Текст книги "Терновый венец для риага (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 31

Рассвет пришёл серым, мутным, без солнца, и вместе с ним пришёл рёв боевого рога.

Я вскочила с кровати раньше, чем звук успел затихнуть, нашаривая в темноте сапоги и платье. Коннол уже стоял, натягивая кольчугу через голову, и руки его двигались быстро, точно, без единого лишнего движения, как двигаются руки человека, который одевался в бой сотни раз. Я застегнула пояс с ножом, накинула кожаный жилет, который Орм раздобыл для меня где-то в закромах, тяжёлый, грубый, пахнущий чужим потом и дублёной кожей, но способный остановить скользящий удар клинка.

Коннол обернулся ко мне, уже в кольчуге, с мечом на поясе. Лицо его было спокойным, собранным, с той жёсткой ясностью черт, которая появлялась у него всякий раз, когда он переставал быть мужем и становился воином. Он шагнул ко мне, взял за подбородок, поцеловал коротко, сухо, одними губами, не закрывая глаз, и сказал:

– Держи башню.

И вышел…

Со стен я видела всё.

Войско Торгила двинулось с холма на рассвете, когда туман ещё стелился над низиной рваными молочными клочьями, и сквозь этот туман, как сквозь грязную кисею, проступали тёмные ряды пехоты, идущей плотным строем, и конные на флангах, и позади, тяжело раскачиваясь на ухабах, ползла повозка с тараном – длинным окованным бревном, подвешенным на цепях между двумя столбами, которые несли на плечах восемь мужчин. Синие стяги с серебряным вепрем покачивались над колонной, и в утренней тишине, нарушаемой только хлюпаньем сотен ног по раскисшей земле, бряцание оружия и доспехов разносилось далеко, гулко, как похоронный звон.

Их было много. Больше, чем доносил Дайре: я считала ряды и сбивалась, начинала заново и снова сбивалась, потому что строй растягивался от тракта до опушки леса, и задние ряды терялись в тумане. Двести пятьдесят, может триста. Против наших шестидесяти за стенами, считая всех, кто мог держать оружие, включая деревенских мужиков, вооружённых топорами и кольями, которые утром поставили на стены, потому что больше было некого.

Коннол стоял на надвратной башенке, на самом виду, в кольчуге и шлеме с открытым лицом, и голос его, ровный, негромкий, разносился вдоль стен с пугающей чёткостью:

– Лучники, не стрелять, пока не подойдут на сорок шагов. Ни одной стрелы раньше, слышите? Каждая стрела на счету, каждая должна найти цель. Кто выстрелит раньше времени, тому я лично оторву руки и скормлю собакам.

Кормак, стоявший рядом с ним на башенке, осклабился и рявкнул вниз, подкрепляя слова командира:

– Слышали?! Руки оторвёт! А я помогу!

Где-то внизу нервно хихикнул кто-то из деревенских, и смех этот, тонкий, испуганный, оборвался так же быстро, как начался.

Торгил не стал тратить время на переговоры. Ни гонца с белой тряпкой, ни требования сдаться, ни обещаний пощады. Рог взревел во второй раз, низко, протяжно, и строй качнулся вперёд, набирая скорость, и первая волна пехоты, прикрываясь деревянными щитами, хлынула к восточному участку рва, туда, где на карте Дайре было аккуратно помечено «низко, осыпается».

Они шли именно туда, куда мы хотели.

– Подождать, – процедил Коннол, вглядываясь в приближающуюся толпу. – Подождать...

Передние ряды достигли рва. Я видела сверху, как они побросали вниз связки фашин и хвороста, как полезли через осыпающиеся стенки, увязая в мокрой глине по колено, по пояс, матерясь, цепляясь друг за друга, роняя щиты. Ров, казавшийся им ничтожным, мелким, ненадёжным, держал их, как клей, засасывая ноги, и каждый шаг давался с усилием, и строй ломался, превращаясь в беспорядочную толпу барахтающихся в грязи людей.

– Бей! – рявкнул Коннол.

Лучники встали из-за земляного вала, и первый залп обрушился на тех, кто увяз во рву, с расстояния в тридцать шагов, почти в упор. Стрелы прошивали воздух с коротким, злым свистом, и там, внизу, во рву, началось то, от чего у меня скрутило желудок: крики, вой, хрип, тяжёлые шлепки тел, падающих в грязь. Люди, увязшие по колено, не могли ни бежать, ни поднять щиты, ни отступить, потому что на них напирали задние ряды, ещё не понявшие, что произошло, и первая волна, которая должна была захлестнуть наш «слабый» ров, захлебнулась в нём, утопая в собственной крови и ноябрьской грязи.

Но Торгил был не дурак.

Пока мы расстреливали его людей у рва, вторая колонна, которую я поначалу не заметила за туманом, вышла к южной стене. Там, где в кладке была щель. Они шли молча, без рога и крика, прикрываясь мокрыми шкурами от стрел, и впереди раскачивался таран, и люди, несшие его, орали в такт, раскачивая бревно всё сильнее, набирая разбег.

– На южную! – крикнула я, срываясь с места. – Лучников на южную стену!

Я бежала по стене, спотыкаясь о камни и верёвки, мимо лучников, мимо людей с котлами горячей смолы, которые поджидали свой момент, и успела к южной башенке в тот момент, когда таран ударил в стену.

Удар прошёл по камню, как землетрясение: стена вздрогнула, из щелей посыпалась пыль и крошка, и кто-то из деревенских, стоявших рядом, вскрикнул и отшатнулся. Но стена выстояла: дубовые балки, которые Эдин вбил крест-накрест за ложной кладкой, приняли на себя удар и сдержали.

– Стоит! – заорал Эдин откуда-то снизу таким голосом, что перекрыл грохот тарана. – Держит, тварина! Говорил я, что дуб не подведёт!

Таран отошёл и ударил снова. Стена снова выдержала. На третьем ударе кусок ложной кладки обвалился наружу, и люди Торгила заревели от радости, решив, что стена рухнула, и полезли в пролом, давя друг друга, толкаясь, торопясь быть первыми.

И попали в «горло».

Узкий коридор между двумя рядами камней, в который можно было войти по двое, а выйти – некуда, потому что с обоих концов стояли люди с мечами, а сверху, с наскоро сколоченных подмостков, на головы штурмующих полился расплавленный поток кипящей смолы.

Крик, который раздался оттуда, я буду слышать до конца жизни.

Я не смотрела вниз. Командовала лучниками на стене, перераспределяя людей, считая стрелы, которых становилось всё меньше, и пытаясь одновременно следить за восточным рвом, где атака захлебнулась, но не прекратилась, и за южной стеной, где «горло» делало свою страшную работу, и за воротами, куда Торгил, выругавшись, видимо, на чём свет стоит, бросил третий отряд, решив, что хоть где-то да прорвётся.

У ворот их встретил Коннол.

Он стоял в «горле» перед воротами, в самом узком проходе между двумя рядами частокола, который они с отцом называли одинаково, и рядом с ним стоял Орм, и Финтан, и ещё десяток лучших бойцов, и когда люди Торгила, перевалив через внешний частокол, хлынули в проход, их встретила стена из щитов и мечей, за которой сверкал клинок Коннола, ходивший справа налево и обратно с такой скоростью, что стало страшно.

Я видела это со стены. Видела, как он рубит, коротко, экономно, без замаха, каждый удар в цель, и как Орм рядом с ним работает тяжёлым топором, молча, размеренно, с механической точностью мясника, разделывающего тушу. Видела, как Кормак и Лоркан, стоящие плечом к плечу на подмостках над проходом, бьют сверху копьями тех, кто прорывается мимо щитов, и орут при этом так, что, кажется, одним криком могли бы отпугнуть целую армию. Они дрались рядом, бывший наёмник и бывший раб, и в этом бою между ними не осталось ничего от той вражды, с которой они зыркали друг на друга за столом в первые дни; остались только двое мужчин, прикрывающих друг другу спину, потому что от этого зависит жизнь обоих.

Стрела ударила Коннола в правое плечо.

Я не видела, откуда она прилетела, только услышала глухой, тупой звук, с каким наконечник пробивает кольчугу и входит в плоть, и увидела, как Коннол дёрнулся, пошатнулся, перехватил меч в левую руку и продолжил рубить, стиснув зубы так, что на скулах проступили белые пятна. Из-под кольчуги по правому боку побежала тёмная полоса, быстро пропитывая ткань рубахи.

– Коннол ранен! – крикнул кто-то внизу, и крик этот, разнёсшийся по двору, ударил по людям сильнее, чем вражеский таран по стене, потому что раненый командир – это надломленное древко знамени, которое ещё стоит, но может рухнуть в любой момент.

Я сбежала со стены, перепрыгивая через ступени, пронеслась через двор, уворачиваясь от суетящихся людей и летящих искр от кузни, где кузнец, плюнув на всё, ковал наконечники для стрел прямо в разгар боя, и добралась до прохода у ворот, где Орм уже оттаскивал Коннола за частокол, а Финтан, заступив на его место, принял на себя очередную волну.

Коннол сидел, привалившись к столбу частокола, бледный, с закушенной до крови губой, правая рука висела плетью. Стрела торчала из плеча, пробив кольчугу у самого края наплечника, и вокруг древка расплывалось тёмное, мокрое пятно.

– Вытащи, – прохрипел он, глядя на меня мутнеющими глазами. – Обломай древко, потом вытащишь наконечник. Не первый раз.

– Сиди смирно, – огрызнулась я, присев рядом и обламывая древко одним резким движением, от которого он зашипел сквозь зубы и побелел ещё сильнее. Наконечник сидел неглубоко, кольчуга приняла на себя основную силу удара, но рана кровоточила обильно, и вокруг входного отверстия кожа уже начинала багроветь, припухать, наливаясь нехорошим, тёмным жаром.

– Орм, – бросила я, зажимая рану куском ткани, оторванным от собственной рубахи, – отведи его в башню. Позови лекарку. Если будет рваться обратно, свяжи.

– Киара, – Коннол попытался подняться, но Орм положил ему руку на здоровое плечо и усадил обратно с такой мягкой непреклонностью, с какой усаживают детей.

– Она права, господин, – буркнул Орм. – Один раненый командир на поле – это знамя. Мёртвый командир – это поражение. Пойдём.

Коннол посмотрел на меня, и в глазах его, затуманенных болью, я прочла злость, бессилие и отчаянную просьбу одновременно: держи. Держи, пока меня нет. Держи, потому что если ты не удержишь, всё кончится.

– Иди, – сказала я ему, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к стене. – Я справлюсь.

Я вернулась на стену.

Бой продолжался, тяжёлый, вязкий, кровавый. Без Коннола у ворот «горло» держалось на Финтане, который рубился молча, зло, с белым, перекошенным лицом, и на людях рядом с ним, которые дрались уже не за туат и не за риага, а за собственные жизни, потому что отступать было некуда. Я командовала лучниками, охрипнув до свиста, перебегая от бойницы к бойнице, распределяя последние стрелы, которых оставалось всё меньше, и когда стрелы кончились совсем, велела швырять камни, и женщины из деревень, которых я поставила на стены вместо лучников, таскали булыжники из куч, заготовленных Эдином, и швыряли вниз, на головы штурмующих, и крик стоял такой, что от него закладывало уши.

К полудню атака захлебнулась. Торгил отвёл людей на холм, и мы увидели, как они уходят, грязные, окровавленные, волоча раненых, и у рва, у южной стены, у ворот остались лежать тела, десятки тел, в мокрой глине, в кровавой каше из грязи и снега, и Эдинова стена стояла, забрызганная кровью и смолой, непоколебимая, как сам Эдин, который сидел внизу, привалившись к своей кладке, и бормотал:

– Я же говорил. Дуб не подведёт. Говорил ведь...

Мы выдержали первый удар. Но Коннол лежал в башне с пробитым плечом, и рана, которая при обычном наконечнике затянулась бы за неделю, багровела и опухала с неестественной быстротой, и когда лекарка, старая Бриана из деревни, осмотрев рану, подняла на меня глаза, в них я прочла то, чего боялась больше всего.

– Яд, госпожа, – прошептала она. – На наконечнике был яд.

Глава 32

Жар начался к вечеру.

Коннол лежал в моих покоях, на кровати, которую мы делили последние ночи, и его лицо, бледное до синевы ещё час назад, теперь наливалось нездоровым румянцем, как наливается тёмным цветом яблоко, тронутое гнилью изнутри. Бриана, сгорбившись над раной, снимала припарку за припаркой, меняя пахнущие полынью и мёдом тряпицы на свежие, и каждый раз, обнажая рану, качала головой всё тяжелее. Плечо вокруг входного отверстия вздулось, побагровело, и от раны по коже расползались тёмные прожилки, похожие на корни дерева, растущего внутрь.

– Яд мне незнаком, госпожа, – прошептала Бриана, отведя меня в сторону и вытирая руки о передник, на котором остались бурые пятна. – Не волчий корень, не тис, не белена. Что-то южное, привозное. Я делаю что могу – вытягиваю гной, пою отварами, но если к утру жар не спадёт...

Она не договорила.

– Делай что можешь, – сказала я, стиснув зубы так, что заломило челюсть, и вышла, потому что если бы осталась ещё на минуту, голос бы меня выдал, а голос риага не имеет права дрожать, когда за стенами стоит враг.

Я спустилась в общий зал, где у очага сидели те, кто ещё мог сидеть: Финтан с перевязанной головой, Орм, единственный из всех не получивший ни царапины, Кормак с рассечённой скулой, заклеенной полоской промасленного льна, Лоркан, баюкавший левую руку, вывихнутую в бою и вправленную обратно Брианой с такой силой, что он, по собственному признанию, заорал громче, чем когда на него бежали с тараном. Ещё человек двадцать, побитых, усталых, перепачканных кровью и грязью, с потухшими глазами людей, которые ещё не поняли, живы они или нет.

Они подняли головы, когда я вошла, и в этих взглядах, обращённых ко мне, я прочла одно: что дальше?

– Коннол ранен, но жив, – сказала я ровно, останавливаясь у очага. – Бриана при нём. А пока он лежит, командую я.

Никто не возразил. Никто не переглянулся, не хмыкнул, не отвёл глаза. Финтан кивнул, Орм кивнул, Кормак кивнул, и в этих трёх молчаливых кивках было больше доверия, чем в любой клятве на священных камнях.

– Финтан, – я повернулась к нему, – сколько у нас боеспособных?

– Тридцать восемь, госпожа, считая меня, если не считать тех, кто стоит на ногах, но толку от них, как от козла шерсти. – Он потрогал повязку на голове и поморщился. – Ещё человек десять из деревенских, которые могут швырять камни и таскать котлы. Женщины тоже просятся, некоторые.

– Пусть просятся. Ставь всех, кто держит руками что-нибудь тяжелее ложки. Стрелы?

– Стрел нет, – буркнул Кормак мрачно. – Последние расстреляли к полудню. Я послал мальчишек собирать вражеские с поля, натаскали три десятка, половина с погнутыми наконечниками. Кузнец правит, но к утру будет от силы сотня.

– Сотня, – повторила я, прикидывая в уме. – Ладно. Значит, бережём каждую. Стрелять только наверняка, только по моей команде. Камни, смола, кипяток – всё, что можно лить и швырять сверху. Эдин!

Эдин, дремавший в углу, привалившись к стене и обняв свой молот, как ребёнок обнимает куклу, встрепенулся и уставился на меня мутными от усталости глазами.

– Южная стена. «Горло» завалено телами. Нужно расчистить до утра и укрепить подмостки, они расшатались от смолы.

– Сделаю, – просипел он и, кряхтя, поднялся, прихватив молот.

Я распределила людей на ночные дозоры, удвоив посты на южной и восточной стенах, приказала зажечь костры вдоль рва, чтобы ночная вылазка Торгила не застала нас врасплох, и послала Мойру проверить запасы воды в башне, потому что колодец за день работал на износ, поя и раненых, и здоровых, и скотину, согнанную во двор.

Потом поднялась к Коннолу.

Он метался. Шкуры сбились в ком у изножья, рубаху, промокшую от пота, Бриана разрезала и сняла, чтобы не мешала, и он лежал голый по пояс, с перевязанным плечом, и его тело, покрытое шрамами и блестящее от испарины, то и дело сотрясала крупная дрожь, от которой скрипели доски кровати. Глаза его были открыты, но не видели меня, смотрели куда-то сквозь потолок, в бред и жар, и губы шевелились, выталкивая слова, которые я разбирала с трудом, наклонившись к самому его лицу.

– Левый фланг... держать левый фланг... Диб, закрой проход, слышишь?.. Эрдин, куда, назад, я сказал назад!..

Он командовал. В бреду, в жару, с отравленной стрелой в плече, он продолжал вести бой, который уже закончился, и от этого, от того, как хрипло и отчаянно звучал его голос в пустой комнате, у меня перехватило горло.

– Тихо, – прошептала я, опустившись на край кровати и положив ладонь ему на лоб, мокрый, горячий, обжигающий. – Тихо, Коннол. Фланг держим. Проход закрыт. Все на месте.

Он дёрнулся, попытался сесть, и в глазах его мелькнуло что-то осмысленное, злое.

– На стену... мне надо на стену...

– Лежи, – я надавила ему на здоровое плечо, удерживая, и он оказался слабее, чем я ожидала, жар выжирал его силы, как огонь выжирает сухое дерево. – Лежи, слышишь? Я на стене. Финтан на стене. Все на месте.

Он обмяк, откинувшись на подушку, и глаза его снова затуманились, уплывая в бред, и рука, та самая, левая, здоровая, нашарила мою и сжала, крепко, до боли, до хруста в пальцах, и не отпускала.

– Киара, – просипел он, и в голосе его, прорвавшемся сквозь бредовую муть, было столько отчаянной ясности, что у меня сжалось сердце. – Не уходи.

– Никуда, – соврала я, потому что мне нужно было на стену, нужно было вниз, к людям, к оружию, к Финтану, который ждал приказов, но пальцы его сжимали мою руку так, будто я была якорем, удерживающим его на этом берегу, и я не могла, не могла отнять руку, не сейчас.

Сидела рядом, пока он не заснул, тяжёлым, мутным сном, в котором продолжал бормотать приказы и звать людей по именам, и меняла ему повязку, осторожно разматывая пропитанный сукровицей лён и накладывая свежую припарку, от которой тянуло горькой полынью, и вытирала пот с его лба куском мокрой ткани, и руки мои, которые днём командовали лучниками и швыряли камни, сейчас дрожали.

Утром пришёл гонец Торгила.

Я увидела его со стены: одинокий всадник, выехавший из лагеря на холме, с белой тряпкой на копье. Он подъехал к воротам на расстояние окрика и прокричал, задрав голову:

– Торгил, вождь северных земель, предлагает хозяевам башни сдаться! Откройте ворота, сложите оружие, и он обещает сохранить жизни всем, кто внутри! Это последнее предложение!

Я стояла на надвратной башенке, там, где вчера стоял Коннол, и ветер трепал мои короткие волосы, а люди на стенах смотрели на меня, все, свои и чужие, и ждали ответа.

– Передай Торгилу, – проговорила я, и голос мой, охрипший от крика и бессонницы, разнёсся над двором и за его пределами, – что в этой башне нет хозяев, которые сдаются. Передай ему, что ров, в который он вчера загнал своих людей, мы вырыли специально для него, и «щель» в стене, куда он сунул таран, была ловушкой, и если он такой умный, пусть спросит себя: а какие ещё сюрпризы его ждут за нашими стенами? – Я помолчала и добавила: – И передай ему, что его шпион Дайре шлёт привет и просит побольше каши, а то в нашем погребе кормят скудно.

На стенах засмеялись. Сначала кто-то фыркнул, потом хохотнул Кормак, потом Лоркан, потом деревенские, и смех покатился по стенам, негромкий, злой, отчаянный смех людей, которым нечего терять, и этот смех, рождённый из страха и упрямства, был лучшим ответом, чем любые слова.

Гонец побледнел, развернул коня и ускакал обратно на холм.

День прошёл в ожидании. Торгил не атаковал. Стоял на холме, смотрел на нас, и мы смотрели на него, и между нами лежало поле, усеянное телами вчерашнего штурма, и вороны, чёрные, жирные, деловитые, уже кружили над ними, снижаясь всё ниже. Он ждал. Ждал, пока голод и яд сделают своё дело, ждал, пока мы ослабнем, пока закончатся стрелы и камни, пока раненые станут мёртвыми, а живые потеряют волю.

Ночью я снова сидела у кровати Коннола. Жар не спадал, прожилки от раны расползлись до локтя, и Бриана, сменив припарку, молча вышла, сутулясь сильнее обычного. Я держала его руку, горячую, влажную, и смотрела на его лицо, осунувшееся, с заострившимися скулами и запавшими глазами, и думала о том, что если он умрёт, я не знаю, как буду жить дальше, и эта мысль, простая и страшная, была первой, в которой я призналась себе без оговорок и без щита.

– Не смей, – прошептала я, сжимая его пальцы. – Слышишь, Коннол? Не смей. Ты обещал вернуться. Ты обещал.

Он не ответил. Дышал тяжело, хрипло, со свистом, и пот катился по его вискам, и я вытирала его, и поила водой из кружки, осторожно приподнимая ему голову, и меняла повязки, и подбрасывала дрова в камин, и возвращалась, и снова брала его руку, и так до рассвета.

Глава 33

Серый свет рассвета едва коснулся верхушек деревьев, когда тишину вспорол далёкий, утробный рёв боевого рога. Я вздрогнула и выронила кружку с остывшим отваром, которую Мойра сунула мне час назад и которую я так и не допила. Кружка покатилась по камню стены, расплёскивая бурую жижу, и я, выругавшись сквозь зубы, метнулась к бойнице.

В лагере Торгила на холме зашевелились ещё в темноте, я видела мечущиеся факелы и слышала далёкие окрики, и по этой суете, целенаправленной, деловитой, поняла: он готовит новый штурм. Решил додавить. Решил, что вчерашние потери, яд в крови нашего командира и наши жалкие стрелы дают ему достаточно перевеса.

– Строятся, – подтвердил Финтан, прищурившись. Повязка на его голове пропиталась бурым и съехала на ухо. – Пехота впереди, конница на флангах. Идут всем, что осталось.

– Сколько?

– Полторы-две сотни. Вчера мы положили не меньше пятидесяти, но он, скорее всего, подтянул резерв из обоза, вооружил обозников.

Я оглянулась на наших. На стенах стояли те, кто ещё мог стоять: тридцать с лишним человек, половина перевязанных, прихрамывающих. Деревенские женщины уже таскали наверх камни и котлы с кипятком, молча, сосредоточенно, без вчерашних причитаний. За ночь они перегорели, перебоялись, и то, что осталось, было уже холодной, тупой решимостью людей, загнанных в угол.

Кормак и Лоркан стояли в «горле» у ворот, плечом к плечу, и Кормак что-то бурчал, поправляя перевязь меча, а Лоркан молча кивал, и оба они, рыжий наёмник с рассечённой скулой и бывший раб с вывихнутой рукой, выглядели так, будто родились в одном доме и всю жизнь дрались бок о бок.

Рог взревел снова. Строй на холме качнулся и двинулся вниз, набирая скорость, и в утреннем свете блеснули шлемы и наконечники копий, и земля загудела от сотен ног.

– Лучники, к бою, – скомандовала я. – Ждать моей команды. Камни и смолу приготовить. Эдин, «горло» на южной готово?

– Обижаешь, госпожа, – просипел Эдин снизу.

Передовые ряды Торгила достигли рва, когда дозорный на южной башенке вдруг заорал, но повернувшись к югу, в сторону тракта:

– С юга! На тракте! Пыль! Много пыли!

Я метнулась к южной бойнице, вцепившись в камень побелевшими пальцами.

По тракту, из-за дальнего холма, поднималась бурая туча пыли, подсвеченная первыми лучами солнца, пробившимися сквозь облака, и сквозь эту пыль проступали тёмные ряды всадников, едущих плотной колонной, один за другим, ряд за рядом, и колонне этой, казалось, не было конца. Впереди, на корпус опережая строй, скакал знаменосец, и стяг, который он нёс, я узнала мгновенно: личный штандарт Коннола.

Его люди. Три сотни, застрявшие на перевале.

По мере того как колонна выходила из-за холма и разворачивалась на равнине, я начинала различать детали, от которых перехватывало дыхание. Всадники ехали в строю, ровном, чётком, вбитом в людей годами муштры. На них поблёскивали чешуйчатые доспехи, каких я не видела ни на ком в этих краях, шлемы с наносниками, длинные копья и щиты, обитые железом, и от одного вида этого дисциплинированного и страшного войска, у меня подкосились ноги, потому что это была королевская дружина, обученная убивать строем.

За всадниками тянулся обоз, десятки телег, крытых парусиной, просевших на осях. Из хвоста колонны медленно, осторожно выехали четыре повозки, обитые железными полосами, непохожие на остальные, и когда наёмники, соскочившие с коней, стянули с них чехлы, я увидела то, от чего вцепилась в камень бойницы и забыла дышать.

На каждой повозке, на массивных деревянных лафетах, стояли бочкообразные железные трубы, короткие, широкие, с раструбом на конце, закреплённые верёвками и клиньями. Бомбарды. Я знала из прошлой жизни, из учебников и фильмов, что это такое, но видеть их здесь, в мире мечей и луков, было всё равно что увидеть самолёт над средневековым полем.

Вот что было в тех телегах. Вот что Коннол привёз от короля. Вот почему он улыбнулся той опасной, обещающей улыбкой, когда я спросила о грузе.

На холме передовые ряды Торгила, уже достигшие рва, замедлились и остановились. Задние, увидевшие колонну с юга, перестали напирать, оборачиваясь, тыча пальцами, и по строю прокатился глухой, нарастающий ропот.

Наёмники из подкрепления суетились вокруг бомбард, разворачивая лафеты, вбивая клинья, засыпая в стволы порох из мешков, и по ветру долетел запах, которого этот мир ещё не знал: кислый, резкий, едкий, от которого щипало в носу и слезились глаза.

Первый залп ударил по частоколу лагеря Торгила на вершине холма.

Грохот расколол утренний воздух так, что у меня заложило уши. На стенах кто-то вскрикнул, кто-то рухнул на колени, закрывая голову руками. Столб огня и дыма вырвался из жерла ближайшей бомбарды, и каменное ядро ударило в брёвна частокола, разнеся их в щепки, в пыль, в ничто.

Второй залп. Третий. Бомбарды били с методичной неспешностью, и каждый удар превращал кусок лагеря в щебень и дым, и после четвёртого залпа стоянка Торгила на холме зияла прорехами: шатры горели, телеги разлетелись, частокол рассыпался.

Для людей, никогда в жизни не слышавших пороховой пальбы, этот грохот, приходивший из ниоткуда, без видимого источника, без руки, без меча, без стрелы, был чем-то запредельным. Я видела со стены, как воины Торгила, закалённые, бывалые мужчины, побросали щиты и попадали на колени, и кто-то из них завопил, высоким, срывающимся голосом:

– Подземный гром! Боги карают!

Паника поползла по рядам северян, как степной пожар по сухой стерне. Я видела сверху, как строй рассыпался, превращаясь в неуправляемую, охваченную ужасом толпу. Конники Торгила в отчаянии метнулись к западной дороге, но колонна подкрепления уже развернулась на равнине живой железной стеной.

Северяне оказались в мешке. Спереди неприступные стены башни, за спиной свежая армия, а с фланга, окутанные сизым едким дымом, рычали бомбарды. Грохот орудий стоял такой, что закладывало уши, и каждый залп вырывал из земли куски дерна вместе с людьми.

Оглушённая этим торжествующим хаосом, я начала спускаться со стены. Ноги казались ватными, а ладони всё ещё хранили холод камня. Я должна была быть там, внизу, но стоило мне ступить на верхнюю площадку лестницы, как тяжёлая дубовая дверь башни со скрипом поддалась.

Я замерла.

На пороге стоял Коннол. Он держался здоровой рукой за косяк, и пальцы его побелели от напряжения. Лицо, ещё вчера горевшее лихорадкой, теперь казалось серым, землистым, а расстёгнутая рубаха обнажала бурое пятно пропитавшейся кровью повязки. Его пошатывало, по лбу катился крупный пот, но взгляд… глаза, ввалившиеся от жара, были непривычно ясными. В них больше не было бреда, только сталь и узнавание.

– Коннол, тебе ещё рано вставать! – я рванулась к нему, готовая едва ли не силой заталкивать его обратно в полумрак здания.

– Мои люди должны видеть, что я стою, – голос его, хриплый и сухой от лихорадки, прозвучал с такой ледяной властностью, что я осеклась на полуслове. – Если я лежу, они просто дерутся за свои жизни. Если я стою они побеждают.

Я посмотрела в его лицо, изрезанное тенями усталости, и поняла: спорить бесполезно. Этот упрямец скорее рухнет замертво прямо здесь, чем позволит себе слабость на глазах у своего войска.

Ни слова не говоря, я шагнула вплотную, прижимаясь плечом к его здоровому боку. Со стороны это, должно быть, выглядело величественно и сурово: двое риагов, застывших в проёме башни, плечом к плечу наблюдающих за разгромом врага. Но только я чувствовала, как он навалился на меня всем своим весом, как бешено колотилось его сердце и какой обжигающий жар исходил от его кожи, проникая сквозь тонкую ткань моей рубахи.

Я стояла, стиснув зубы и вцепившись пальцами в его пояс, чтобы он не качнулся. Мы замерли, удерживая друг друга и этот шаткий мир, пока внизу, под нашими ногами, гремел бой.

Спустя полчаса битва закончилась. Войско Торгила, зажатое между бомбардами и стенами, перестало быть войском. Наёмники, те, что поумнее, побросали мечи первыми. Деревенское ополчение разбегалось в стороны. Конница, потерявшая управление, металась по полю, и всадники один за другим спешивались и сдавались наступающей колонне, которая шла по равнине ровным строем, собирая пленных и оружие.

Торгила нашли через час.

Кормак, вызвавшийся обыскать ров, обнаружил его на дне восточного участка, того самого, помеченного на карте Дайре как «низко, осыпается». Великий завоеватель северных земель сидел по пояс в ледяной грязи, без шлема, без плаща, с бородой, забитой глиной, и пытался выбраться по осыпающемуся склону, но руки скользили, и он снова и снова съезжал вниз, беспомощный и жалкий.

– Ну, здравствуй, старый сосед! – заорал Кормак сверху, осклабившись так, что рассечённая скула снова закровила. – Как тебе наш ров? Низко? Осыпается? Ты уж извини, гостей не ждали!

Торгила вытащили верёвками, связали и повели к башне, и он шёл, тяжело переставляя ноги в промокших сапогах, оставляя за собой грязный мокрый след, а в маленьких хитрых глазах, облепленных глиной, не осталось ни хитрости, ни расчёта, только тупая, оглушённая злоба загнанного зверя.

Соршу нашли позже.

Мойра узнала её первой. Когда пленных женщин из обоза Торгила согнали во двор и выстроили в ряд, среди них стояла одна, невысокая, в грязном платье кухонной прислуги, с платком, надвинутым на лоб до бровей, с опущенной головой и руками, испачканными сажей. Она сутулилась, сжималась, стараясь казаться меньше, незаметнее, и у неё, возможно, получилось бы, потому что в грязном платье и платке она действительно смахивала на кухарку.

Мойра шла вдоль ряда пленных, раздавая воду. Поравнявшись с «кухаркой», замерла. Наклонилась, принюхалась, и глаза её сузились, потому что от «кухарки», несмотря на сажу и грязное платье, тянуло теми самыми духами, сладковатыми, тяжёлыми, которые ни один котёл не перебьёт.

Мойра протянула руку и сдёрнула платок.

Рыжие волосы рассыпались по плечам, Сорша вскинула голову, а её зелёные глаза, прятавшиеся секунду назад под опущенными веками, сверкнули бешенством.

– Вот ты где, змеюка, – прошипела Мойра и, прежде чем кто-либо успел шевельнуться, схватила Соршу за волосы, намотав рыжую прядь на кулак. Та вскрикнула и согнулась пополам, рванулась, но Мойра держала крепко. Подбежавший Финтан оттащил Мойру, осторожно, с видимым усилием разжимая её побелевшие пальцы, а Сорша выпрямившись и тяжело дыша, растрёпанная, с пылающими щеками, посмотрела на меня.

Я стояла на крыльце, Коннол рядом, опираясь на моё плечо, и мы оба молча смотрели на женщину, которая когда-то была глазами и ушами Торгила, которая соблазнила Брана и подтолкнула его к убийству, которая разрушила два дома и погубила десятки жизней, а сейчас стояла во дворе нашей башни, пойманная за косу бывшей служанкой.