– Послушай, Коннол, небо к вечеру разродится такой мерзостью, что я своих лошадей по этой дороге не погоню. Не приютишь старого соседа на пару ночей? Переждём непогоду, потолкуем о делах, как в старые времена.

Я перехватила взгляд Коннола. Он смотрел на меня, и в глазах его я прочла вопрос, обращённый ко мне. Отказать соседу в гостеприимстве означало оскорбить, а оскорблённый сосед на границе туата был последним, что нам сейчас требовалось. Я еле заметно кивнула.

– Будь нашим гостем, Торгил, – произнёс Коннол с размеренным радушием, которое предписывали обычаи здешних земель. – Наш очаг – твой очаг, наша крыша – твоя крыша, пока длится непогода.

Торгил расплылся в довольной ухмылке, кивнул и развернул коня, чтобы дать знак своим, и в этот момент, когда широкая его спина подалась в сторону и перестала заслонять обзор, из второго ряда всадников неторопливо, с ленивой грацией кошки, знающей, что на неё смотрят, выехала фигура, которую я до сих пор не замечала за чужими плащами и лошадиными крупами.

Сорша.

Она смотрела прямо на меня, и в зелёных глазах, подведённых сурьмой так тщательно, будто она собиралась на пир, а не тряслась по ноябрьской грязи, горело спокойное торжество человека, который вернулся туда, откуда его выгнали, и вернулся под защитой чужого вождя, в лисьем меху, с надменно вздёрнутым подбородком.

Глава 24

Несколько мгновений я смотрела на Соршу, а та на меня, и между нами, поверх раскисшей дороги и лошадиных голов, протянулась нить такого густого, осязаемого напряжения, что, казалось, тронь её пальцем и зазвенит.

– Торгил, – произнесла я, – башня тесна после ремонта, и разместить всех твоих людей под крышей мы не сможем. Для твоих воинов поставим шатры за воротами, с кострами, горячей едой и элем. Тебя же и твоих приближённых примем в покоях, как положено.

Торгил нахмурился, и я увидела, как дёрнулся уголок его рта, и маленькие хитрые глаза на мгновение стали жёсткими, потому что он прекрасно понял то, что я не произнесла вслух: чужое оружие за ворота не войдёт. Он открыл было рот, но Коннол, подав коня на полшага вперёд, опередил его, заговорив с лёгкой, непринуждённой интонацией, за которой пряталась сталь:

– Восточную стену только-только подпёрли, казармы забиты нашими людьми, в конюшне не повернуться, а Эдин, наш мастер, грозится убить всякого, кто наступит на его свежую кладку. Снаружи, поверь, будет удобнее, мои ребята поставят добрые шатры, от ветра прикроем ельником, и эля нальём от души. Твои воины после дороги отдохнут лучше, чем в нашей тесноте.

Он говорил это с улыбкой, обращаясь к Торгилу как старый приятель, который искренне заботится о комфорте гостей, и надо было видеть, как ловко он подхватил моё решение и обернул его заботой вместо отказа, не оставив Торгилу ни щели для обиды. Северянин помолчал, пожевал губу, потом хмыкнул и махнул рукой:

– Ладно, мои парни и не к такому привыкли, переночуют.

Я чуть качнула голову в сторону Коннола, едва заметно, и он так же едва заметно качнул в ответ. Первый тест на «единую стену» перед чужаком пройден.

Мы развернули лошадей и двинулись к башне, и теперь наши два отряда смешались с людьми Торгила в одну длинную, растянувшуюся по раскисшему тракту колонну, я ехала впереди, рядом с Коннолом, а Торгил пристроился по левую руку, балагуря о дороге, о ценах на скот и о том, что зима в этом году будет злой, он чует это по ломоте в коленях. Я слушала его болтовню вполуха, кивая в нужных местах, а сама ощущала затылком пристальный взгляд из задних рядов колонны.

– Торгил, женщина в твоей свите, кем она тебе приходится?

Торгил выпрямился, и по лицу его скользнула самодовольная ухмылка, какая бывает у мужчин, когда речь заходит о женщине, которой они гордятся, как гордятся породистой кобылой или дорогим клинком.

– Сорша? – он причмокнул, будто пробуя на вкус сладкий мёд. – Та, что согревает мне сердце и скрашивает долгие зимние…

– Значит, одну комнату на двоих, – перебила я, и Торгил, который, видимо, ожидал расспросов или хотя бы поднятой брови, осёкся, моргнул и гоготнул, хлопнув себя по бедру:

– Ха! Да! Одну комнату! Вот это мне нравится, без лишних разговоров!

Башня показалась за холмом, когда небо окончательно потемнело и первые хлопья мокрого снега, тяжёлые и ленивые, начали падать на лошадиные гривы и плащи. Торгил, увидев крепость, присвистнул сквозь зубы и пробормотал что-то про «видали и получше», но я заметила, как его взгляд задержался на свежих балках восточной стены и на дозорной башенке, где маячил силуэт часового.

Во дворе я спешилась первой и, бросив поводья конюху, отыскала взглядом Уну, которая уже выбежала из кухни, вытирая руки о передник.

– Уна, – я подошла к ней вплотную, понизив голос. – Гости на пару ночей. Подготовь комнату в южном крыле, ту, что за покоями Коннола. Для воинов гостя шатры за воротами, Финтан распорядится. И скажи Бриджит, что нужен пир. Мясо, хлеб, эль, всё лучшее, что у нас есть.

Уна кивнула, уже разворачиваясь, и тут замерла, потому что через ворота, следом за Торгилом, въехала Сорша. Она спешилась с ленивой грацией, откинула капюшон, и рыжие волосы, уложенные в замысловатые косы, вспыхнули в свете факелов, как медная проволока.

Уна окаменела. Лицо её, обычно подвижное и живое, превратилось в глиняную маску, и только глаза, расширившиеся, метнулись ко мне с немым вопросом: что она здесь делает?

– Гостья Торгила, – сказала я коротко. – Одна комната на двоих. Разместишь.

Уна сглотнула и заспешила прочь, а из кухни уже выглядывала Мойра, привлечённая шумом во дворе, и тоже, увидев Соршу, побледнела так, что веснушки проступили на её лице, как рассыпанные монеты. Кувшин с водой, который она несла, выскользнул из ослабевших пальцев и грохнулся о камни двора, разлетевшись на куски и окатив подол ледяными брызгами, но Мойра даже не заметила, стояла, прижав ладонь к губам, и смотрела на Соршу так, будто увидела мертвеца, восставшего из могилы.

– Мойра, – окликнула я, и голос мой прозвучал достаточно твёрдо, чтобы вырвать её из оцепенения. – Подбери черепки и помоги Бриджит с ужином.

Но из кухонных дверей, конечно же, высунулась сама Бриджит и сразу увидела Соршу: губы у Бриджит стиснулись в нитку, ноздри раздулись, а рука, сжимавшая поварёшку, побелела в костяшках так, что я на мгновение испугалась, кухарка сейчас швырнёт её через весь двор, прямо в рыжую голову. Но Бриджит только буркнула что-то себе под нос, развернулась и исчезла в кухне, и по грохоту котлов, донёсшемуся оттуда, стало ясно, что чувства свои она вкладывает в стряпню.

Сорша стояла посреди двора, оглядываясь с выражением человека, который вернулся домой после длительного отсутствия и находит всё не таким, каким оставил. Она смотрела на свежую кладку, на вычищенный колодец, на новые ставни, и в зелёных глазах мелькало что-то, похожее на удивление, быстро задавленное привычной надменностью.

Пир собрали за два часа, и Бриджит, которая вложила в эту готовку всю свою ярость и всё своё мастерство, превзошла себя. Оленина, запечённая с травами, хрустящая снаружи и розовая внутри, истекавшая соком; свежий хлеб, ещё горячий, с плотной, тёмной коркой; репа, тушёная в мясном отваре до медовой мягкости; копчёная рыба, разложенная на деревянных досках; и крепкий эль, который Бриджит на этот раз не стала разбавлять.

Зал был полон и жарко натоплен, факелы чадили, дым стелился под потолком, и в этом неровном свете люди, набившиеся за столы, казались героями старой саги: суровые лица, блеск кружек, вспышки смеха. Торгил сидел по правую руку от Коннола, я по левую, и северянин, уже раскрасневшийся от эля и жара, громогласно нахваливал мясо, стучал кулаком по столу в знак одобрения и сыпал байками о своих охотах, путешествиях и подвигах, каждый из которых становился масштабнее с каждой новой кружкой.

Сорша сидела рядом с Торгилом.

Она переоделась, и вместо дорожного плаща на ней было зелёное платье, из мягкой шерсти, перехваченное серебряным поясом, с вырезом, открывавшим белую ключицу и начало ложбинки между грудями, ровно настолько, чтобы мужские взгляды цеплялись и задерживались. Волосы она распустила, и они лежали на плечах тяжёлой рыжей волной, и при каждом повороте головы по ним пробегал медный отблеск.

Я наблюдала за ней краем глаза, продолжая улыбаться Торгилу и поддерживать разговор, отвечая на его расспросы о туате, о делах, об урожае. И видела, как Сорша окидывает зал оценивающим взглядом хозяйки, которой здесь когда-то принадлежало всё.

Мойра, подливавшая эль, обходила Соршу по широкой дуге, как обходят гадюку на тропе. Финтан, сидевший в дальнем конце стола, не сводил с Сорши тяжёлого, мрачного взгляда и так сжимал кружку, что, казалось, глина вот-вот треснет в его пальцах. Даже Орм, невозмутимый, как всегда, бросил в мою сторону короткий взгляд, в котором читалось: ты знаешь, что делаешь?

Я знала или надеялась, что знаю.

В какой-то момент Торгил, размякший от эля и мяса, откинулся на скамье и, обведя зал мутноватым, но всё ещё цепким взглядом, произнёс, обращаясь к Коннолу:

– Хорошо тут у вас, Коннол. Тесновато, правда, и стены тонковаты, и ворота бы я новые поставил. – Он икнул и подмигнул. – И жена у тебя боевая. Такая и стены удержит, и мужа приструнит!

Он расхохотался над собственной шуткой, и его немногочисленные люди за столом засмеялись следом.

Коннол усмехнулся и положил руку мне на плечо, и жест этот, первое его прикосновение на людях, прошёл по мне как разряд, но я не дрогнула, приняв его как часть игры, как послание, адресованное Торгилу и Сорше одновременно.

– Боевая – это мягко сказано, – ответил Коннол, и в голосе его смешались гордость и насмешка, предназначенные для чужих ушей, но под ними, глубже, я расслышала что-то другое, настоящее. – Я каждый вечер засыпаю с мыслью, что утром она придумает что-нибудь такое, от чего мне опять придётся перестраивать весь план.

– Это называется брак, – хмыкнула я, и Торгил загоготал снова, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули миски.

Пир закончился поздно, когда свечи оплыли до огарков, а Торгил, навалившись грудью на стол, принялся храпеть с таким энтузиазмом, что его пришлось будить и вести в комнату под руку. Сорша поднялась следом, грациозная, ни капли не захмелевшая, и двинулась к выходу.

У двери в коридор я оказалась первой, потому что собиралась уходить, и мы столкнулись на пороге: я и Сорша, лицом к лицу, на расстоянии локтя, так близко, что я чувствовала запах её духов и видела каждую крупинку сурьмы на её ресницах.

– Спасибо за гостеприимство, Киара, – проговорила она негромко. – Приятно вернуться под знакомую крышу. Стены, правда, те же, а вот хозяйн... – она окинула меня взглядом с головы до ног, задержавшись на коротких волосах, на грубом платье, на обветренных руках, – ... другой.

Она чуть наклонилась ко мне, и следующие слова произнесла почти шёпотом, одними губами, так, что услышала только я:

– Надолго ли?

Глава 25

Утро выдалось тихим и серым, а мир будто затянули грязной марлей от горизонта до горизонта. Торгил отсыпался, из отведённой ему комнаты доносился такой храп, что стены, казалось, подрагивали, а я, не спавшая толком, стояла на стене и смотрела на двор, обхватив себя руками и пряча озябшие пальцы в рукава плаща.

Сорша вышла рано.

Я увидела её сверху, со стены, и наблюдала, как она появилась на крыльце, закутанная в лисий мех, и остановилась, оглядывая двор с выражением человека, который вернулся в сад, который когда-то считал своим, и теперь прикидывает, чтобы пересадить. Постояла, вдохнула утренний воздух и неторопливо, с ленивой грацией, направилась к колодцу, где две женщины из местных, Айлин и старая Бриана, набирали воду.

Издалека я не слышала слов, но видела всё: как Сорша подошла, как тепло улыбнулась, как коснулась руки Брианы, и старуха вздрогнула, потом что-то ответила, и Сорша рассмеялась, запрокинув голову, переливчатым смехом, так она смеялась при Бране, очаровывая. Айлин, поначалу съёжившаяся при виде бывшей хозяйки, через минуту уже кивала и улыбалась в ответ, а Бриана и вовсе утирала глаза краем платка, видимо, растроганная каким-то ласковым словом, умело ввёрнутым в нужный момент.

От колодца Сорша перебралась к конюшне, где двое наёмников Коннола чистили лошадей. Я видела, как она остановилась в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, и заговорила с ними, и один из парней, молодой, светловолосый, оскалился в ответ и распрямил плечи, как петух при виде курицы, а второй, постарше, покосился на неё с откровенным мужским интересом, забыв про щётку в руке. Сорша что-то говорила, и они смеялись, и она смеялась вместе с ними, и всё это выглядело невинно, просто женщина перебрасывается словом с мужчинами, ничего особенного, ничего такого, к чему можно было бы придраться.

Потом она заглянула на кухню, и оттуда через минуту вылетела Бриджит с таким лицом, будто проглотила живую жабу, а Сорша вышла следом, безмятежная и невредимая, и двинулась дальше, к бараку, где жили близняшки. Она ходила по башне, как ходят по собственному дому, заглядывая в каждый угол, здороваясь с каждым встречным, и везде, где она побывала, оставался лёгкий шлейф беспокойства, как запах дыма после погашенной свечи.

Я спустилась со стены и перехватила Мойру, которая шла от колодца с вёдрами.

– Что она говорила Бриане? – спросила я негромко.

Мойра поставила вёдра, облизнула пересохшие губы и ответила, стараясь не смотреть мне в глаза:

– Расспрашивала, как живётся. Сочувствовала. Говорила, что переживает за всех, что скучала. Бриана ей и давай рассказывать, и про холода, и про нехватку, и про то, что вас, госпожа, не все ещё... – она осеклась и покраснела гуще.

– Не все ещё приняли, – закончила я за неё ровно. – Что ещё?

– Говорила, что вы стараетесь, конечно, но ведь вы не отсюда, не из здешних, и многого не понимаете, – Мойра произнесла это скороговоркой, будто хотела выплюнуть слова побыстрее, пока не обожгли язык. – И про Коннола говорила. Мол, красивая пара, конечно, но надолго ли у мужчины хватит терпения, если жена командует громче, чем он сам.

– Понятно, – сказала я, с трудом сдерживая ярость. – Спасибо, Мойра.

Она подхватила вёдра и заторопилась прочь, а я стояла посреди двора, сжимая и разжимая кулаки, и понимала, что ничего не могу предъявить. Сорша не нарушила ни одного закона гостеприимства, не произнесла ни одного слова, за которое можно было бы схватить и вытрясти из неё правду. Она просто общалась с людьми, мило улыбалась и роняла слова, невесомые, как семена одуванчика, зная, что ветер разнесёт их куда нужно.

После полудня, когда Торгил, наконец, продрал глаза и, крякая и потирая виски, уселся во дворе у очага с кружкой тёплого эля, я отправилась в кладовую проверить, сколько припасов сожрал вчерашний пир. Пересчитав бочки и мешки вместе с Бриджит, которая сообщила мне итог таким тоном, будто зачитывала смертный приговор, я поднялась на второй этаж и свернула к покоям Коннола, чтобы обсудить с ним отъезд гостей.

Дверь была приоткрыта, и из-за неё доносились голоса. Я шагнула к порогу и замерла.

Коннол стоял у окна, спиной к свету, и рядом с ним, на расстоянии полушага, стояла Сорша. Она говорила что-то негромко, чуть наклонив голову, и рыжие волосы скользнули по плечу, открыв белую шею, а её рука лежала на его предплечье, едва касаясь, будто случайным жестом, каким женщины умеют превращать ничто в нечто. Она смеялась, и смех её звенел в тесной комнате, и от звука этого смеха у меня свело скулы так, что заломило зубы.

Вдруг Коннол резко отстранился, как одёргивают руку от горячего, и лицо его, повернувшееся ко мне стало жёстким, он произнёс что-то короткое, отчего Сорша убрала руку и отступила на шаг, но тут она повернула голову и, увидев меня в дверях, торжествующе улыбнулась.

– Прошу прощения, – проговорила она бархатным голосом, скользнув мимо меня к двери. – Я только спрашивала дорогу к кладовой, заблудилась в ваших коридорах. Спасибо, господин Коннол.

И вышла, обдав меня сладким запахом духов, оставив нас с Коннолом одних, в тесной комнате, в которой ещё висел её аромат.

– Киара… она пришла сама.

– Я видела, – ответила я, и голос мой прозвучал суше, чем я хотела, с ледяной ноткой, которую не сумела убрать.

– Видела что? – он шагнул ко мне, и в серых глазах его плескалось раздражение. – Что она положила руку мне на рукав и я её убрал?

Коннол подошёл ближе, выражение его лица изменилось: раздражение ушло, уступив место терпеливой мягкости.

– Послушай меня. Мне всё равно, что она делает и что она говорит.

Я посмотрела ему в глаза долго, выискивая ложь, малейшую тень того, что слова расходятся с тем, что за ними, и не нашла ничего. Серые глаза смотрели на меня открыто, и в них было то же выражение, которое я впервые увидела у костра в лесу, когда он сказал «просто хотел запомнить».

– Сорша хитра, – выговорила я наконец, когда ледяной комок под рёбрами чуть подтаял.

– Как и Торгил, – он чуть улыбнулся, одним уголком рта. – Нам осталось выдержать всего лишь день, а завтра на рассвете они уезжают.

– Так быстро? – хмыкнула я, вдруг ощутив неимоверное облегчение.

– Я побеседовал с Торгилом за элем нынче утром. Намекнул ему, что к завтрашнему вечеру с запада придёт такая буря, что дороги завалит на неделю. Если он хочет попасть к Эрсту на свадебный пир, а не провести зиму в наших гостевых покоях, выезжать нужно завтра на рассвете, пока тракт ещё проходим.

– Ты это придумал сегодня утром?

– Вчера вечером, – ответил он просто. – Когда увидел, как ты стоишь в дверях, а эта женщина проходит мимо тебя с такой улыбкой, от которой у меня рука потянулась к ножу.

– У тебя рука потянулась к ножу? – переспросила я, и в голосе моём, помимо воли, прозвучало что-то похожее на удивление.

– Я привык защищать своих.