Текст книги "Терновый венец для риага (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 5

Прошла неделя, меча так никто и не хватился. Я уже начала думать, что кузнец просто решил, будто потерял клинок где-то в другом месте, или списал на собственную забывчивость. На третий день после кражи я дождалась глубокой ночи и перепрятала оружие. Куча навоза – слишком ненадёжное место, её могли разгрести для огородов. Новым тайником стала щель под сгнившей половицей в дальнем углу барака, там, где никто не спал из-за сквозняка. Я обмотала меч тряпьём, чтобы не звенел, и запихнула в узкую расщелину между балками, присыпав сверху мусором и трухой.

А ещё Уна умудрилась стащить нож. Большой, кухонный, с широким лезвием и деревянной рукоятью, потемневшей от времени. Бриджит хватилась его только через два дня, ругалась, обвиняла всех в разгильдяйстве, но потом махнула рукой. Уна спрятала нож под своей соломенной подстилкой, завернув в старую тряпку. Когда ночью я нащупала его рукой, проверяя, сердце ухнуло от странного, почти детского восторга. У нас было оружие. Два предмета, способных убить, если придётся.

Орм стал появляться на кухне почти каждый день. Приходил то за элем, то за краюхой хлеба, то просто молча стоял у очага, грея руки. Но взгляд его неизменно искал Дейрдре. Девушка расцветала на глазах, будто первые весенние цветы после долгой зимы. Спина её выпрямилась, глаза перестали бегать по углам, на губах даже появлялась иногда робкая улыбка. Она приносила Орму в оружейную горячую еду, чинила его порванную одежду, а он провожал её долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось что-то большее, чем простая благодарность.

Я наблюдала за этим краем глаза, пока драила котлы или убирала с пола мусор. Запоминала, как смягчается шрам на лице Орма, когда Дейрдре входит на кухню. Как он находит предлоги задержаться подольше, расспрашивая Бриджит о запасах мяса или качестве зерна. Как пальцы его на мгновение задерживаются на руке девушки, когда она передаёт ему кружку. Между ними что-то зарождалось, тихое и хрупкое, как первый лёд на луже.

Сорша объявилась на кухне в середине дня, когда мы как раз готовили обед. Губа её ещё не зажила до конца, припухлость спала, но синяк под глазом цвёл пышным жёлто-зелёным пятном. Платье на ней было новое, из тёмно-красной шерсти с вышивкой по подолу, на шее поблёскивало янтарное ожерелье. Но вся эта красота не могла скрыть того, что лицо её осунулось, глаза запали и горели злобным, лихорадочным блеском.

Она вошла так, будто владела не только кухней, но и всем миром. Бриджит замерла над котлом, половник застыл в воздухе. Близняшки прижались друг к другу, как перепуганные зверьки.

– Где та, что в прачечной? – голос Сорши был хриплым, простуженным, но в нём звенела сталь.

– Дейрдре? – неуверенно отозвалась Бриджит. – Она бельё развешивает...

– Позвать её немедленно.

Одна из близняшек кинулась выполнять приказ. Сорша прошлась по кухне, оглядывая нас, словно искала, к кому бы ещё придраться. Я склонилась над котлом, оттирая пригоревшую корку со дна, стараясь слиться со стеной. Уна рядом драила сковороду так усердно, будто от этого зависела её жизнь.

Дейрдре появилась в дверях, запыхавшаяся, с мокрыми руками. Увидела Соршу и побледнела, но вошла, опустив голову.

– Ты украла у меня браслет, – выпалила Сорша без предисловий. – Серебряный, с синими камнями. Вчера ещё был, а сегодня пропал.

Дейрдре подняла голову, и в её глазах мелькнул неподдельный ужас.

– Я не брала, госпожа. Клянусь, я даже в покои не заходила, я только бельё...

– Лжёшь! – Сорша шагнула вперёд, и Дейрдре невольно отступила. – Ты заходила вчера вечером, приносила чистые простыни. Видела браслет на столе, позарилась.

– Нет, я...

Пощёчина прозвучала так громко, что в кухне воцарилась мёртвая тишина. Дейрдре пошатнулась, прижав ладонь к щеке, из глаз её покатились слёзы.

– Воровка, – процедила Сорша сквозь зубы. – Грязная воровка. Думала, стащишь и продашь? Или хозяину подарить хотела, выслужиться?

Она обернулась к Бриджит, вскинув подбородок.

– Пойдём.

Рывок за волосы. Дейрдре не сопротивлялась – только тихо всхлипнула и покорно поплелась следом к выходу. Мы застыли соляными столбами. Бриджит очнулась первой – сплюнула в угол и грязно выругалась.

Через час во двор согнали всех, кто работал в башне. Нас выстроили полукругом возле колодца. Стража стояла вокруг, опершись на копья, лица их были скучными, равнодушными. Для них это было обычным делом, очередным представлением.

Дейрдре привели последней. Руки её связали за спиной, платье сорвали, оставив только рубаху. Волосы растрепались, по лицу текли слёзы и сопли. Её привязали к столбу у колодца, и я увидела, как дрожит всё её тело.

Внутри меня всё сжалось в тугой узел. Я сделала шаг вперёд, сама не понимая, что собираюсь делать. Крикнуть? Броситься между Дейрдре и воином с плетью?

Пальцы Уны впились в мой локоть так больно, что я едва не вскрикнула.

– Не сейчас, – прошипела она мне в ухо, еле слышно. – Госпожа, не время.

Я замерла, стиснув зубы так, что заломило челюсти. Уна не отпускала, держала крепко, и я чувствовала, как дрожат её пальцы. Она права, я ничего не смогу сделать, только выдам себя.

Бран вышел из башни, неторопливый, с лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Сорша семенила рядом, что-то быстро говорила, тыкала пальцем в Дейрдре. Риаг слушал, не глядя на неё, потом махнул рукой одному из воинов.

– Двадцать ударов, чтобы другим неповадно было.

Воин кивнул, снял с пояса плеть. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Рядом Мойра стояла, как каменная, только губы её шевелились, будто шептала молитву.

Первый удар заставил Дейрдре вскрикнуть. Второй вырвал из её горла сдавленный стон. К пятому она уже не кричала, только хрипло дышала. К десятому обмякла, повисла на верёвках. Рубаха на спине расползлась лохмотьями, сквозь них проступала яркая кровь.

Я смотрела на Брана. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за экзекуцией с тем же выражением, с каким смотрят на разделку туши. Сорша рядом улыбалась, и в этой улыбке было столько ядовитого торжества, что едкая, горячая ярость полыхнула где-то под рёбрами.

Когда отсчитали двадцатый удар, Дейрдре уже не шевелилась. Её отвязали, и тело безвольно осело на землю. Две служанки подхватили её под руки и поволокли к бараку. Бран развернулся и ушёл обратно в башню, даже не оглянувшись. Сорша задержалась, оглядела нас взглядом, полным презрения и злорадства, потом последовала за ним.

Мы разошлись молча, словно призраки. В бараке Дейрдре положили на живот, на охапку соломы. Мойра принесла воды и чистую тряпку. Я помогала ей промывать раны, стараясь не думать о том, как содрана кожа, как всё это будет гноиться, если не обработать как следует.

– Орма сегодня не было, – прошептала одна из близняшек, опускаясь рядом на корточки. – Утром уехал куда-то с обозом, вернётся только к вечеру. Если бы он был здесь... он бы не позволил такого.

Я промолчала, продолжая обтирать спину. Не позволил? Слова звучали красиво, но жизнь устроена иначе. Не каждый воин пойдёт против своего риага ради пленной девчонки, не каждый рискнёт положением и головой ради...

Громкий стук оборвал мои мысли. Дверь распахнулась так резко, что с петель посыпалась ржавчина. На пороге возник Орм. Грязный, пахнущий лошадиным потом и дорожной пылью, он окинул барак тяжёлым взглядом, нашёл Дейрдре и замер. Лицо его побелело под загаром, будто вся кровь разом отхлынула, челюсти сжались так, что желваки заходили под кожей.

Он шагнул внутрь, опустился на колени рядом с девушкой и смотрел на изуродованную спину долго, не шевелясь. Не кричал, не выругался, даже не вздохнул громче обычного. Только пальцы его медленно, словно сами по себе, сжались в кулаки. Костяшки побелели, ногти впились в ладони.

Затем он вдруг резко поднялся, развернулся и вышел, так ни слова и не сказав.

Мойра очнулась первой, окунула тряпку в таз с водой, отжала. Я последовала её примеру. Продолжили обтирать спину Дейрдре – медленно, осторожно, стараясь не задевать края ран. Девушка лежала неподвижно, только грудь едва заметно вздымалась. Сознание её ушло ещё на десятом ударе, и это было милосердием. Вода в тазу становилась всё краснее, приходилось менять её дважды.

Орм вернулся, когда мы почти закончили. Ворвался так же внезапно, как и ушёл, держа в руках маленькую глиняную баночку, запечатанную воском. Протянул её Мойре, не глядя ни на кого, коротко приказал:

– Присмотрите за ней.

Развернулся и снова исчез за дверью, на этот раз не захлопнув её, а прикрыв почти бережно. Шаги его удалялись по двору, тяжёлые, мерные, будто он с трудом сдерживался, чтобы не бежать.

Мойра с минуту смотрела на баночку, потом осторожно поддела ногтем край воскового колпачка, сорвала печать. Внутри лежала мазь – густая, жёлто-зелёная, от неё тянуло травами и чем-то ещё, горьковатым, смолистым. Я видела такие мази раньше, в доме отца, когда лекарь приходил лечить воинов после стычек с соседними туатами. Их делали для знатных, для тех, кого берегли и ценили, рабам подобное не полагалось.

Мы принялись обрабатывать раны, макая пальцы в мазь, размазывая её по изуродованной спине. Дейрдре дёрнулась, когда снадобье коснулось содранной кожи, всхлипнула сквозь беспамятство, но не очнулась. Я мазала осторожно, боясь причинить лишнюю боль, размазывала тонким слоем, как учила когда-то старая лекарка. И думала об Орме. О том, как он смотрел на избитую девушку – долго, молча, будто запоминал каждую полосу на её спине. О том гневе, что полыхал в его глазах. Таким взглядом смотрят перед тем, как взяться за оружие.

Глава 6

Ночь в бараке казалась густой и липкой, как остывшая смола. Снаружи бесновался ветер, швыряя в стены пригоршни ледяной крупы, но внутри было тихо, пугающе тихо.

Дейрдре больше не стонала. Она провалилась в сон почти мгновенно, едва мы закончили обрабатывать её спину. Сейчас она лежала на животе, уткнувшись лицом в сбитую солому, и дыхание её было таким редким и глубоким, что мне приходилось прислушиваться, чтобы уловить его шум.

Я сидела рядом, вертя в руках глиняную баночку, которую принёс Орм. Мы потратили немало, спина Дейрдре представляла собой сплошное кровавое месиво, и нам пришлось покрыть мазью каждый дюйм содранной кожи. Но баночка, к счастью, была глубокой, пузатой. Внутри ещё плескалось больше половины густой, тёмно-зелёной жижи, маслянисто блестевшей в тусклом свете.

Я поднесла пальцы к носу, собираясь вытереть остатки снадобья о подол, но замерла.

Запах.

Пока мы в спешке мазали раны, я не обращала на него внимания, в носу стоял тяжёлый дух крови. Но теперь, когда адреналин схлынул, аромат раскрылся в полную силу. Сквозь горечь трав пробивалось что-то сладковатое, дурманящее и липкое.

Я снова посмотрела на спящую Дейрдре. Слишком глубокий сон для человека, с которого пару часов назад живьём сдирали кожу. Слишком неподвижное тело. Боль должна была пробиваться даже сквозь дрёму, заставлять её вздрагивать, метаться, но она лежала как мёртвая.

Память тела тотчас услужливо дёрнула меня назад, в другое время.

Хижина лекарки Айбхлин. Пучки сушеных трав под потолком, похожие на лапы хищных птиц. Старуха растирает в ступке невзрачные фиолетовые цветы.

–«Слеза ночи», – шепчет она, и голос её скрипит, как старое дерево. – Великий дар и страшная отрава. Малая капля на рану утихомирит самую лютую боль. Но не дай боги принять это внутрь или положить слишком много...

–А что будет? – спрашиваю я, маленькая.

–Сон, девочка. Такой глубокий, что можно отрезать руку, и человек не проснётся. А если дать две ложки крепкому мужчине – сердце его замедлится и встанет.

Я моргнула, стряхивая наваждение.

Орм принёс не просто заживляющую мазь, это был сильнейший концентрат. То, что мы намазали на спину Дейрдре, сейчас впитывалось в её кровь, унося боль вместе с сознанием. Я посмотрела на банку в своих руках, там оставалось ещё много. Очень много для лекарства и достаточно для оружия.

Мойра заворочалась у стены и открыла глаза.

– Спит? – шепнула она, кивнув на Дейрдре. – Надо же, как быстро помогло. Хорошая мазь.

– Слишком хорошая, – тихо ответила я, плотно прижимая восковую крышку на место.

– О чём ты?

– Понюхай свои пальцы, Мойра. Вспомни, чем пахнет сон-трава, когда её вываривают в жиру.

Мойра поднесла руку к лицу, принюхалась, а через мгновение её глаза изумленно расширились.

– Сон-трава... – выдохнула она. – Господи, да тут её столько, что лошадь свалит.

– Или гарнизон, – закончила я жёстко. – Если подать это к ужину.

Я спрятала баночку в складках платья, чувствуя её тяжесть. Мы использовали часть на Дейрдре, но оставшегося в этой пузатой глиняной посудине хватит с лихвой.

– Спи, – сказала я Мойре, глядя в темноту, где выл ветер. – Завтра нам понадобятся силы. Орм сам дал нам ключ от этой башни, даже если не догадывался об этом.

Утро не наступило, оно вползло в барак грязно-серой мутью, под аккомпанемент ветра, который выл в щелях, как раненый зверь. Крышу колотило так, словно невидимые великаны решили проверить её на прочность горстями камней.

Меня разбудил не холод, хотя он пробирал до костей, а грязная брань, донесшаяся с кухни. Голос Бриджит звенел от ярости, перекрывая даже шум бури. Я поднялась, вытряхивая колючую солому из волос, и, кутаясь в шаль, побрела на звук.

Кухня встретила нас не привычным теплом, а сырым, промозглым духом подземелья. Огонь в очаге метался, шипел и плевался искрами – вода капала прямо в пламя через прореху в дымоходе. Но это было полбеды. Потолок плакал в трёх местах сразу. Грязные, мутные струи разбивались о пол, о столы, о глиняные миски, которые Бриджит в отчаянии расставила по всей кухне.

– Проклятая гнилушка! – рявкнула кухарка, швыряя мокрую тряпку в угол. Она была похожа на разъяренную фурию: волосы растрепаны, лицо красное от натуги и злости. – Я же ему говорила! Ещё месяц назад говорила, что течёт! А он что? «Потерпи до весны, старая дура». Ну что, дотерпелся, хозяин?!

Близняшки жались друг к другу, испуганно тараща глаза, но по первому окрику кинулись сгребать воду с пола. Я молча взяла тряпку и встала рядом. Ледяная вода обжигала пальцы, грязная жижа хлюпала под ногами, пропитывая подолы платьев. Мы работали молча, в гнетущем ритме падающих капель, пока дождь за стенами сменялся ледяной крупой, царапающей ставни.

Ближе к полудню дверь распахнулась, впуская клуб пара и продрогшего до синевы воина.

– Вина! – заорал он с порога, не трудясь вытереть сапоги. – Горячего, живо! Хозяин требует! И сделайте что-нибудь с крышей, пока ему на голову не накапало, иначе шкуры со всех спущу!

Бриджит медленно повернулась к нему, сжимая в руке тяжелый черпак.

– Передай своему хозяину, – процедила она тихо, но так, что воин поперхнулся воздухом, – что крышу вином не залатаешь. А если он такой умный, пусть сам лезет наверх и задницей дыры затыкает.

Воин открыл было рот, чтобы ответить, но, наткнувшись на взгляд кухарки, плюнул под ноги и выскочил вон.

А через полчаса двор взорвался криками. Я прильнула к щели между рассохшимися досками двери. Снаружи творился ад: небо и земля смешались в единое серое месиво. Посреди двора, не обращая внимания на ледяной ливень, стоял Бран. Плащ его промок насквозь и лип к телу, но ярости в нём хватило бы, чтобы высушить болото. Перед ним, съежившись, трясся управляющий замер тощий рыжий мужичок, похожий на мокрую крысу.

– Зал! Конюшня! – ревел Бран, перекрикивая ветер. – Ты видишь это?! Ещё час такого ветра, и нас завалит балками! Где люди?! Почему никого нет на крыше?!

Управляющий что-то жалко пропищал, тыча рукой в сторону казарм. Бран побагровел, схватил управляющего за грудки и встряхнул, как щенка.

– Гони рабов! Всех, кто есть на каменоломнях и лесоповале! Тащи их сюда, пока они там не передохли от холода! Пусть лезут на крыши, пусть бревна держат спинами, мне плевать! На то они и рабы!

Управляющий кивнул, заспешил прочь. Бран развернулся и ушёл обратно в башню, хлопнув дверью так, что та задребезжала на петлях.

Я отшатнулась от двери, прижимаясь спиной к холодным доскам. Сердце пропустило удар, а потом забилось гулко, торжествующе. Он сам отдавал приказ. Он своими руками собирал моё войско в одном дворе, под самыми своими окнами. Природа и самодурство Брана сделали то, на что у нас ушли бы недели.

К вечеру серую змею пленных втянули во двор. Я снова прильнула к щели, жадно вглядываясь в лица. Их было около сорока. Грязные, осунувшиеся, с ввалившимися щеками и тенями под глазами, они казались тенями тех воинов, которых я знала. Рваные рубахи висели на них мешками, сквозь прорехи виднелись ссадины и старые синяки.

Их загнали в сараи за конюшней, заперли тяжёлыми засовами. Стража осталась у дверей: двое сонных воинов, которым явно хотелось к очагу, а не мокнуть под дождём.

Утром их выгнали на работу. Так начались два дня бесконечного, серого ада. Бран, опасаясь, что непогода разрушит обветшавшую башню до зимы, гнал рабов на работу с рассвета до заката. Под ледяным дождём, на ветру, сбивающем с ног, они таскали бревна, лезли на скользкие крыши, месили глину для заделки щелей.

А стражники Брана внизу, продрогшие до костей, думали лишь о том, как бы скорее согреться. Кутаясь в мокрые плащи, они жались к стенам и почти не смотрели по сторонам, кому придёт в голову бунтовать или бежать в такую погоду?

Этим и воспользовалась Мойра. Она действовала с пугающим хладнокровием. Каждый раз, выходя во двор, она умудрялась пронести еду прямо под носом у стражи. Способ она нашла простой и наглый. Сгребала в корзину охапки якобы грязных тряпок для стирки или ветошь для уборки, а на дно, завернув в чистую ткань, укладывала куски варёного мяса, хлеб и сыр.

– Дарак отрабатывает свою монету, – сухо сообщила Мойра вечером второго дня, выжимая мокрый подол. – Стоило мне подойти к сараю, как он тут же нашел повод отослать напарника проверить дальние ворота.

– Удалось передать?

– Всё до крошки. – Мойра хищно усмехнулась, и в этой усмешке на миг проступила та самая женщина, что когда-то выгнала пьяного воина половником. – Они готовы и ждут только знака.

Ночью, когда кухонный чад осел и мы остались втроем, я достала заветную баночку. В тусклом свете углей мазь казалась чёрной. Я нашла небольшой глиняный горшочек из-под мёда и деревянной лопаткой переложила туда почти всё содержимое, оставив на дне лишь тонкую плёнку на один раз, если Дейрдре станет хуже.

– Завтра, – сказала я тихо, глядя на густую зеленоватую массу. – Будет общий ужин, вывалим это в котёл с вином. В горячем и пряном вкус растворится.

– А кто снимет засовы? – едва слышно спросила Уна. – Мужчин заперли в сараях, там тяжелые балки снаружи. Даже если стража уснет, кто выпустит их? И где они возьмут оружие?

– Тот, у кого ключи от оружейной, – ответила я, глядя в темноту…

На третий день, когда мужчины уже почти закончили латать крыши, на кухне появилась Сорша. Она вплыла в новом платье цвета охры, с вышивкой по вороту, сияющая, как медная монета. Прошлась вдоль столов, брезгливо поджимая губы, словно само наше присутствие портило ей аппетит.

– Где та, битая? – бросила она, поигрывая янтарными бусами.

– В бараке, – буркнула Бриджит, яростно колошматя кусок мяса огромным ножом. – Лежит.

– Ещё жива? – Сорша скривилась. – Надо же, какая живучая.

Она постояла ещё минуту, постукивая пальцами по столу, потом развернулась и ушла в сторону башни. Я проводила её взглядом, вытирая руки о фартук. Шла к Брану – это было ясно по тому, как выпрямилась её спина, как решительно цокали каблуки по камням двора. Дожимать. Требовать. Капризничать, пока не добьётся своего.

Прошёл час, может, чуть больше. Мы заканчивали мыть котлы после обеда, когда на кухню ворвались запыхавшиеся близняшки.

– Пир! – выпалила одна, хватаясь за косяк. – Хозяин велел накрывать на вечер! Работа закончена, крыша не течёт, хочет отметить!

– Сколько человек? – деловито уточнила Бриджит, вытирая руки о передник.

– Все! Человек двадцать, а то и тридцать. Хозяин, Орм, управляющий и она.

Сорша, конечно. Куда ж без неё.

Бриджит выругалась так витиевато, что даже близняшки покраснели, но тут же принялась орать приказы. Кухня в один миг превратилась в растревоженный улей. Летели щепки, грохотали ножи, шипел жир на сковородах. Мясо на вертел, овощи в котёл, вино греть, хлеб доставать.

Я работала молча, механически нарезая лук и морковь. Пальцы двигались сами по себе, а голова была занята другим: считала время, прикидывала, когда Бриджит отвернётся. Мойра хлопотала у огромного котла с вином, что уже начинал парить над углями, наполняя кухню густым пряным духом. Уна мешала соус в глиняной чаше, бледная, как полотно, руки её подрагивали.

Бриджит отвернулась к печи, проверяя хлеб. Наши с Мойрой взгляды встретились. Сейчас. Она едва заметно кивнула, достала из-под фартука спрятанный горшочек. Одним быстрым, текучим движением опрокинула его над котлом. Густой шлепок, зелёная масса плюхнулась в темно-бордовое варево и тут же начала таять. Мойра схватила длинную деревянную ложку, размешала, загоняя яд на самое дно, растворяя его в жаре и специях. Горшочек исчез обратно под фартук.

– Готово, – одними губами прошептала она.

Я выдохнула, не сразу поняв, что всё это время не дышала.

Еду начали выносить в зал. Близняшки сновали туда-обратно с блюдами, раскрасневшиеся, запыхавшиеся. Я резала хлеб, складывала в корзины, старалась не смотреть на котёл с вином.

Спустя час на кухню вернулась Сорша. Она вошла неторопливо, оглядывая суету с видом хозяйки, которая проверяет работу слуг. Подошла к столам, придирчиво ткнула вилкой в мясо, понюхала, скривилась. Потом направилась к котлу с вином.

Дыхание застряло где-то в горле. Я сжала нож так, что побелели костяшки, а в ушах зазвенело. Рядом Уна замерла, опустив глаза, губы её беззвучно шевелились, наверное, молилась.

– Налей, – бросила Сорша, даже не глядя на Бриджит.

Кухарка зачерпнула немного в глиняную кружку. Сорша взяла её, поднесла к губам, подула на горячую поверхность и сделала маленький глоток.

Время остановилось. Я смотрела на её горло, видела, как кадык дёрнулся, когда она сглотнула. Сорша поморщилась, высунула кончик языка, будто пытаясь определить непонятный привкус.

– Горчит! – капризно заявила она, швыряя кружку обратно Бриджит так, что вино расплескалось. – Вы что, полыни туда насыпали?

– Гвоздика, госпожа, – пролепетала кухарка, вытирая руки о фартук. – И перец чёрный... для остроты...

– Дрянь. Добавь мёда! И побольше, чтобы хозяин не плевался.

Она фыркнула и вышла, так и не поняв, что смерть только что коснулась её губ. Я выдохнула, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Пронесло. Горечь списали на специи, а мёд только надёжнее скроет вкус отравы.

Через полчаса еду стали выносить в зал. Большие блюда с мясом, корзины с хлебом и те самые кувшины с вином. Близняшки сновали туда-сюда, раскрасневшиеся от жара. Мы с Мойрой лично проследили, чтобы «особое» вино попало и страже у ворот, ведь им тоже полагалось согреться.

Когда последний поднос унесли, Бриджит без сил рухнула на лавку, вытирая лицо передником. Я подошла к окну. Темнело быстро, в окнах зала горел свет, оттуда доносился гул голосов и звон кубков. Они пили, но скоро смех стихнет, скоро их веки нальются свинцом и начнётся ночь возмездия.