Текст книги "Терновый венец для риага (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 20

Дни потекли один за другим, похожие, как капли дождя на оконном стекле, и каждый приносил с собой новые заботы, новые мелкие победы и новые мелкие стычки, которые мы с Коннолом гасили на корню, не давая им разрастись. Восточную стену подпёрли за четыре дня, а не за три, потому что на второй день зарядил ледяной дождь и работу пришлось прервать; Орм вернулся от Дугала с тремя подводами зерна и бочонком соли, заплатив вдвое меньше, чем я ожидала, потому что, как выяснилось, старый торговец был должен отцу Коннола услугу, о которой предпочитал не распространяться; Бриджит снова начала печь хлеб каждый день и перестала разбавлять эль, хотя ворчала по-прежнему так, что стены тряслись.

Но запасы мяса таяли, и к исходу пятого дня совместной жизни, когда похлёбка в котле стала жидкой, а в мисках плавали лишь жалкие ошмётки солонины, Коннол за вечерним разговором над картой, ставшим уже привычным, предложил загонную охоту.

– Олени спускаются с холмов к реке на водопой, – сказал он, водя пальцем по карте, по тонкой линии, которую его мать обозначила как «Дубовый распадок». – Я видел следы. Стадо голов в двадцать, может больше. Если выйти затемно и зайти с подветренной стороны, можно загнать их к оврагу, где берег обрывается, и взять трёх-четырёх.

– Загонная охота – это много людей, – заметила я, подливая себе отвара из глиняного чайника, который Уна каждый вечер оставляла на столе.

– Человек пятнадцать, – кивнул он. – И вот что важно: загонщики и стрелки должны работать слаженно, а для этого нужны и мои люди, которые умеют ходить цепью и не шуметь, и твои, которые знают лес, тропы и повадки здешнего зверя.

Я посмотрела на него поверх кружки, понимая то, чего он не произнёс вслух: это будет первое дело, где наши люди работают бок о бок, в лесу, далеко от башни, и от того, как они справятся, зависит не только мясо на зиму, но и то, срастётся ли из двух обломков одно целое или трещина пойдёт глубже.

– Я еду с вами, – сказала я.

Коннол поднял на меня глаза, и я ждала возражений, ждала, что он скажет что-нибудь про опасность, или хотя бы нахмурится, но он только кивнул, и произнёс:

– Выезжаем до рассвета.

Утро выдалось промозглым, с низким небом, похожим на грязное бельё, развешанное от горизонта до горизонта. Снег, выпавший на прошлой неделе, почти стаял, оставив после себя раскисшую бурую землю, покрытую лужами и жухлой травой, по которой лошади скользили и оступались, нервно прядая ушами. Воздух был сырым, тяжёлым, пропитанным запахом мокрой земли, прелых листьев и близкой зимы, которая никак не могла решиться – то наступала, засыпая мир снегом, то отступала, превращая его в непролазное месиво грязи и слякоти.

Нас выехало четырнадцать человек: семеро Коннола и семеро моих, считая меня. Я настояла на равном числе, и Коннол не стал спорить, только чуть дольше задержал на мне взгляд, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение, смешанное с весельем, будто он заключил про себя пари и пока выигрывал.

Ехали молча, гуськом, по узкой лесной тропе, раскисшей от дождей и изрытой кабаньими копытами. Впереди – двое следопытов из местных, Дональд и молодой Иан, оба знавшие эти леса с детства; за ними – Коннол; за Коннолом – я; дальше остальные вразнобой, и замыкал колонну Финтан..

Лес обступил нас стеной, голый, чёрный, со стволами, мокрыми от тумана, и ветками, с которых то и дело срывались тяжёлые капли, попадая за шиворот с каким-то злорадным постоянством. Пахло сыростью, грибами и тем особенным запахом осеннего леса, который напоминает одновременно о жизни и о смерти, о том, что всё гниёт и всё прорастает заново. Тропа то ныряла в овраги, на дне которых хлюпала ржавая вода, то карабкалась на пригорки, усыпанные скользкой палой листвой, и лошади шли тяжело, неохотно, косясь по сторонам настороженными влажными глазами.

К полудню, когда небо чуть посветлело и в прорехи между тучами проглянуло бледное, водянистое солнце, мы вышли к Дубовому распадку. Коннол спешился, присел на корточки, разглядывая истоптанную землю у тропы, ведущей к реке, и подозвал меня жестом.

– Свежие, – пробормотал он. – Стадо прошло к воде на рассвете и, скорее всего, залегло на дневку вон за тем ельником.

Коннол выпрямился и начал расставлять людей, негромко, называя каждого по имени, и своих, и моих, и я заметила, что он запомнил все имена, каждое, за пять дней, и произносил их правильно, без запинки, и это мелочь, казалось бы, ерунда, но люди на такие вещи обращают внимание, и я видела, как Лоркан, услышав своё имя из уст чужого вождя, чуть выпрямился и расправил плечи.

– Загонщики цепью от ручья до поваленного дуба, – командовал Коннол, чертя на земле палкой схему, которую все обступили, наклонившись. – Стрелки на гребне оврага, у обрыва. Начинаем по моему сигналу, гоним медленно, не шумим раньше времени, даём стаду сбиться, и только когда олени пойдут к оврагу – тогда крик, шум, всё, что есть.

– А если стадо развернётся? – спросил Финтан.

– Не развернётся, – ответил Коннол, взглянув на него. – Ветер с запада, мы зайдём с востока, а у ручья поставим Кормака с двумя людьми на перехват. Кормак орёт так, что мертвец проснётся, олени от него побегут быстрее, чем от волчьей стаи.

Кормак, стоявший рядом, осклабился и заревел басом, вскинув руки:

– А то! Я и на медведя так ходил, только медведь обосрался и убежал!

Кто-то из моих фыркнул, кто-то из его хохотнул, и смех этот был первым смехом, который я слышала от обеих сторон одновременно, и от него что-то внутри меня отпустило.

Охота удалась.

Олени пошли туда, куда их гнали, сбились в кучу на краю оврага, и стрелки сняли троих быков, крупных, тяжёлых, с ветвистыми рогами, прежде чем стадо, обезумев от крика и шума, метнулось в сторону и исчезло в чаще. Четвёртого ранили, он ушёл в заросли, и Коннол с Дональдом преследовали его по кровавому следу ещё полчаса, пока не добили на берегу ручья.

К вечеру, когда туши были освежёваны и погружены на волокуши, стало ясно, что возвращаться засветло мы не успеваем: лес быстро темнел, тропа раскисла ещё сильнее, и тащить по ней гружёных лошадей в потёмках означало рисковать сломать ногу и коню, и всаднику.

– Ночуем здесь, – решил Коннол, оглядев поляну у ручья, защищённую с трёх сторон густым ельником.

Никто не возразил. Люди, разгорячённые охотой и радостью удачи, принялись устраивать лагерь с деловитой сноровкой, которая одинаково свойственна и опытным наёмникам, и людям, привыкшим выживать в суровых условиях. Кто-то рубил лапник для подстилок, кто-то разводил костры, кто-то уже подвешивал над огнём котелок, а Лоркан и Кормак, к моему изумлению, вместе волокли через поляну здоровенную сухую корягу, переругиваясь вполголоса, но без злости, а скорее с азартом двух мужиков, каждый из которых хочет доказать, что он сильнее.

– Да тащи ты на себя, косорукий! – пыхтел Лоркан.

– Это ты косорукий, я-то тащу, а ты висишь, как мешок с репой! – огрызался Кормак, и рыжая борода его тряслась от натуги.

Они свалили корягу у костра, переглянулись и одновременно, не сговариваясь, расхохотались, упирая руки в колени, и в этом совместном хохоте, рождённом общей усталостью и общим делом, было больше примирения, чем во всех моих приказах и мудрых речах Коннола.

Когда над поляной поднялся одуряющий дух жареной оленины, люди расселись вокруг костров, плотно, плечом к плечу, и я заметила, что впервые за все эти дни, они сели вперемешку, свои и чужие рядом, передавая друг другу кружки с горячим элем, разбавленным водой из ручья, и куски мяса на кончиках ножей.

Я сидела у главного костра, подогнув ноги, привалившись спиной к седлу, и ела оленину, горячую, сочную, с обжигающим жиром, стекавшим по пальцам, и запивала её элем из деревянной кружки, и чувствовала, как тепло огня и еды расслабляет усталое тело. Коннол сидел рядом, в полушаге, и тоже ел молча, задумчиво глядя в огонь, и лицо его в свете пламени казалось мягче, моложе, словно суровость, которую он носил днём, как кольчугу, сползала с него в сумерках, обнажая что-то другое, глубоко запрятанное.

– Хороший день, – произнесла я, и собственный голос показался мне непривычно мирным, лишённым обычной колючей настороженности.

– Хороший, – согласился он, подбросив в костёр ветку и проводив взглядом взметнувшийся сноп искр. – Знаешь, в наёмничьих отрядах на чужбине мы тоже так сидели, после удачного дня. Только вместо оленины была козлятина такая жёсткая, что ею можно было подмётки подбивать, а вместо эля какая-то кислая дрянь, от которой наутро голова раскалывалась хуже, чем после удара палицей.

– И ты скучал по дому? – спросила я, прежде чем успела прикусить язык, потому что вопрос вышел слишком личным, и я тут же об этом пожалела.

Коннол помолчал, ковыряя палкой угли, и ответил не сразу, задумчиво, будто решая, насколько глубоко он готов меня впустить:

– Каждый день. Каждый проклятый день, Киара. Просыпался и думал: вот закончу службу, вернусь, отец будет ждать у ворот, и я наконец буду в своём доме, у своего очага, где не надо спать с мечом под подушкой. А потом на рынке я встретил Орма и он рассказал, что возвращаться некуда. – Он замолчал на мгновение, и кадык его дёрнулся, как будто он проглотил что-то острое. – А потом рассказал, что есть женщина, которая сделала то, чего я не сумел, – спасла то, что осталось.

Он повернул голову и посмотрел на меня, и в его глазах, золотых от отблесков огня, было столько всего разом, что я не смогла вычленить ни одного отдельного чувства, и от этого взгляда горло перехватило, потому что никто, никто в этом мире и в том, прежнем, не смотрел на меня так.

– Ладно, хватит, – буркнула я, отворачиваясь к костру и утыкаясь в кружку с элем. – Расскажи лучше что-нибудь смешное. Про козлятину. Про кислую дрянь. Что-нибудь, от чего не хочется реветь.

Коннол фыркнул, и напряжение, сгустившееся между нами, лопнуло, как пузырь на луже.

– Смешное? Ладно, – он откинулся назад, подпирая голову рукой. – Был у нас один воин, Шон. Здоровый, как бык, сильный, как два быка, и настолько же умный. Так вот, однажды на южных островах нам заплатили за службу бочкой вина и стадом коз. Шон решил, что коза – это примерно то же, что собака, только с рогами, и попытался одну приручить. Назвал её Мэйв, таскал ей хлебные корки, разговаривал с ней по вечерам…

– Разговаривал? – переспросила я, чувствуя, как губы сами собой расползаются в улыбке.

– Да, учил всякому, – подтвердил Коннол серьёзно, хотя глаза его смеялись. – Шон очень нежный малый, просто прячет это за скверными манерами. Так вот, Мэйв слушала-слушала, а потом, в одну прекрасную ночь, сожрала его сапоги, обе портянки и ремень от штанов, а наутро, когда Шон, босой и придерживая штаны руками, попытался её поймать, боднула его в причинное место с такой силой, что он неделю ходил враскоряку, а весь отряд, лежали на земле и выли от хохота.

Я рассмеялась в голос, запрокинув голову и зажмурившись. И смех этот вырвался из меня, как вода из прорванной плотины, неудержимо и радостно, потому что я не смеялась так давно, наверное, целую вечность, с тех пор, как очнулась в чужом теле. Из глаз брызнули слёзы, и я не могла остановиться, всхлипывала, утирала щёки тыльной стороной ладони и снова начинала смеяться, представляя себе здоровенного Шона, босого, с козой, с которой он вёл ученые беседы.

Когда я наконец затихла, шмыгая носом и вытирая мокрые глаза, и обернулась к Коннолу, он смотрел на меня. Молча, не улыбаясь, с таким выражением лица, от которого смех мой оборвался, и внутри разом стало горячо и тесно.

– Что? – спросила я севшим голосом.

– Ничего, – ответил он тихо. – Просто хотел запомнить.

Я отвернулась, потому что если бы продолжала смотреть ему в глаза, я бы сделала что-нибудь глупое, непоправимое, из тех вещей, которые потом невозможно списать на эль и усталость.

Глава 21

Ночь навалилась быстро, безлунная, с тяжёлыми тучами, повисшими над верхушками деревьев так низко, что казалось, протяни руку и зачерпнёшь пригоршню мокрой ваты. Костры горели ровно, люди укладывались на лапник по трое-четверо, накрываясь плащами, шкурами и всем, что удалось найти. Я видела, как Кормак и Лоркан улеглись рядом, бок о бок, натянув на двоих одну шкуру, и ни один из них даже не поморщился, потому что в лесу, у костра, когда от земли тянет холодом, а от неба сыростью, деление на «своих» и «чужих» теряет всякий смысл.

Я расстелила свою шкуру на лапнике поближе к костру, сняла пояс с ножом, положив его под руку, и улеглась на бок, натянув плащ до подбородка.

Коннол расстелил свою шкуру рядом, в полушаге, может, чуть ближе, и улёгся молча, заложив руку под голову. Я повернулась лицом к костру, спиной к нему, и уставилась на пляшущие языки пламени, которые лизали поленья, рассыпая в темноту снопы искр. За спиной было тихо, только мерное дыхание, и шорох плаща, когда он устраивался поудобнее.

– Коннол, – окликнула я шёпотом, не оборачиваясь.

– М?

– Кто в дозоре?

– Финтан и Брэндан, – ответил он, и я уловила в его голосе тень усмешки. – Если до утра не поубивают друг друга, считай, мы победили.

– А если поубивают?

– Тогда сэкономим на завтраке.

Я фыркнула в плащ и услышала, как он тоже усмехнулся. За ельником ухнула сова, костёр стрельнул искрой, и тишина снова сомкнулась вокруг нас.

– Спи, – сказал он.

– Сплю, – соврала я.

Заснуть не получалось. Костёр потихоньку оседал, теряя силу, и тепло от него, поначалу щедрое, отступало, будто отлив, оставляя меня на берегу, открытую сырости и ветру. Я свернулась калачиком, подтянув колени к груди и засунув руки между бёдрами, и стиснула зубы, чтобы не стучали, но через четверть часа дрожала уже всем телом, мелко и противно, как загнанный пёс, и зубы предательски выбивали дробь, которую я не могла унять ни силой воли, ни злостью на собственную слабость.

– Киара, – раздалось за спиной, в голосе Коннола не было и тени сонливости, и я поняла, что он тоже не спал, лежал и слушал, как я мёрзну, и ждал, давая мне время самой принять решение, которое мы оба знали правильным. – Ты дрожишь, ложись ближе.

– Я в порядке.

– Посмотри вокруг. Все лежат по двое, по трое. Это лес, Киара, а не спальня. Давай без глупостей.

– Это не глупость, это...

– Это упрямство, от которого завтра будет лихорадка, – перебил он, и я услышала, как он приподнял край своей шкуры, приглашая. – Я не кусаюсь. По крайней мере, без предупреждения.

Если бы он сказал это серьёзно, я бы, наверное, спорила до рассвета. Но от этого «без предупреждения», брошенного с такой будничной сухостью, что-то внутри меня сдалось. Я молча перекатилась назад, к нему, волоча за собой шкуру, и Коннол, ничего больше не говоря, набросил поверх свой плащ и край меха, так что мы оказались в подобии гнезда, укрытые двойным слоем, под которым мгновенно стало теплее, словно кто-то подбросил дров в погасший очаг.

Он лежал на боку, лицом к моему затылку, и я чувствовала его жар всем телом, от лопаток до поясницы, щедрый, будто в нём горела собственная печь, которая не знала усталости. Его тёплое дыхание касалось моего затылка, чуть щекочущее волоски на шее, и от каждого выдоха по коже пробегала волна мурашек, которая не имела ничего общего с холодом.

Он не обнимал меня, не прижимался, не пытался закинуть руку или придвинуться ближе. Просто лежал рядом, на расстоянии ладони, и это расстояние, эта узкая полоска воздуха между его грудью и моей спиной, казалась мне одновременно непреодолимой пропастью и невыносимо тонкой преградой, которую можно было уничтожить одним движением.

Дрожь унялась медленно, уступая место обволакивающему теплу, от которого расслабились окаменевшие мышцы и начали тяжелеть веки. Я лежала, вслушиваясь в его дыхание за спиной, и в треск догорающего костра, и в далёкий крик ночной птицы, и в стук собственного сердца, которое колотилось часто и гулко, вразнобой с его ровными, глубокими вдохами.

– Киара, – прошептал он.

– Что?

– Ты всё ещё дрожишь.

– Это не от холода, – сказала я раньше, чем успела остановиться, и зажмурилась, проклиная собственный язык, который, очевидно, подчинялся не мне, а какой-то другой женщине внутри меня, той, что хотела придвинуться ближе и перестать притворяться.

Он промолчал. Долго, так долго, что я решила – он заснул. А потом произнёс, совсем тихо, куда-то в мои волосы:

– Я знаю.

И больше ничего. Ни движения, ни попытки сократить расстояние. Просто два слова, признавшие то, что мы оба чувствовали, и оставившие это лежать между нами, как непочатый кувшин вина – не открытый, но и не убранный со стола…

Проснулась я до рассвета, когда небо над верхушками елей только-только начало наливаться мутной, розоватой полосой, и первое, что почувствовала, ещё не разлепив глаз, – тепло. Такое тепло, какого не было ни одной ночи в этом мире, ни в бараке на гнилой соломе, ни в покоях башни под медвежьей шкурой, и я несколько мгновений просто лежала, не шевелясь, впитывая это ощущение всем телом.

Моё тело, повинуясь древнему звериному инстинкту, который умнее любого рассудка, само нашло источник тепла и прижалось к нему, и теперь я лежала, свернувшись калачиком, вжавшись спиной в его грудь, и его тяжёлая рука покоилась на моей талии поверх плаща, а подбородок касался макушки, и каждый его выдох, ворошил волосы у меня на затылке.

Я осторожно выскользнула из-под его руки, стараясь не потревожить, и поднялась на ноги, кутаясь в плащ и чувствуя, как холод мгновенно вцепился в те места, где только что было его тепло. Коннол шевельнулся во сне, рука его, потеряв опору, упала на шкуру, пальцы сжались, будто ища что-то. Я замерла, глядя на его лицо: без привычной настороженности, с мягкой линией приоткрытых губ и прядью волос, упавшей на лоб. Секунду спустя я заставила себя отвернуться. Подбросив веток в затухающий костер, я направилась к ручью.

Ледяная вода обжигала. Я плескала её в лицо пригоршнями, пока не онемели пальцы, но даже этот холод не мог вымыть из головы то, что засело там накрепко: тяжесть его ладони на моей талии, дыхание у затылка и те два слова, брошенные в темноту.

Когда я вернулась к костру, Коннол уже был на ногах. Он сидел на корточках у огня, подкармливая его ветками, и над маленьким походным котелком, пристроенным на камнях, поднимался пар. Услышав мои шаги, он обернулся и окинул меня быстрым взглядом, каким проверяют, всё ли в порядке, и, видимо, удовлетворившись осмотром, потянулся к котелку.

– Держи, – Он протянул мне глиняную кружку. Наши пальцы соприкоснулись на теплом боку всего лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы по руке снова прокатилась знакомая волна. – Шиповник и мята.

Я взяла кружку обеими руками и отпила. Отвар был горячим, с кислинкой шиповника и свежестью мяты, и от первого глотка тепло разлилось по груди, а от второго отпустило что-то в горле, что было стянуто с самого пробуждения.

– Ты всегда встаёшь раньше всех? – спросила я, усаживаясь напротив него у костра, на расстоянии вытянутой руки.

– Привычка, – ответил он, помешивая угли палкой. – В наёмничьем отряде кто встал последним, тот чистит котлы. Один раз почистишь и больше не проспишь.

– А кто заваривает отвар раньше всех, тот что получает?

– Благодарность красивой женщины, – ответил он с невозмутимым лицом, но уголок рта выдал его, дрогнув.

Я фыркнула в кружку, ощущая, как щёки обдаёт жаром, и пробормотала, не поднимая глаз:

– Льстец.

– Только по утрам, – отозвался он, и мы замолчали, и молчание это было лёгким, из тех, что не требуют слов, потому что слова только всё испортят.

Мы сидели друг напротив друга в серых сумерках, попивая горячий отвар, пока вокруг просыпался лагерь: кто-то кашлял, кто-то ворчал, Кормак, выбираясь из-под шкуры, наступил Лоркану на руку и получил в ответ такое ругательство, что с ближайшей ёлки сорвалась ворона и с возмущённым карканьем умчалась прочь.

И было в этом утре, в молчании вдвоём над кружками, в дыме костра и карканье вороны что-то, чему я по-прежнему отказывалась давать имя, но что грело вернее огня и шкуры.

Глава 22

Неделя после охоты пролетела в лихорадочной суете. Оленину разделали, засолили, часть закоптили. Эдин закончил подпорку и взялся за конюшню, ворота которой держались, казалось, на одном упрямстве.

На восьмое утро, хмурое, с низкими рваными тучами, из которых то и дело сыпалась колючая крупа, я объявила, что еду в деревни. Кормак и Фергал ждали решения по полю уже вторую неделю, и оттягивать дальше было нельзя.

– Еду с тобой, – сказал Коннол, голосом нетерпящим возражения, и я не стала спорить, он имел полное право объезжать владения нашего туата.

Дорога вилась вдоль реки, берега которой, скованные тонким льдом, поблёскивали тускло, как старое олово. Лошади шли бок о бок, и копыта печатали в подмёрзшей грязи ровные парные следы.

– Расскажи про этих двоих, – попросил Коннол, когда за пригорком показались первые крыши. – Из-за чего грызутся?

– Поле у реки. Оба утверждают, что земля их, и оба, скорее всего, не врут: границы сдвигались столько раз, что никто уже не помнит, где чей плуг коснулся первым.

– Раздели пополам, – пожал он плечами. – Дело с концом.

– И получишь двух врагов вместо двух просителей. Каждый решит, что обделён. Дели хоть по волоску, обиженным окажется тот, кому достался потоньше.

Коннол хмыкнул, но промолчал.

Кормак и Фергал ждали у околицы. Стояли по разные стороны дороги и зыркали друг на друга с такой яростью, что воздух между ними, казалось, потрескивал. Они повели нас через замёрзшую луговину, перешагивая через кочки, и всю дорогу говорили одновременно, перебивая друг друга, тыча руками в разные стороны и призывая в свидетели, то покойных дедов, то самих богов.

Поле оказалось не таким уж большим: длинная полоса пахотной земли, вытянувшаяся вдоль воды, ограниченная с одной стороны старым оврагом, с другой – заболоченной низиной. Земля хорошая, чёрная, жирная, из тех, что родят щедро, и понятно было, почему оба старика вцепились в неё мёртвой хваткой.

Но мой взгляд зацепился за другое. Там, где овраг подступал к реке, русло сужалось, образуя каменистый порог, и вода перекатывалась через него с таким напором, что брызги намораживали на ветках прибрежного ивняка причудливые ледяные кружева.

– Что здесь? – спросила я. – Мельница стояла раньше?

Оба замолчали на полуслове. Переглянулись и впервые за утро посмотрели друг на друга не с ненавистью, а с удивлением.

– Была когда-то, – пробурчал Фергал, почёсывая затылок. – Ещё при деде. Каменный жёрнов, деревянное колесо. Потом сгнила, чинить некому стало.

– Место доброе, – подтвердил Кормак нехотя. – Течение крепкое, падение есть. Мельница встала бы ладно.

– Вот что я решаю, – сказала я. – Поле остаётся общим. Не твоим, Кормак, и не твоим, Фергал. Одним на двоих. Пашете вместе, засеваете вместе, урожай делите поровну.

Оба раскрыли рты, и я подняла руку.

– Взамен вы ставите мельницу. Здесь, на этом месте. Камни, дерево, руки – всё общее. Когда заработает, она будет молоть зерно для вашей деревни и для соседних. Плату за помол делите пополам.

Кормак вперился в порог, потом в поле, потом снова в порог, и я видела, как за его прищуренными глазами, со скрипом, словно ржавые шестерёнки, проворачиваются мысли. Фергал открыл рот, закрыл, открыл опять.

– А если он... – начал было, ткнув пальцем в соседа.

– Если кто-нибудь из вас попробует обмануть другого, – перебила я, – заберу и поле, и мельницу себе. Обоим ясно?

Жадность сдалась первой: мельница – живые деньги каждый месяц, не один урожай. Гордость сопротивлялась дольше, но когда Кормак, шумно выдохнув, протянул ладонь, Фергал стиснул её так, что оба скривились.

– Вот и славно, – бросила я, разворачиваясь к лошади.

Когда отъехали достаточно далеко, Коннол негромко рассмеялся.

– Ты только что заставила двух людей, которые ненавидят друг друга всю жизнь, пожать руки и взяться за общее дело.

– Я заставила их считать деньги вместо обид. Ненавидеть они не перестанут, но мельница нужнее вражды. Полгода проработают бок о бок, таская камни и ругаясь из-за каждой доски, и либо убьют друг друга, либо станут друзьями.

– Я бы поставил на первое, – задумчиво протянул он. – Но ты пока не ошибалась ни разу.

– Ошибалась, – возразила я тихо. – Просто ты не видел.

Он посмотрел на меня пристально, и я отвернулась к дороге, потому что в его взгляде было слишком много вопросов, на которые я пока не готова была отвечать.

Вернулись к закату. Солнце уже опускалось за дальний лес, окрасив небо над верхушками елей в густое, тёмное золото. У восточной стены Эдин с помощниками возился с новой балкой, и я остановилась посмотреть. Коннол постоял рядом, потом, ни слова не говоря, стянул плащ, закатал рукава и шагнул к тяжеленному бревну, которое двое мужчин безуспешно пытались вставить в паз.

– Подержать?

Эдин мотнул головой. Коннол взялся, и балка, словно почуяв третью пару рук, встала на место с глухим, увесистым стуком.

– Крепче жми, – буркнул Эдин. – И подай клин, у ноги.

– Этот?

– Длинный, с обтёсанным концом. Ты что, клин от полена не отличишь?

Я стояла поодаль, наблюдая. Рубаха на Конноле промокла от пота, несмотря на холод, прилипла к спине, обтягивая мышцы, которые ходили под тканью, как тугие канаты. А когда он потянулся за следующей балкой, ткань задралась, и я увидела шрамы. Целая карта чужой боли, вырезанная на коже вдоль лопаток и поперёк рёбер. Длинный, узкий рубец тянулся от левого плеча почти до поясницы, белый на загорелой коже. Рядом круглое, вдавленное пятно, след от ожога или наконечника стрелы. Ниже – россыпь коротких параллельных полос, словно кто-то когда-то полосовал его спину с нечеловеческой аккуратностью.

Он обернулся, почуяв мой взгляд, и лицо его на мгновение стало закрытым, жёстким, как ставня, которую захлопнули на засов. Потом одёрнул рубаху и вернул себе обычную невозмутимость.

– Наёмничья жизнь, – бросил он коротко. – Не всё было весело.

Я промолчала. Эти шрамы – запертые комнаты, и ключи от них он отдаст, когда будет готов или не отдаст никогда. Отвернулась первой и пошла к кухне, унося с собой увиденное.

Вечером он пришёл с картой и кувшином, как повелось. Расстелил телячью кожу на столе, придавил край подсвечником и, наливая мне вина, заговорил о деле.

– Дугал просит за следующую партию зерна на треть дороже, жадная его торгашеская душа, и надо решать, платить или искать другого поставщика.

– Платить, – сказала я, отпивая из кружки. – Зима в разгаре, другого поставщика до весны не сыщешь, и Дугал это знает. Но пусть Орм скажет ему вот что: если сейчас он скинет цену до прежней, мы подпишем с ним договор на весь следующий год. Будем брать у него зерно каждый сезон, по средней цене, без торга. Для торговца постоянный покупатель, который платит исправно, дороже одной задранной наценки.

– Привязать его к себе длинным поводком вместо того, чтобы грызться за каждый медяк.

– Именно. Жадный человек, которому пообещали долгую сытую торговлю, уступчивее жадного человека, которого пытаются обобрать прямо сейчас.

Он хмыкнул, откинулся назад и посмотрел на меня с прищуром, который я уже научилась узнавать – наклон головы, пауза, едва заметное движение губ, будто он пробует мои слова на вкус.

– Тебя бы в наёмничий отряд, – пробормотал он, будто размышляя вслух. – Через месяц ты бы командовала, а через два весь юг платил бы тебе дань.

– Я предпочитаю мельницы и коптильни. Меньше крови, больше толку.

– Это ты так думаешь, потому что ещё не видела, как наёмные капитаны грызутся за жалованье. Крови там столько же, просто она на бумаге.

Разговор перетёк к мельнице, которую Кормак и Фергал обещались начать ладить, как только земля чуть оттает, потом к рыбакам, которым нужны новые сети, потом к Эдину, который просил железа на скобы для конюшенных ворот. Обычные дела, от которых по комнате разливалось тепло, какое бывает, когда двое людей думают в одну сторону и не тратят сил на то, чтобы перетягивать друг друга.

Карту скатали, дела кончились. Кувшин стоял почти нетронутый, свеча оплыла до огарка, и в какой-то момент я заметила, что мы давно молчим, но молчание это было уютным.

– Знаешь, чего мне не хватало на чужбине больше всего? – спросил он негромко. – Не дома, не отца, не этих стен. Вот этого. Сидеть вечером напротив кого-то и молчать так, чтобы молчание не давило.

Я хотела ответить что-нибудь лёгкое, необязательное, но слова застряли где-то на полпути, потому что он поставил кружку на стол и подался вперёд, медленно, будто давая мне время отодвинуться. Расстояние между нами, и без того невеликое, сократилось до ладони, до ширины пальца, и я видела каждую его ресницу, тёмный ободок вокруг радужки, и не отодвинулась…

Разрушили это хрупкое мгновение три резких удара в дверь. Коннол отшатнулся, рука привычно легла на пояс. Я поднялась, чувствуя, как колотится сердце, и отворила.

На пороге стоял Брэндан. Лицо серое, на скулах ходили желваки.

– Госпожа. Господин. На южном тракте отряд. Конных не меньше полусотни. Будут здесь через три дня.