Текст книги "Терновый венец для риага (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 13

Время застыло, превратившись в вязкую, тягучую массу, сквозь которую невозможно продраться. Я стояла на стене, вцепившись побелевшими пальцами в шершавый камень бойницы, и не сводила глаз с дороги, что петляла серой лентой между голых холмов. Рядом молчали люди, сжимая в руках всё, что могло послужить оружием. Копья с наспех обструганными древками, топоры, чьи лезвия кто-то успел заточить ночью, простые дубины. Эдин с двумя помощниками втаскивал на стену последний котёл, где уже булькала смола, густо смешанная с жиром. Запах стоял едкий, въедливый, забирался в нос и горло так, что хотелось кашлять.

– Госпожа, – тихо окликнул меня один из воинов, что стоял чуть поодаль, прищурившись и глядя вдаль. – Там что-то показалось, кажется.

Я резко обернулась и невольно напряглась всем телом. Прищурилась, вглядываясь в туманную даль, где дорога терялась за поворотом. Сначала ничего не увидела, только серые холмы да голые деревья, что качались на ветру. Потом заметила едва различимое движение. Тёмная масса медленно ползла по тракту, словно огромная многоножка.

– Вижу, – выдохнула я, и голос прозвучал глуше и ниже, чем я рассчитывала.

Войско двигалось неспешно, даже издалека было видно, что это не сброд разбойников, наскоро собранный где-то в лесу. Слишком ровный строй, слишком чёткое движение. Конные впереди, их силуэты покачивались в такт шагу лошадей. Пешие следом, ряд за рядом, повозки замыкали колонну, тяжело громыхая по неровной дороге.

Они дошли до того места, где дорога делала плавный изгиб и поворачивала прямо к башне, и остановились. Расстояние было ещё солидное, час ходьбы пешком, а то и больше. Я напрягла зрение, пытаясь сосчитать силуэты, прикинуть их число. Пятьдесят человек? Может, даже больше? Трудно было сказать наверняка, они сливались в одну тёмную массу.

– Что они делают, госпожа? – прошептала Уна, что стояла рядом, прижимая к груди узел с чистыми тряпками для перевязок.

– Оценивают стены, – ответила я, не отрывая взгляда от застывшего на месте войска.

Прошла минута, потом ещё одна. Люди на стене начали ёрзать, переминаться с ноги на ногу. Кто-то откашлялся, кто-то сплюнул через зубы. Напряжение нарастало, сгущалось в воздухе, как перед грозой.

И тут от основной массы оторвалась небольшая группа. Семь повозок, запряжённых лошадьми, медленно двинулись в нашу сторону, оставив позади остальное войско.

Сердце забилось чаще, отдаваясь в висках глухим стуком. Семь повозок. Что это? Для тарана мало, для послов слишком много. Первая волна? Осадные лестницы?

– Готовьтесь, – бросила я, оборачиваясь к защитникам. – Без моего приказа смолу не лить, стрелы не тратить. Поняли?

Люди мрачно закивали. Эдин перехватил длинный черпак поудобнее, готовый в любую секунду окатить незваных гостей кипятком.

Они ехали медленно, утопая колёсами в размокшей грязи, что хлюпала и чавкала под тяжестью груза. Лошади фыркали, мотали головами, пар валил из ноздрей. Наконец, первая повозка выехала на тот участок дороги, где её можно было разглядеть получше, и кто-то на стене вдруг громко закричал, с таким облегчением, что голос сорвался на визг:

– Это Орм! Клянусь, это Орм!

– Свои! – выдохнула за моей спиной Уна, и в её голосе прозвучало столько облегчения, что я сама едва не задохнулась от нахлынувших эмоций.

– Свои, – эхом отозвалась я, но в голове уже крутился вопрос, от которого становилось не по себе: почему они с войском? Что, чёрт возьми, случилось на рынке?

Повозки подъехали ближе, колёса скрипели и стонали, пока не остановились шагах в пятидесяти от ворот. Орм спрыгнул первым, грузно приземлившись в грязь, затем протянул руку, помогая слезть Мойре. Финтан появился из-за второй повозки, отряхивая плащ, и я различила ещё несколько знакомых лиц среди тех, кто сопровождал обоз.

– Открыть ворота! – скомандовала я.

Массивные створки протестующе заскрипели, медленно распахиваясь. Орм вошёл первым, оглядываясь по сторонам с осторожностью человека, который привык всегда быть начеку. За ним Мойра, кутаясь в толстый плащ, потом Финтан и остальные. Повозки остались снаружи, охраняемые несколькими воинами, что не спешивались.

Я спустилась со стены, почти сбежала по ступеням, едва не споткнувшись на последней. Пересекла двор быстрым шагом и остановилась в нескольких шагах от Орма, сдерживая дурацкое желание кинуться им всем на шею.

– Вы живы, – выдохнула я, и эти слова прозвучали одновременно как вопрос, на который я боялась услышать ответ, и как облегчение, от которого подкосились ноги.

– Живы, – коротко кивнул Орм и, смущённо кашлянув, добавил торопливо: – Задержались немного, госпожа. Нам удалось очень удачно продать вино, я купил всё, что ты приказала... зерно, скот, птицу, а четыре телеги... это дар.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

– Кого ты привёл, Орм? – потребовала я, кивком указывая в сторону дороги, где на горизонте всё ещё маячило войско.

Орм быстро переглянулся с Мойрой, та сжала губы и отвела взгляд куда-то в сторону.

– Коннол, – произнёс Орм наконец. – Сын старого риага. Он вернулся.

Я моргнула раз, другой, переваривая услышанное. Коннол. Тот самый, что ушёл год назад служить королю за золото и пропал без вести. Тот, кого все уже давно считали мёртвым, похороненным где-то в чужой земле.

– Вернулся, – повторила я медленно, словно пробуя слово на вкус. – С войском.

– Да, – Орм говорил ровно, почти безэмоционально, но я видела, как напряжены его плечи. – Год служил королю, заработал немало золота. Вернулся с теми, кто ушёл с ним тогда, ещё и новых привёл. Хорошие воины, обучены, с оружием. На рынке встретили его... он узнал меня сразу, спросил как его отец… я рассказал. Про Брана, про то, как он убил его отца, захватил башню. Про тебя, про то, что ты теперь риаг здесь.

– И что он на это сказал?

– Что это его земли, – Орм выдержал мой взгляд. – Его туат и он хочет его вернуть.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. Внутри всё похолодело, словно кто-то вылил на меня ушат ледяной воды.

– Вернуть, – повторила я глухо.

– Он не хочет воевать со своими людьми, – Орм продолжил быстрее, словно торопясь выговорить всё разом. – Он... он предлагает сдаться мирно. Без крови.

– Сдаться, – я почти прошипела это слово сквозь зубы. – Снова стать пленницей? Рабыней, которую можно продать или убить по прихоти?

– Нет, госпожа, – Орм поднял руку, останавливая меня. – Он обещает, что никто не пострадает, что людей твоих не тронут. Что ты...

– Что я что? – перебила я резко, делая шаг вперёд и глядя ему прямо в лицо. – Что я уйду с миром? Верну ему башню и отправлюсь куда? Нас лишили крова, сделали рабами и теперь я и мои люди должны просто развернуться и уйти? Куда Орм? Скажи куда? – Голос мой сорвался на крик, но мне было уже всё равно. – Лучше я умру здесь, на этих проклятых стенах, чем снова стану чьей-то вещью!

Орм выдержал мой взгляд, не дрогнув, не моргнув.

– Знал, что так скажешь, – проговорил он тихо и, чуть помедлив, с улыбкой добавил, – Коннол предлагает союз.

– Союз?

– Да. Смешать кровь перед богами. Древний обряд.

Я стояла неподвижно, а в голове проносились обрывки чужих воспоминаний. Киаре когда-то рассказывали легенды о тех редких парах, что заключали такой союз. Это был не обычный брак, где муж становится господином, а жена его собственностью, его вещью, которую он волен продать, выбросить или убить по своей прихоти. Это был ритуал равных. Два риага, стоящих плечом к плечу, правящих вместе. Два голоса, две воли, что сплетаются в одну.

– Он хочет смешать со мной кровь, – проговорила я медленно, будто пробуя эти слова на вкус. – Сделать меня равной себе.

– Да, вы будете править вместе, как равные.

Я медленно обернулась, посмотрела на ворота. За ними стояли повозки, гружённые доверху зерном, мукой и деревянными клетями, в которых беспокойно копошились куры. Подарки от Коннола, знак его доброй воли. Дальше, на дороге застыло войско, пятьдесят обученных, вооружённых воинов, готовых к бою. Если они пойдут на штурм, мы не выдержим и часа. Смола, камни, отчаянное сопротивление задержат их, но ненадолго. Слишком мало у меня людей, слишком мало настоящего оружия, слишком много страха в их глазах.

Я перевела взгляд на своих. Они стояли на стенах, во дворе, застыв в ожидании моего решения. В их глазах читалось всё разом: страх перед неизвестностью, отчаянная надежда на чудо, и готовность драться до последнего вздоха, если я прикажу.

Выбора не было. Вернее, он был, но все дороги вели либо к смерти моих людей, либо к этому непонятному союзу с человеком, которого я никогда не видела.

– Мне нужно время подумать, – сказала я наконец, поворачиваясь обратно к Орму. – Час. Через час я дам ответ.

Глава 14

Орм шумно выдохнул, всей грудью, как выдыхает человек, которого наконец отпустила тревога, и кивнул.

– Передам.

Я не стала отвечать. Развернулась, перехватила негнущуюся от холода ладонь Мойры и, склонившись к самому её уху так близко, что щеку обдало чужим горячим дыханием, пахнущим кислым хлебом, процедила:

– Пойдём.

Мы двинулись через двор, и люди расступались перед нами молча, в давящем безмолвии, какое бывает на похоронах или перед оглашением приговора. Я чувствовала их взгляды спиной. Десятки глаз, в которых метались немые вопросы и затаённый, звериный страх.

Каменная лестница встретила нас сыростью и гулким эхом наших шагов, что множилось в узком пролёте, отскакивая от стёртых ступеней. Я толкнула плечом тяжёлую дубовую створку, и ввела Мойру в покои. Дверь захлопнулась за нами с глухим стуком, разом отрезав тревожный гул двора, крики, скрип повозок и нервное ржание лошадей.

Я отпустила руку женщины и подошла к окну. Бойница была узкой, в ладонь шириной, и сквозь неё тянуло ледяным сквозняком, от которого щипало глаза. Небо за стеной висело низко, грязно-серое, набрякшее влагой, похожее на мокрую овчину.

– Госпожа... – Мойра подала голос неуверенно, и осеклась, будто сама испугалась звука собственных слов в этой тишине.

Я, не оборачиваясь, подняла руку.

– Подожди. Дай мне минуту.

Она послушно смолкла. Я слышала только её дыхание за спиной, да потрескивание углей в камине. Ладони мои легли на ледяной камень подоконника, шершавый, в мелких выбоинах и трещинках, и холод мгновенно впился в кожу, поднялся по запястьям, но я не убирала рук. Мне нужен был этот холод, чтобы не дать мыслям расползтись, как расползается тесто, которое забыли убрать с жара.

Коннол. Сын старого риага. Законный наследник этих земель, которые я отвоевала, выгрызла зубами и теперь, едва успев согреться в завоёванных стенах, рисковала потерять. Он вернулся, обросший чужими клинками и наёмным золотом, окружённый людьми, которые за звонкую монету пойдут, куда велят, и предлагает мне... что? Древний союз? Равенство перед богами? Или это всего лишь изящный, бескровный капкан, замаскированный под великодушие, чтобы забрать то, что и так принадлежит ему по праву крови, не обагрив при этом рук?

Я заставила себя вдохнуть глубоко, до ломоты в рёбрах. Выдохнула медленно, считая удары сердца и, наконец, обернулась.

– Говори, что ты видела? Каков он?

Мойра переступила с ноги на ногу, и половица под ней жалобно скрипнула. Пальцы её, покрасневшие от холода и въевшейся дорожной грязи, теребили край фартука, скручивая грубую ткань в жгут.

– Видела его, госпожа, – заговорила она. – Правда, больше издалека. Мы ехали в телеге позади его войска, и он всего пару раз подъезжал к нашему обозу, перекидывался словом-другим с возничими, осведомлялся о дороге. Лица его я толком не разглядела, он был в капюшоне, но голос запомнила: не громкий, без крика, а такой... ровный и спокойный, как у человека, который привык, что его слушают с первого слова и переспрашивать не смеют.

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом продолжила чуть увереннее:

– На стоянках кормил всех из общего котла: и себя, и наёмников, и обозную прислугу, одной и той же похлёбкой. Люди его выглядели сытыми, довольными, в лагере стоял смех, кто-то даже на дудке играл, но караулы он выставлял исправно, каждую ночь, и менял их дважды до рассвета. Ни пьяных, ни драк.

– Понятно, – пробормотала я глухо, скорее для себя, перекатывая услышанное в голове, как перекатывают во рту горький корень, пытаясь определить его вкус. Осторожный, расчётливый вождь, который сначала думает, а потом рубит, и которого люди слушаются не из страха, а потому что он умеет кормить, платить и держать слово.

Мойра вперилась в меня выжидающе, комкая в руках несчастный фартук.

Я отвернулась обратно к окну. Снежинки за бойницей стали гуще, они уже не кружились, а падали косо, подхваченные ветром, и таяли на тёмном камне подоконника, оставляя крохотные мокрые пятна.

– Выбора у нас всё равно нет, – проговорила я тихо, наблюдая, как тает очередная снежинка. – Если я откажусь, они пойдут на штурм. Мы продержимся час, может, два, пока хватит смолы и камней. А потом всё кончится кровью или цепями, без разницы. Моих людей перебьют или снова обратят в рабов, и всё, что мы вытерпели окажется напрасным.

Я замолчала, потому что горло вдруг перехватило. За стенами башни ветер взвыл протяжнее, словно вторя моим мыслям.

Но в этом суровом мире клятвы, данные перед старыми богами, у священных камней, на виду неба и земли, имели вес тяжелее железа. Ритуал крови не был пустой церемонией, красивыми словами под звон кубков; это был договор, скреплённый самой сутью двух людей, и нарушение его несло не просто бесчестье, а проклятие рода, которого страшились даже самые отчаянные головорезы. Если Коннол из тех, кто чтит древние обычаи, а судя по тому, что он сам предложил этот обряд, он именно из таких, союз свяжет ему руки крепче любой верёвки.

А значит, я могу выторговать себе условия.

– Я приму его предложение, – произнесла я и криво, одним уголком рта, усмехнулась, чувствуя, как от напряжения сводит скулы, а в груди ворочается что-то тяжёлое и горькое, похожее одновременно на облегчение и на злость.

– Умная вы, госпожа, – выдохнула Мойра. – Умнее многих мужиков, что мне довелось на своём веку повидать.

– Иди, Мойра. Отдыхай, с дороги на тебе лица нет.

Она поклонилась и тихо, стараясь не скрипеть половицами, вышла, притворив за собой дверь.

Я одёрнула платье, пригладила короткие волосы, едва прикрывающие уши, отросшие после стрижки ровно настолько, чтобы можно было заправить за ухо непослушную прядь, и вышла в продуваемый сквозняками коридор.

Уна попалась мне почти сразу: она торопилась по лестнице с охапкой мокрого белья, прижимая его к груди обеими руками, и при виде меня замерла на ступеньке.

– Уна, брось это и слушай, – я перехватила её за локоть, не давая проскользнуть мимо. – Подготовь покои в южном крыле. Те, что за угловой комнатой, с большим камином. Вымойте полы, проветрите, выбейте пыль из тюфяков, застелите кровать чистым бельём, самым лучшим из того, что осталось в сундуках. Разожги камин, и позаботься, чтобы дрова были сухие, а не эта сырая дрянь, от которой больше дыма, чем жара. К вечеру там должен разместиться... – я запнулась на мгновение, подбирая слово, – ... гость.

Уна опешила, округлив глаза, и бельё в её руках съехало, грозя рассыпаться по ступеням, но она перехватила узел коленом и, справившись с замешательством, натянуто кивнула:

– Будет сделано, госпожа. А... что за гость, если не...

– Сделай, что прошу, – оборвала я мягко, но так, чтобы стало ясно: расспросы окончены.

Она кивнула ещё раз, уже послушнее, и заспешила прочь. Я проводила её взглядом, задержавшись на тёмном проёме коридора, ведущего в южное крыло.

Южные покои. Когда-то они, должно быть, отводились жёнам местных риагов или знатным гостям. Просторная комната, с добрым камином, в котором можно было сжечь целое бревно, и с окном, выходящим на долину, откуда в ясную погоду, по словам Бриджит, видна была излучина реки и кромка дальнего леса. Хорошие покои, достойные, но гостевые. Главную спальню башни, которую Уна и Мойра отмывали для меня от застарелой вони Брана, я уступать прибывшему мужчине не собиралась, посмотрим, так ли он жаждет равенства.

Во дворе всё ещё клубилась суета: люди затаскивали котлы со смолой от стен, стражники, неуверенно поглядывая на ворота, переминались с ноги на ногу, не зная, то ли продолжать караулить, то ли можно наконец разжать побелевшие от усилия пальцы на древках копий.

Орма я нашла у ворот. Он стоял, привалившись плечом к створке, и вполголоса переговаривался с Финтаном. При моём появлении оба замолкли на полуслове.

– Орм, – я подошла вплотную, так что пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо, иссечённое шрамом, обветренное, с запавшими от усталости глазами. – Я согласна на союз, но условия я озвучу Коннолу лично, и прежде чем он со своими людьми въедет в ворота этой башни, мы проведём ритуал у старого святилища, как велит обычай.

Орм выслушал, не перебивая, только желваки перекатывались под кожей, и медленно, одобрительно кивнул, будто я сказала именно то, что он сам хотел услышать.

– И ещё, Орм, – я понизила голос так, чтобы Финтан, отошедший на пару шагов, не разобрал слов за свистом ветра. – Ты единственный человек в этой башне, кто знал Коннола прежде. Я доверяю тебе, но если всё это окажется ловушкой... если он попытается обмануть меня до того, как мы дадим друг другу клятву на священных камнях...

Договорить он мне не позволил.

– Если кто-нибудь, – Орм произнёс это негромко, почти ласково, но от его голоса по спине прошёл озноб, – попытается тебя обмануть, госпожа, этот человек не доживёт до следующего рассвета. Клянусь памятью моего старого риага, которого я не сумел уберечь.

Он смотрел на меня в упор, и в глубине его глаз, за усталостью и въевшейся болью, горело что-то такое, отчего я поверила каждому слову, как верят не обещаниям, а железу в руке.

Я едва заметно качнула головой, принимая клятву, чувствуя её тяжесть, будто мне на плечи опустили невидимую кольчугу.

– Тогда вели седлать лошадей, – сказала я, натягивая перчатки из грубой кожи. – Мы выезжаем.

Глава 15

Лошади ступали осторожно, пробуя копытами подмёрзшую грязь тракта, и моя серая кобыла то и дело фыркала, мотая головой, недовольная колючим ветром, который швырял ей в морду горсти ледяной крупы. Я сидела в седле прямо, вцепившись в поводья так, что окоченевшие пальцы в грубых перчатках почти не гнулись, и смотрела вперёд, туда, где дорога, петляя вдоль реки, ныряла за пологий, голый холм.

Нас было немного. Орм ехал по правую руку, мрачный и молчаливый. Финтан держался чуть позади, положив ладонь на рукоять меча. Ещё четверо воинов замыкали нашу маленькую процессию, и по их напряжённым спинам, по тому, как рыскали по сторонам их настороженные взгляды, я видела: каждый из них ждал подвоха, засады, свиста стрелы из-за голых кустов.

Мы проехали мимо древнего межевого камня, вросшего в землю по самые стёршиеся письмена, мимо развалин овечьего загона, от которого остались только два покосившихся столба да кучка замшелых камней, мимо одинокого дуба, раскинувшего над дорогой корявые ветви, чёрные и голые, как обугленные кости. Половина пути осталась позади, когда Орм вдруг натянул поводья и, прищурившись, вперился вдаль.

– Едут, – буркнул он коротко.

Я привстала в стременах, заслоняя глаза ладонью от ветра. Из-за холма, там, где тракт делал плавный поворот, выдвигалась группа всадников. Сначала они казались просто тёмной россыпью точек на сером полотне неба, но с каждым ударом сердца точки обретали очертания: лошадиные головы, покачивание копий, тусклый блеск кольчуг. Я насчитала восемь, может, десять человек. Они ехали плотным строем, не торопясь, но и не мешкая, с уверенной размеренностью, которая отличает бывалых воинов от суетливого ополчения.

Финтан за моей спиной зашипел сквозь зубы и подался вперёд, рука его легла на эфес плотнее. Я покосилась на Орма, тот сидел в седле неподвижно, только чуть сощурились глаза, прикидывая расстояние и расположение чужих всадников.

Но тут от отряда отделился один всадник. Он выехал вперёд, пустив коня мягкой рысью, и направился прямо к нам, в то время как остальные придержали лошадей и замерли на гребне холма тёмной, неподвижной цепочкой. Конь под ним был хорош – вороной, крупный, с широкой грудью и густой гривой, которую трепал ветер, – и двигался с породистой мощью, какую не купишь ни за какое серебро, а только вырастишь, выкормишь лучшим овсом с жеребячьего возраста.

Он приближался, и я невольно подалась вперёд, жадно вглядываясь, пытаясь разобрать черты лица, скрытые тенью капюшона. Тёмно-зелёный плащ, подбитый волчьим мехом, сидел на широких плечах ладно, как влитой, и по тому, как свободно и уверенно человек держался в седле, по тому, как небрежно лежала его левая рука на луке, а правая спокойно покоилась на бедре, далеко от оружия, было видно: он не боялся. Ни нас, ни наших мечей, ни этой встречи на пустой, продуваемой ветрами дороге.

Когда между нами осталось не больше десяти шагов, всадник осадил коня и откинул капюшон.

Ветер тут же вцепился в его тёмные, густые волосы. Его лицо... я приготовилась увидеть что угодно: грубые, рубленые черты ветерана, покрытые шрамами, или самодовольную смазливость баловня судьбы, но то, что я увидела, заставило меня на мгновение забыть, зачем я здесь.

Скулы высокие, резко очерченные, из тех, что придают лицу хищную, волчью породистость. Нос прямой, с едва заметной горбинкой, говорившей о том, что его когда-то сломали и не слишком заботились о том, чтобы вправить ровно. Подбородок тяжёлый, упрямый, с ямочкой посередине, тронутый тёмной, аккуратно подстриженной щетиной. Брови густые, сведённые к переносице в выражении сосредоточенного внимания. А глаза... глаза были серые, холодные, цвета зимнего неба перед снегопадом, и смотрели они прямо на меня с таким спокойным, цепким интересом, от которого по загривку прошёл неприятный холодок, не имевший никакого отношения к зимнему ветру.

Он осмотрел меня так же внимательно и неторопливо, как я осматривала его, и в серых глазах мелькнуло что-то, что я не сумела прочитать – не удивление, не разочарование, скорее пересчёт ожиданий, будто то, что он увидел, не совпало с тем, что ему описали, и сейчас он прикидывал, лучше это или хуже.

А потом он улыбнулся.

Улыбка у него оказалась такой, от которой у женщины послабее дрогнули бы колени, а у той, что поумнее, сжались кулаки. Не открытая, мальчишеская ухмылка, которая обезоруживает простодушием, а медленная, начинающаяся с одного уголка рта и перетекающая на другой, обнажая ровные белые зубы, и от неё суровое лицо вдруг преображалось, теплело, становилось почти обаятельным и сразу делалось понятно, как этот человек ведёт за собой людей: не только мечом, но вот этой самой проклятой улыбкой, от которой хочется верить, что всё будет хорошо.

Я не поплыла. Внутри что-то дрогнуло, отметило, зафиксировало, но тут же было задавлено холодной, расчётливой частью сознания, которая за последние недели научилась смотреть на людей как на фигуры в шахматной партии: ценные и опасные.

– Киара, дочь Фергуса, – произнёс он, и голос его оказался именно таким, каким описала его Мойра, с чуть хрипловатой бархатистостью, будто он всю ночь просидел у костра, вдыхая дым. – Я Коннол, сын Аода. Рад, что ты согласилась встретиться.

– Коннол, сын Аода, – отозвалась я. – Рад ты или нет, а прежде чем мы поедем к камням и свяжем себя клятвой, тебе придётся выслушать мои условия.

Улыбка его чуть угасла, но сделалась внимательнее, серьёзнее, словно он убрал с лица красивую маску и обнажил то, что было под ней: жёсткий, цепкий ум.

– Говори, – он чуть наклонил голову.

Я тронула поводья и шагом направила кобылу чуть в сторону от дороги, туда, где на обочине, среди побитой инеем травы, лежал поваленный ветром ствол старой ольхи. Коннол без слов направил коня следом. Мы остановились на расстоянии вытянутой руки друг от друга, достаточно близко, чтобы говорить, не повышая голоса, и достаточно далеко от наших людей, чтобы никто не услышал ни слова.

– Итак, – начала я, и голос мой зазвучал твёрже, чем я от себя ожидала. – Если мы смешаем кровь перед богами, мы станем мужем и женой, но не господином и служанкой. Ни ты мне хозяин, ни я тебе покорная жена. Мы равны. В правах, в голосе, в решениях. Если тебе это не по нраву, скажи сейчас, и мы разъедемся, не тратя крови понапрасну.

Он не перебивал, только чуть сузил глаза, и я поняла, что он не просто слушает, а взвешивает каждое моё слово, как менялы взвешивают серебро, проверяя, не подмешана ли медь.

– Все дела, все решения, касающиеся туата, мы обсуждаем за закрытой дверью, вдвоём, прежде чем выносить их на люди, – продолжила я, чувствуя, как от морозного воздуха саднит горло. – Ни ты, ни я не отменяем приказов друг друга на глазах у подданных. Если мы не согласны, мы спорим наедине, хоть до хрипоты, хоть до утра, но перед людьми мы стоим единой стеной. Разногласия между риагами – это щель в крепостной стене, в которую первым делом ударит враг.

Коннол еле заметно кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Далее, – я выпрямилась в седле, хотя спину ломило от холода и усталости. – Ты не смеешь унижать меня, ни словом, ни жестом, ни при ком: ни при воинах, ни при слугах, ни наедине. Я женщина, и я знаю, как в этом мире мужчины обращаются с жёнами, когда двери закрываются и свидетелей нет. Со мной так не будет. Я обещаю тебе то же: уважение, открытость и честность, пока ты заслуживаешь их. Если один из нас нарушит это слово, союз наш потеряет силу, а нарушивший потеряет честь.

Ветер усилился, бросив мне в лицо пригоршню снежной крупы. Я сморгнула и закончила:

– Мои люди, те кто верой служил мне в башне, остаются под моей рукой. Я не отдам их тебе, они свободны, и я отвечаю за них, как ты отвечаешь за своих. Это мои условия, Коннол. Все.

Молчание между нами повисло, как натянутая тетива. Я слышала, как за моей спиной фыркнула лошадь Финтана, как где-то далеко прокричала ворона, как шумит ветер в голых ветвях придорожных ив, и каждый из этих звуков отдавался в ушах с неестественной, пронзительной ясностью, какая бывает только в моменты, когда решается судьба.

Коннол смотрел на меня долго. Серые глаза не отпускали, и в них я не видела ни насмешки, ни снисходительной жалости, с которой сильные мужчины глядят на женщин, вообразивших себя равными. Он смотрел на меня так, как смотрят на крепость, которую собирались штурмовать, а обнаружили, что ворота открыты и внутри не враг, а союзник.

– Согласен, – произнёс он наконец, без оговорок и хитрых уточнений. – По каждому пункту, Киара. Мне не нужна жена, которую придётся ломать, я такое насмотрелся при чужих дворах, и ничего, кроме крови и ненависти, из этого не выходило. Мне нужна та, с кем можно стоять спиной к спине, когда полетят стрелы. И судя по тому, что ты сделала с Браном, имея горсть рабов и кухонный нож, – тут уголок его рта дрогнул в той самой опасной улыбке, – стоять с тобой спиной к спине я готов.

– Тогда едем, – сказала я, собирая поводья. – До темноты я хочу вернуться в башню.

Я потянула повод, разворачивая кобылу, и в этот момент Коннол неожиданно спешился. Одним слитным, быстрым движением он соскочил с коня, в два шага оказался рядом с моим стременем и протянул руку, ладонью вверх.

– Позволь.

Я замерла, не понимая. Потом сообразила: подпруга на моём седле ослабла за дорогу, и кобыла, почуяв мою усталость, стала подленько переступать, грозя сместить седло набок. Он заметил то, чего не заметила я сама. Одной рукой он ловко подтянул ремень, другую протянул мне, чтобы помочь утвердиться в седле, пока лошадь переминалась.

Я не успела ни отстраниться, ни обдумать, как моя рука легла в его ладонь, и я почувствовала... его горячую кожу, словно внутри него пылала печь. Хватка оказалась крепкой, но при этом он держал меня бережно, с осторожной, почти нежной твёрдостью, с какой берут хрупкую, дорогую вещь.

Мгновение длилось дольше, чем полагалось. Он помог мне выровняться в седле, убедился, что я сижу крепко, и отпустил. Пальцы разжались неохотно, или мне показалось, что неохотно, и он отступил, легко вскочил в своё седло и развернул коня к дороге, будто ничего не произошло. Но ладонь моя ещё долго хранила след его тепла, горячий отпечаток, который не желал остывать, сколько бы я ни сжимала поводья.

Мы поехали бок о бок, молча. Его люди на холме пришли в движение и потянулись следом, держась на расстоянии, и наши, повинуясь кивку Орма, пристроились позади, так что мы с Коннолом оказались впереди, рядом, как два вождя, ведущие объединённый отряд. Не знаю, случайно так вышло или он нарочно выстроил этот порядок, но выглядело это красноречивее любых слов: он показывал своим воинам, кто будет ехать рядом с ним, когда ритуал свершится.

Святилище открылось внезапно, словно земля раздвинулась и явила то, что прятала от чужих глаз. Дорога нырнула в неглубокую лощину, поросшую старыми дубами, чьи стволы были такими толстыми, что двое мужчин не обхватили бы, и за последним поворотом тропы встал каменный круг.

Семь валунов, покрытых лишайником и мхом. Самый большой в центре поднимался мне по грудь, плоский сверху, и на его поверхности виднелись вырезанные спирали и переплетения линий, стёршиеся от веков дождей и ветров, но всё ещё различимые, как морщины на лице старца. Вокруг камней земля была чёрной, влажной, без единой травинки, будто ничто живое не смело прорасти в этом месте. Воздух здесь казался гуще, тяжелее, пропитанный запахом мокрого камня, палой листвы и чем-то ещё – древним, терпким, почти осязаемым, от чего волоски на руках встали дыбом.

Мы спешились. Люди, и его, и мои, остались за кромкой дубовой рощи, не переступая невидимую черту, которую, казалось, чувствовали все, хоть никто не обозначил её ни словом, ни жестом. Только Орм вошёл следом за нами в круг и встал у ближнего камня, сложив руки на груди, хмурый и торжественный.

Коннол достал из-за пояса маленький и узкий нож, с костяной рукоятью, покрытой тонкой резьбой. Обрядовый. Я видела такие в обрывках памяти Киары, древние ножи, которые хранились в семьях поколениями и доставались только для ритуалов: рождения, смерти и союзов крови.

Он подошёл к центральному камню и положил нож на плоскую вершину, лезвием к себе. Потом поднял на меня серые глаза и заговорил, и голос его изменился, стал глубже, весомее, словно через него говорил не только он сам, но и все те, кто стоял в этом круге до него, веками, тысячелетиями.

– Перед камнями, что старше всех риагов. Перед небом, что видит всё. Перед землёй, что помнит всё. Я, Коннол, сын Аода, предлагаю свою кровь Киаре, дочери Фергуса, чтобы два стали одним, и ни один не был выше другого.