Текст книги "Терновый венец для риага (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 26

Торгил уехал на рассвете шумно, с гиканьем и медвежьими объятиями, от которых у Коннола хрустнули рёбра. Прощаясь, он прижался губами к моей руке, и я кожей почувствовала жёсткую, как у вепря, щетину. Его люди за воротами сворачивали кожаные палатки, путаясь в завязках, перебрасывались сонной бранью и надсадно кашляли в сыром тумане, так кашляют воины после ночи у плохого костра. Телегу грузили второпях, швыряя мешки с овсом; лошади переступали, косясь на суету жёлтыми беспокойными глазами.

Я стояла на крыльце, кутаясь в тяжёлый плащ из нечёсаной шерсти, и ждала.

Сорша появилась последней. Она была в лисьих мехах, волосы уложены так тщательно, точно ей предстояло не трястись по ноябрьскому месиву раскисшего тракта, а входить в королевский чертог в Таре. Спустилась по ступеням мимо меня, не взглянув, обдав запахом розмаринового масла, и направилась к Торгилу.

Встав у его стремени, она тихо заговорила, не сводя глаз с носка его сапога. Я не слышала слов, но видела, как менялось лицо Торгила: остатки похмелья исчезали, черты заострялись. Выслушав её, он кивнул и медленно повернул голову к башне.

Взгляд его больше не был взглядом гостя. Скользил по восточной стене, по свежим подпоркам, задерживался на амбаре и на открытом пространстве за воротами – так смотрит волк на овчарню, выискивая, где прогнила слега в загородке.

Заметив, что я наблюдаю, Торгил снова нацепил широкую ухмылку и вскинул руку:

– Бывай, хозяйка! Славный у тебя эль. Даст бог, свидимся, когда сойдёт снег!

Колонна тронулась, исчезая в серых клочьях тумана. Сорша ехала рядом с ним, прямо держась в седле, и ни разу не оглянулась. Именно это молчаливое спокойствие пугало больше любого проклятия.

Коннол встал рядом. Мы молчали, пока не стих последний цокот копыт о подмёрзшую землю.

– Ты видел, как он смотрел на стены, – произнесла я.

– Видел, – ответил Коннол буднично, как говорят о приближении бури. – Она ему нашептала. Про то, что в гарнизоне половина – вчерашние пастухи. Про то, что западный угол башни всё ещё держится на честном слове.

– Въехал другом, а уехал с картой наших слабостей за пазухой.

– Да. – Коннол переступил с ноги на ногу, глядя вслед пустой дороге. – Но Торгил жаден, а жадные люди не любят честной сечи. Они любят добычу, которая сама падает в руки. Полезет, только если решит, что мы дали слабину.

– Значит, не дадим.

– Нам нужно облицевать ров камнем, – он кивнул в сторону укреплений, вырытых ещё в жатву. – Земля раскиснет весной, стенки обвалятся, и конница проскочит с ходу. И частокол вдоль внешней ограды нужно удвоить.

– До больших снегов не успеем.

– Значит, будем работать в мороз.

Мы вернулись в башню, и день поглотил нас привычной рутиной. Женщины вычищали дом после гостей с таким рвением, точно избавлялись от занозы. Уна скребла котлы с остервенением, которое явно предназначалось не им. Мойра жгла полынь в гостевых покоях, вытравливая едким дымом чужой дух, и горечь растекалась по коридору до самой лестницы.

Я считала запасы. Гость ел за двоих, пил за троих, и зерно, которое я берегла на конец зимы, убыло слишком быстро. К вечеру ветер переменился, потянув с запада колючим холодом, от которого зазвенел лёд в лужах.

Коннол пришёл, когда на небе уже проступили холодные звёзды. Постучал трижды негромко, но так, что я услышала сквозь треск дров в камине. Отодвинув засов, я впустила его вместе с запахом мокрой кожи и мороза.

Мы расстелили карту на столе, придавив углы медными кубками, и заговорили о деле: сколько камня можно добыть в старой каменоломне до первых снегов, хватит ли сена лошадям до весны, кого поставить старшим на ночном дозоре у строящегося частокола. Голоса звучали ровно, привычно, и всё было как всегда: карта, кружки, тихий треск дров, только воздух в комнате незаметно загустел, и паузы между словами стали чуть длиннее, чем требовало дело. Я чувствовала его взгляд на своих руках всякий раз, когда указывала на чертёж, и сама невольно следила за тем, как блики огня играют на его скулах.

Дела кончились. Карта свёрнута, кружки пусты, а мы всё сидели, и никто не поднимался.

– Знаешь, – проговорил он наконец, глядя в огонь, – за год службы на чужбине я ночевал в добрых замках и в грязных канавах, пил с королями и с наёмниками, которым имя забывал к утру. Но вот так сидеть вечером, не держа ухо востро, не прикидывая, кто из сидящих рядом возьмёт завтра чужие деньги, так я не сидел нигде.

Я хотела ответить что-то лёгкое, привычно-колючее, но слова не успели сложиться, потому что он поставил кружку и медленно подался вперёд, давая мне время отпрянуть. Лицо его оказалось совсем близко: мелкий серповидный шрам на скуле, серая сталь в глазах, в которых сейчас не было ни привычной осторожности, ни той полуулыбки, за которой он прятался при людях.

Последние дюймы между нами сократила я сама. Его губы оказались неожиданно мягкими, сохранившими терпкую горечь вина и въедливый запах кострового дыма. Сначала это было лишь мимолётное, почти невесомое касание – так пробуют ногой крепость первого льда на замёрзшем озере, замирая от собственного безрассудства. Но жар от этого прикосновения мгновенно хлестнул под кожу, упрямо и сладко пробивая русло там, где прежде была лишь глухая пустота.

Мы не спешили. Время в комнате будто загустело, превратившись в тяжёлый мёд, и в этой вязкой тишине я отчётливо слышала, как рвано, со свистом вырывается его дыхание. Когда его огромная ладонь, со сбитыми в кровь костяшками и жёсткими мозолями от меча коснулась моего лица, я невольно вздрогнула. Он вёл пальцами по моей скуле с такой пугающей бережностью, точно касался святыни, которой ещё не осмелился дать имя.

Внутри меня вдруг стало слишком тихо. Весь шум мира, весь лязг железа и крики часовых на стенах утонули в тепле, исходящем от его кожи. Я подалась навстречу, позволяя себе на мгновение забыть, кто мы друг другу, но страх потерять остатки воли заставил меня отстраниться первой. Я сделала это мягко, едва заставив себя разорвать контакт, понимая: задержись я ещё на вдох и пути назад, к привычным засовам и броне, уже не будет.

Его горячие пальцы ещё медлили у моего подбородка, будто пытаясь удержать ускользающее мгновение, прежде чем он всё-таки неохотно опустил руку.

– Доброй ночи, Коннол.

– Доброй ночи, Киара.

Взяв карту, он вышел, не оборачиваясь на пороге, и дверь затворилась почти бесшумно – так затворяют её в доме, где кто-то спит.

А я ещё долго стояла посреди комнаты, прижав пальцы к губам, слушая, как затихают его шаги по коридору…

Глава 27

Проснулась я до рассвета, когда небо над башней ещё не решило, быть ему серым или чёрным. Быстро натянула шерстяное платье, зашнуровала сапоги, расчесала пятернёй короткие волосы и спустилась в общий зал.

Коннол стоял у очага, обсуждая что-то с Финтаном, и на плечах его лежал тяжёлый плащ, схваченный на плече бронзовой фибулой. Он не обернулся, не бросил ни взгляда в мою сторону, продолжая говорить о поставке дубовых брёвен ровным, сухим голосом.

Бриджит поставила передо мной миску с густой овсянкой, заправленной маслом. Зоркие глаза её скользнули по моему лицу, задержались на губах и тут же нырнули обратно в котёл.

– Нам нужно тридцать дубовых свай, – голос Коннола заставил меня вздрогнуть. – Не тонких жердей, а настоящих стволов. Торгил придёт не с лестницами, он придёт с тараном.

Финтан кивнул, вытирая усы тыльной стороной ладони.

– Лес в низине прихватило морозом, господин. Тяжело будет везти, кони скользят.

– Подкуйте коней на шипы, – отрезал Коннол. – К полудню бревна должны быть во дворе.

Он повернулся ко мне. Взгляд деловой, почти холодный, но когда наши глаза встретились, в серой их глубине мелькнула короткая вспышка, как искра от кремня над трутом.

– Киара, – коротко кивнул он.

– Конол – отозвалась я, опуская взгляд в миску.

Весь день прошёл в грохоте и криках. Двор превратился в муравейник: скрипели телеги, ржали кони, Эдин орал на подмастерьев так, что его было слышно у самых ворот. Я вышла ко рву, когда первая телега, тяжело осев на оси, въехала во двор. Кони хрипели, бока их дымились на морозе.

Коннол уже был там. Он сбросил плащ, оставшись в льняной рубахе и кожаном жилете, испачканном смолой, и руки его, тёмные от земли и сажи, казались вырезанными из дерева.

– Ров держится? – процедил он, не оборачиваясь, когда я подошла ближе.

– Держится, но стенки осыпаются. Если ударит оттепель, то всё поплывёт.

– Поэтому облицуем камнем сейчас. – Он указал на кучи дикого известняка, привезённого из старой каменоломни. – Сухой кладкой, камень к камню, без раствора. Так строили ещё до дедов наших дедов. Пропустит воду, но землю удержит.

Я подошла к самому краю. Глубина была приличной, но без каменной облицовки это была просто хорошая яма, пока стоят морозы, и бесполезная, едва земля оттает.

– Торгил не дурак, – сказала я вполголоса, разглядывая дно. – Постарается завалить ров фашинами или жердями. У него хватит людей, чтобы сделать это быстро.

– Пусть пробует. – Коннол взял тяжёлый молот и с размаху вогнал его в край дубовой сваи. Звук удара отдался в зубах. – Мы поставим второй ряд частокола перед воротами – узкий проход, чтобы шли по одному. Отец называл такое «горлом». Там и десяток хороших воинов задержит сотню.

Я смотрела, как он работает, и думала о том, что человек, умеющий так держать молот, явно держал его с детства, задолго до того, как взял в руки меч. В этом не было ничего примечательного, в этом мире всякий мужчина, рождённый не в нищете, умел и то и другое, но наблюдать за ним было... неудобно. В том смысле, в каком неудобно смотреть на огонь: хочется отвернуться, а не получается.

Я отвернулась и пошла проверять запасы железных оковок для лопат.

Мы работали до сумерек. Я не уходила в башню, раздавала людям горячий сбитень с мёдом, следила, чтобы камнетёсы не халтурили, дважды спорила с Эдином о том, с какого угла начинать кладку, и дважды оказывалась неправа, о чём Эдин счёл нужным сообщить всему двору.

Несколько раз наши пути с Коннолом пересекались.

Один раз он подавал мне тяжёлую корзину с железными скобами, и ладонь его накрыла мою. Пальцы, жёсткие, покрытые мелкими ссадинами от камня, сжали мою кисть на мгновение дольше, чем требовалось, и жар его кожи прошёл сквозь меня насквозь, несмотря на холод и усталость.

– Иди в дом, Киара, – негромко бросил он, не отпуская корзины. – Ты посинела.

– Не уйду, пока не поставят последнюю сваю, – ответила я, выдёргивая руку. – Мой туат. Мои стены.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше тепла, чем в ином признании.

– Твой. До последнего камня.

Вечер опустился на башню вместе с колючим мелким снегом. Люди разошлись по хижинам, в главном зале шумно ужинали воины, а мы снова оказались в моей комнате, где стол был завален чертежами и расчётами.

Нам не хватало железа. Каждое бревно частокола нужно было скрепить скобами, каждый стык усилить, и серебра на всё это уходило столько, что я невольно пересчитывала оставшееся в уме всякий раз, когда Коннол называл новую цифру.

– Если Торгил ударит в Йоль... – начала я, водя пальцем по линии укреплений на карте.

– Не ударит, – отозвался Коннол от окна, не оборачиваясь. – Он подождёт конца зимы, когда у нас выйдет зерно. Голодные люди – скверные защитники.

Он подошёл к столу и сел напротив. Свет единственной свечи выхватывал из темноты его лицо – глубокие тени под глазами, упрямую складку у рта, белёсый след от давнего ожога на правой скуле, которого я прежде не замечала.

– Нам нужно закупить зерно у соседей на западе, – сказала я, стараясь смотреть на карту, а не на него. – У меня есть серебро, отложенное с продажи вина.

– Оставь серебро. – Он накрыл мою руку своей и на этот раз не убрал. – Мои люди получили жалованье за прошлый год. Часть они отдадут в общий котёл по своей воле, я уже говорил с ними. Справимся.

Тишина в комнате стала такой плотной, что я слышала, как потрескивает фитиль свечи. Снизу доносились приглушённые голоса и смех, но здесь, наверху, весь этот шум казался далёким, как прибой за дальним мысом.

Я смотрела на его руку, лежавшую поверх моей, – тяжёлую, тёмную от въевшейся в кожу смолы, с мозолями, набитыми не только мечом, но и молотом, и веслом, и всем тем, из чего складывается жизнь человека, привыкшего к работе.

– Вчера... – начала я, и голос осёкся раньше, чем я успела договорить.

– Вчера я не сказал ничего лишнего, – негромко произнёс он, поднимаясь и увлекая меня за собой так, что я встала, сама не заметив как. – И сегодня не стану.

Он шагнул ближе, и в этом движении не осталось ничего от вчерашней осторожности, от мучительных пауз и молчаливых вопросов в глазах. Обхватив за талию, он притянул меня к себе и поцеловал. Жадным, требовательным и одновременно обжигающе нежным поцелуем, от которого по моему телу расходились волны жара, одна за другой, каждая горячее предыдущей. Его ладони, обнимавшие мою талию, поползли выше, медленно, отслеживая каждый изгиб, и я невольно выгнулась навстречу, запустив пальцы в его густые спутанные волосы, притягивая ближе, ещё ближе, потому что ближе было всё ещё недостаточно близко.

Коннол издал тихий хриплый, довольный смешок мне в губы, и от этого звука, у меня подкосились ноги. Обхватив моё лицо ладонями, он поцеловал глубже, так что я забыла, как дышать. Его губы соскользнули с моих, прошлись по подбородку, спустились к шее, оставляя на коже горячий влажный след, от которого я запрокинула голову и вцепилась ему в плечи, чтобы не сползти по стене, а потом снова поднялись к губам, накрывая мой рот с такой голодной нежностью, что из горла вырвался звук, которого я за собой не знала.

Где-то далеко, за стенами башни, ветер гнал по небу рваные тучи, и в бойницу тянуло ноябрьской сыростью, и дозорный на южной башенке наверняка притоптывал озябшими ногами, вглядываясь в темноту. Мне было всё равно. Мир сузился до его рук на моём лице, до его дыхания на моих губах, до тепла его тела, прижимающего меня к стене, и когда он чуть отстранился, заглянув мне в глаза вопросительно, молча, я не стала отвечать, взяла его за руку и потянула...

Глава 28

Первое, что я почувствовала, проснувшись, – тяжесть его руки на моей талии и дыхание, щекочущее затылок. Второе – что мне тепло, по-настоящему, так, как бывает только рядом с горячим телом, которое за ночь подстроилось под твоё, повторив каждый изгиб. Третье – что я не хочу двигаться. Вообще. Никогда.

За ставнями едва брезжил рассвет, тусклый, жемчужный, тот, что ещё не решил, быть ему серым или золотым. Из коридора доносились первые звуки просыпающейся башни: чьи-то шаги по каменным ступеням, далёкий звяк ведра, скрип двери. Обычное утро, вот только ничего больше не было обычным, потому что я лежала в собственной кровати, в собственных покоях, и мужчина, с которым я провела ночь, спал за моей спиной, уткнувшись носом мне в волосы, обнимая так, будто во сне он боялся, что я исчезну.

Я осторожно повернула голову. Коннол спал на боку, лицом ко мне, и впервые я видела его без постоянной собранности, которую он носил, как кольчугу. Морщина между бровями разгладилась, губы, обычно плотно сжатые, были расслаблены, и в этой незащищённости черт было что-то такое, от чего у меня сжалось в горле. Тёмная прядь упала на лоб, я подняла руку, чтобы убрать её, и замерла, потому что этот домашний, нежный жест женщины, привыкшей просыпаться рядом с этим человеком, напугал меня больше, чем любая стычка на стенах.

Я всё-таки убрала прядь, осторожно, кончиками пальцев. Он не проснулся, только шевельнул губами и придвинулся ближе, и от этого движения, сонного, неосознанного, доверчивого, что-то внутри меня дрогнуло с такой силой, что я зажмурилась и несколько секунд просто лежала, слушая его дыхание.

Но вскоре Коннол открыл глаза, взгляд его нашёл моё лицо, задержался, и рука на моей талии чуть сжалась. Он не торопился вставать, не отстранялся, просто смотрел на меня, и в серых глазах, затуманенных сном, было что-то новое, мягкое, чего я раньше не видела при свете дня.

– Иди сюда, – пробормотал он хрипло и притянул меня ещё ближе, уткнувшись губами мне в висок, и я позволила себе закрыть глаза и просто лежать, чувствуя его дыхание на коже, тяжесть его руки, тепло его тела вдоль моего. Несколько долгих мгновений мир за стенами башни не существовал: ни ров, ни частокол, ни Торгил, ни приближающая зима, ничего, кроме нас двоих на кровати под вытертыми шкурами.

Потом он коснулся губами моей скулы, легко, почти невесомо, провёл ладонью по волосам и прошептал:

– Доброе утро, хозяйка башни.

– Доброе утро, риаг, – отозвалась я, и голос мой прозвучал так, будто принадлежал другой женщине, той, которая умеет просыпаться рядом с мужчиной и не бояться этого.

Тишину разрушил строгий голос Мойры, не терпящий возражений, донёсшийся из коридора:

– Очаг давно прогорел! Кто дежурил ночью? Почему каша не на огне? Шевелитесь, бездельницы, господа скоро спустятся, а вы тут дрыхнете!

Коннол усмехнулся мне в волосы.

– Уверен, каша подождёт.

– А Мойра нет, – с сожалением протянула я.

Он фыркнул, но не двинулся, и ещё какое-то время мы лежали, слушая, как башня просыпается вокруг нас: шаги, голоса, скрип ворот, далёкое ржание лошадей. Потом он нехотя убрал руку с моей талии, провёл пальцами по моему плечу напоследок, задержавшись на ключице, и сел на кровати, нашаривая сапоги.

Я смотрела на его спину, на шрамы, которые видела вчера при свете свечи и трогала пальцами в темноте, когда он лежал рядом и рассказывал мне вполголоса о южных островах, где служил когда-то, и голос его становился всё тише, а мои пальцы всё смелее скользили по этим рубцам, выучивая их наизусть, как слепые выучивают лицо человека, которого любят. Длинный белый шрам вдоль лопатки, вдавленное пятно ниже, россыпь коротких полос поперёк рёбер. Мне захотелось протянуть руку и коснуться того рубца, но он уже встал, натянул рубаху, накинул жилет и перекинул плащ через руку.

У двери обернулся и посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом человека, который уходит, но знает, что вернётся.

– Сегодня вечером надо обсудить несколько вопросов, – произнёс он, добавив в голос вопросительные нотки и чуть помедлив, с лукавой улыбкой продолжил. – Скобы кончаются быстрее, чем я думал.

– Знаю, – ответила я с такой же улыбкой. – Приходи с картой.

Он кивнул и вышел, а я ещё полежала, прижав ладонь к тому месту на подушке, где только что была его голова. Потом встала, умылась из кадки ледяной водой, от которой мгновенно заломило скулы, расчесалась, натянула шерстяное платье, зашнуровала сапоги и спустилась вниз, на ходу затягивая поясной ремень с ножом.

В кухне Мойра уже навела свой обычный безупречный порядок: очаг пылал ровно, жарко, над огнём висел большой закопчённый котёл, в котором булькала густая ячменная каша с кусками солонины и репой, нарезанной крупными ломтями, а на длинной дубовой доске у стены Бриджит, поджав губы и молча, как всегда, когда была сосредоточена, нарезала тёмный хлеб из ржаной муки, привезённой Ормом от Дугала. Запах свежего хлеба смешивался с запахом варёной репы и дыма, и от этого сочетания, бесконечно далёкого от ароматов ресторанов прошлой жизни, в животе заурчало так, что Бриджит покосилась на меня и хмыкнула, сунув миску с кашей и кружку горячего шиповникового взвара с мёдом, не дожидаясь просьбы.

Зоркие глаза кухарки скользнули по моему лицу, задержались на губах, на шее, и тут же нырнули обратно в котёл с таким старательным равнодушием, что я едва не рассмеялась. Бриджит видела всё, знала всё, но комментировать было ниже её достоинства, и это молчание, красноречивое и весомое, как хорошо пропечённый каравай, было по-своему дороже любых слов.

Уна попалась мне на лестнице, ведущей в общий зал, с охапкой чистого льна в руках и таким невозмутимым выражением лица, будто она каждое утро стоит здесь с бельём и ждёт, пока госпожа спустится.

– Принесла чистое в ваши покои, госпожа, – сообщила она ровным голосом. – Зима длинная, бельё надо менять чаще.

– Спасибо, Уна, – сказала я.

– Не за что, госпожа, – отозвалась она и добавила, уже разворачиваясь, с видом человека, рассуждающего исключительно о хозяйственных нуждах: – Бриджит просила передать, что с утра варит каши на две порции больше. Говорит, аппетиты в башне выросли.

Я проводила её взглядом, пока она не скрылась за поворотом, и подумала о том, что в этом доме не бывает случайностей: ни чистое бельё, принесённое именно сегодня, ни лишние две порции каши, сваренные якобы по ошибке. Эти женщины, все они Мойра, Бриджит, Уна, близняшки – знали всё, видели всё и молчали, каждая на свой лад, выражая одобрение единственным доступным им способом: заботой, хлебом, чистым бельём и миской горячей каши, поставленной на стол без лишних слов.

В общем зале за длинным столом уже сидели люди: Финтан с двумя дозорными, Эдин, сосредоточенно жевавший хлеб и чертивший пальцем по столешнице очередную схему кладки, которую понимал только он сам, двое наёмников Коннола, молча и сосредоточенно опустошавших свои миски. Коннол стоял у очага с кружкой в руке, уже одетый, собранный, обсуждая с Бертом доставку дубовых брёвен для частокола.

Когда я вошла, он поднял глаза. Мельком, всего на долю секунды, но мне хватило этой доли, чтобы увидеть в серой глубине его взгляда отблеск того, что было между нами ночью.

– Эдин говорит, на восточном участке рва стенки осели ещё на ладонь, – произнёс он, отпивая из кружки.

– Знаю, – кивнула я, усаживаясь за стол. – Надо подсыпать камень снизу, прежде чем класть следующий ряд.

– Я так и сказал. Он не согласился.

– Эдин никогда ни с кем не соглашается с первого раза, это у него вместо приветствия.

День пошёл своим чередом, и чередом этим был грохот, пот и ругань. Двор превратился в муравейник: скрипели телеги, гружённые камнем из старой каменоломни, ржали кони, и Эдин, осипший ещё с утра, орал на работников так, что его было слышно у самых ворот, а те огрызались в ответ, впрочем, беззлобно, потому что к его крику все давно привыкли и воспринимали его как часть пейзажа, вроде ветра или дождя.

Мы с Коннолом работали рядом, сходясь у рва или у ворот по делу и расходясь снова, обмениваясь короткими фразами о камне, о брёвнах, о скобах, запасах продовольствия, и со стороны это выглядело ровно так, как должно было выглядеть: два риага, занятые общим делом.

Ближе к вечеру, когда последние телеги въехали во двор и работники, шатаясь от усталости, потянулись к очагу отогреваться, Коннол подошёл ко мне у ворот. Лицо его было серьёзным, и по тому, как он понизил голос, оглянувшись на дозорных, я поняла, что речь пойдёт не о скобах.

– Один из дозорных с северного холма говорит, что третьего дня видел двух всадников на объездной дороге. Со стороны земель Торгила. Ехали не по тракту, а по старой тропе через лес, той, которой местные пользуются, когда не хотят, чтобы их заметили.

По позвоночнику скользнуло что-то холодное и вечернее тепло, накопленное за день работы и воспоминаниями о ночи, разом схлынуло, уступив место знакомому, цепкому холодку настороженности.

– Разведчики?

– Может, торговые люди, – Коннол помолчал, глядя на потемневшее небо. – Но торговые люди не ездят объездной.

– Дозоры усилил?

– С сегодняшней ночи. По двое на каждой башенке, и Кормака с Лорканом отправил на объездную, проверить тропу и поискать следы.

Мы постояли молча у ворот, глядя на тёмную равнину, над которой первые звёзды пробивались сквозь рваные облака тускло и неохотно, будто сомневаясь, стоит ли вообще показываться в такую ночь. Ветер тянул с запада сыростью и чем-то ещё, неуловимым, тревожным, похожим на предчувствие.