Текст книги "Терновый венец для риага (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 29

Кормак и Лоркан вернулись на четвёртый день, когда солнце, едва перевалив через макушки голых деревьев, уже клонилось к закату, подкрашивая низкие облака в грязно-рыжий цвет. Я услышала их раньше, чем увидела: тяжёлый стук копыт по подмёрзшей грязи, хриплый окрик Кормака у ворот и ответный свист дозорного с башенки. Выбежав на крыльцо, я увидела двух всадников, забрызганных грязью по самые плечи, и между их лошадьми, привязанного к седлу Кормака длинной верёвкой, спотыкающегося и хрипящего, шёл человек.

Руки его были стянуты за спиной сыромятным ремнём, голова опущена, из разбитой губы сочилась кровь, размазанная по подбородку бурой коркой. Молодой, лет двадцати, может чуть старше, в потрёпанном кожаном жилете и штанах, заляпанных глиной, не воин, судя по тщедушному сложению, скорее следопыт или охотник, из тех, кого нанимают за мелкую монету бегать по лесам и высматривать чужие секреты.

Коннол вышел из кузницы, где провёл полдня с кузнецом, обсуждая скобы для частокола, и, вытирая на ходу руки промасленной тряпкой, остановился у крыльца рядом со мной. Лицо его, и без того суровое после бессонной ночи, которую мы провели, перечерчивая карту дозорных маршрутов, стало жёстче, когда он разглядел пленника.

– На дереве сидел, паскудник, – Кормак спешился, тяжело спрыгнув с седла, и пнул пленника, от чего тот охнул и согнулся пополам. – На старом дубе у развилки, том, что нависает над оврагом. Устроился на ветке, как ворона, и малевал что-то на куске кожи. Лоркан его первый заметил, у парня глаз острый.

Лоркан, спешиваясь, молча достал из-за пазухи свёрнутый кусок телячьей кожи и протянул мне. Я развернула его, и по спине прошёл холодок, потому что на коже, корявым, но вполне разборчивым почерком, были нанесены линии, которые я узнала сразу: контуры нашего рва, расположение частокола, обозначения ворот, башенок, даже кухня была помечена крестиком, и рядом с каждой линией стояли короткие пометки: «низко», «осыпается», «щель в кладке».

Коннол взял кожу из моих рук, оглядел, и я увидела, как побелели его пальцы.

– Ведите его внутрь, – процедил он, не повышая голоса, но от этого тихого и ледяного тона, пленник вздрогнул и попытался отшатнуться, насколько позволяла верёвка.

Допрашивали в кладовой, в маленькой каменной комнате без окон, пропахшей сыростью и прогорклым жиром, где на полках стояли бочки с солониной, а с потолка свисали связки сушёных трав, от которых тянуло горьковатой полынью. Орм привёл пленника, усадив его на перевёрнутый бочонок, и встал у двери, скрестив руки на груди, молчаливый, неподвижный, похожий на каменного идола, которому всё равно, будет жертва молиться или кричать. Коннол сел напротив пленника на лавку, положив перед собой кусок кожи с пометками, и невыносимо долго разглядывал парня, не произнося ни слова, и это давящее молчание было страшнее любого крика.

Я стояла у стены, чуть поодаль, и наблюдала. Парень дрожал, мелко и непрерывно, подёргивая связанными за спиной руками, и его светлые, перепуганные глаза, метались от Коннола к Орму и обратно, как у кролика, загнанного в угол двумя волкодавами.

– Имя, – произнёс Коннол, наконец нарушив тишину.

– Д-дайре, – выдавил парень, облизнув разбитую губу.

– Кто послал?

Молчание. Дайре втянул голову в плечи и уставился в пол, на котором расплывалась лужица грязной воды, натёкшей с его сапог. Орм у двери шевельнулся, едва заметно переступив с ноги на ногу, и этого крохотного движения хватило, чтобы пленник сглотнул так громко, что слышно было на другом конце комнаты.

– Я спрошу ещё раз, – сказал Коннол с той же ровной, вкрадчивой тихостью. – Кто послал тебя рисовать наши укрепления?

– Т-торгил, – выговорил Дайре. – Торгил, господин. Его люди меня наняли на рынке в Балликастле, обещали серебро за план вашей крепости, расположение рва, ворот, где стена слабее.

– Торгил, значит, – Коннол откинулся назад и посмотрел на меня, и в его взгляде я прочла подтверждение того, что мы оба подозревали с той минуты, когда Сорша шепнула северянину на ухо, а он окинул наши стены голодным, оценивающим взглядом.

– Куда Торгил уехал от нас? – спросила я, выступив из тени. – К Эрсту на свадьбу?

Дайре поднял на меня глаза, опешив, видимо, от того, что женщина задаёт вопросы на допросе, потом мотнул головой:

– Не к Эрсту, госпожа. Развернулся через день, как уехал от вас, и ушёл на запад, к себе. Люди болтали в обозе, что никакой свадьбы нет, что он ехал сюда нарочно, поглядеть, что тут и как, а свадьба для отвода глаз.

Коннол подался вперёд, упершись локтями в колени, и голос его стал ещё тише, почти ласковым, и от этой ласки даже у меня самой по затылку пробежали мурашки:

– Что ещё болтали в обозе, Дайре?

Парень замялся, дёрнул связанными руками, зыркнул на Орма, на дверь, на бочки с солониной по стенам, как будто надеялся найти среди них лазейку для побега, и, не найдя, торопливо заговорил, захлёбываясь словами, спотыкаясь, перескакивая с одного на другое:

– Торгил собирает людей, господин. Уже больше месяца. Гонцов рассылает к вождям в северные кланы, обещает землю, добычу, скот. Одних нанял за серебро, другим посулил наделы из ваших, из здешних земель, когда всё закончится. Говорят, у него уже сотни две копий, а к весне будет больше. Он ждёт, когда дороги подсохнут, тогда ударит.

Я стояла, вцепившись пальцами в край полки за спиной, и слушала, как рушится та хрупкая надежда, которую мы возводили по кирпичику, изо дня в день, ров за рвом, бревно за бревном. Двести копий. Против наших шестидесяти с лишним, считая наёмников Коннола и тех мужчин из деревень, кого удалось вооружить и худо-бедно обучить. Четыре к одному. Даже с частоколом, даже с «горлом» у ворот, даже со рвом, облицованным камнем, расклад был скверным.

– Женщина при Торгиле, – проговорила я. – Рыжая, красивая, зовут Сорша. Что о ней слышал?

Дайре кивнул, часто, как испуганная птица.

– Слышал, госпожа. Она при нём каждый вечер, за ужином сидит рядом, шепчет на ухо, он слушает. Люди в обозе говорили, что она знает здешнюю башню, как свои пять пальцев, знает, где что стоит, где какая стена тоньше, где можно пролезть. Говорили, что Торгил без неё сюда бы и не сунулся, что это она его надоумила, что земли тут сладкие, а хозяева слабые.

Коннол медленно поднялся с лавки. Лицо его за время допроса не изменилось, осталось таким же каменным и непроницаемым, но я видела, как ходят желваки под скулами, и как побелели костяшки на сжатых кулаках, и от этой сдержанности, от этого тихого, контролируемого бешенства мне стало страшнее, чем от крика.

– Орм, – бросил он, не оборачиваясь, – накорми его, дай воды, запри в погребе. Руки не развязывай. Караул двое, сменами.

Орм кивнул и увёл пленника, придерживая за шкирку с такой небрежной лёгкостью, с какой таскают котят, и мы остались одни, в тесной кладовой, среди бочек и связок полыни.

– Ты знал, – сказала я.

Коннол прислонился спиной к стене, скрестил руки на груди и посмотрел на меня. В серых глазах не было ни раскаяния, ни оправданий, только усталая, тяжёлая решимость человека, который готовился к этому разговору давно и знал, что лёгким он не будет.

– Не всё, – ответил он глухо. – Догадывался. Подозревал. Когда Орм нашёл меня и рассказал, что Бран захватил оба туата, я спрашивал себя: откуда у мелкого подонка вроде Брана хватило людей и наглости на такое? Бран был жестокий, но не умный. Жестокие и глупые не захватывают два туата разом, за ними всегда стоит кто-то поумнее.

– Торгил.

– Торгил, – подтвердил Коннол. – Он давно хотел эти земли. Ещё при моём отце приценивался, прощупывал, предлагал «союзы» и «совместные выпасы», а отец всякий раз отказывал, потому что знал: впусти северянина на свой луг, и через год луг станет его, а ты будешь пасти на нём его коров. Когда я уехал служить королю, а отец остался один, Торгил увидел возможность. Нашёл Брана, вложил ему в руки меч и пообещал: убери старого риага, и земли твои, а я прикрою.

Я слушала, и с каждым его словом что-то внутри меня, давно затвердевшее, покрытое коркой привычки и здравого смысла, начинало трескаться, как лёд на реке, когда его ломает весенняя вода. Бран не был самостоятельной фигурой. Бран был пешкой, тупым орудием в чужих руках, и весь тот ужас, через который я прошла – плен, рабство, ночи на гнилой соломе с золой на лице, смерти людей, которых я не успела спасти, – всё это было не случайностью, не капризом жестокого мира, а частью плана, задуманного хитрым, жадным человеком с маленькими глазками и бородой, заплетённой в косички, который сидел за моим столом, пил мой эль и хохотал, хлопая себя по коленям.

– А Сорша? – спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, севше, будто я наглоталась дыма.

Коннол помедлил. Потёр переносицу, как делал всегда, когда подбирал слова, и заговорил медленнее, осторожнее:

– Сорша появилась в нашем туате за два года до гибели моего отца. Красивая, одинокая, рассказывала, что бежала от жестокого мужа откуда-то с юга. Отец из жалости приютил её, дал кров, еду. А она присмотрелась, обжилась и перебралась к Брану, который тогда ещё был просто воспитанником, приёмным сыном отца, ещё не поднявшим руку на своего господина. Я думаю, Киара... – он посмотрел мне в глаза, – я думаю, что Сорша была подсажена Торгилом задолго до переворота. Она пришла не от жестокого мужа. Она пришла от Торгила. Её задачей было найти слабое звено в доме моего отца, обработать его, вскружить голову, нашептать то, что нужно, и подтолкнуть в нужный момент. Бран был этим слабым звеном. Молодой, обиженный тем, что приёмный сын никогда не станет настоящим наследником, завидовавший мне, уехавшему к королю. Сорша нашла его обиду и вырастила из неё предательство.

– И с точно такой же историей она явилась и в туат моего отца… правда соблазнить там было некого, зато узнать слабые места… – недоговорила я, теперь понимая почему Сорша большей частью ехала в телеге, когда прочие шли ногами. Почему Бран так быстро ее выбрал среди всех пленниц и почему у нее было столько власти.

В кладовой было холодно, сыро, от бочек несло солониной и кислой капустой, и связки полыни на потолке покачивались от сквозняка, бросая на стены корявые тени. Я стояла, привалившись к полке, и чувствовала, как внутри поднимается волна – ярость, горечь и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия, потому что оно было слишком большим для одного слова.

Всё, что я пережила. Всё, через что прошли люди моего туата. Рабство. Бараки. Зола на лице. Дейрдре с её переломанными пальцами. Женщины, которых Бран и его люди... Всё это было не бедой, свалившейся с неба, а спланированной операцией, в которой людские жизни значили меньше, чем пастбища и пашни.

– Почему ты молчал? – спросила я, и в голосе моём зазвенела сталь, которую я не потрудилась спрятать.

– Потому что не был уверен, – ответил Коннол, выдержав мой взгляд. – Подозревать и знать – разные вещи, Киара. Я мог ошибаться, и тогда мои подозрения стали бы ядом, который отравил бы всё между нами. Ты приняла меня как союзника, как мужа, и я хотел, чтобы ты доверяла мне потому, что я заслужил это доверие, а не потому, что я припугнул тебя страшной историей о заговоре.

Я отвернулась к стене, уставившись на связку полыни, покачивающуюся у потолка. Горечь полыни смешивалась с горечью того, что я только что услышала, и от этого сочетания тошнота подкатила к горлу, и я сглотнула, стиснув зубы.

Он был прав. Я это понимала. Скажи он мне всё это в первые дни, когда мы ещё приглядывались друг к другу, когда между нами лежал полушаг недоверия и поводья, готовые натянуться при первом неверном слове, – я бы решила, что он манипулирует, запугивает, играет на моём страхе, чтобы привязать к себе покрепче. Он промолчал, дал мне время узнать его, поверить ему, и рассказал только теперь, когда между нами было достаточно доверия, чтобы правда не разрушила то, что мы построили. Он поступил правильно, и от этой правильности мне хотелось выть, потому что легче было бы злиться на него, чем признать, что злиться не за что.

– А король? – спросила я, не поворачиваясь. – Король знает о Торгиле?

– Король знает обо всём, – ответил Коннол, и голос его стал глуше, тяжелее. – На севере неспокойно уже давно. Торгил не единственный, кто смотрит на эти земли как на бесхозную добычу, есть люди и западнее, и восточнее, которые ждут повода. Король приказал навести порядок в туатах, что граничат с владениями Торгила, тихо, без лишнего огня, если можно обойтись.

– Значит, мы для него пробка в прохудившейся бочке, – проговорила я, разглядывая трещину в стене.

– Мы для него – кость в горле у тех, кто хотел бы здесь хозяйничать, – поправил Коннол. – Пока мы стоим, он не тратит людей на эти земли. А мы получаем его молчаливое прикрытие.

– Молчаливое. То есть никакого.

– То есть он не пришлёт сюда человека с грамотой, объявляющей эти земли королевскими. Для нас сейчас это дороже любого войска.

Я обернулась и посмотрела на него. Он стоял у стены, скрестив руки, и в скудном свете единственной масляной лампы лицо его казалось вырезанным из тёмного дерева. Усталый, с въевшейся в руки сажей, в мятой рубахе, пахнущей железом и потом, – ничего общего с тем суровым красавцем, который выехал ей навстречу на вороном коне и улыбнулся так, что хотелось одновременно врезать и отвести глаза. Тот человек был фасадом. Этот, стоящий в кладовой среди бочек с солониной и связок полыни, уставший, честный и готовый к войне, был настоящим. И этого настоящего я любила, хотя слово это до сих пор не произнесла вслух, ни ему, ни себе, как будто боялась, что, сказанное, оно станет слишком уязвимым.

– Двести копий к весне, – произнесла я, возвращаясь к тому, что требовало немедленного решения. – У нас шестьдесят с лишним. Четыре к одному.

– Я знаю, – кивнул Коннол.

– Даже со рвом и частоколом не удержим.

– Рвом и частоколом – нет.

Он помолчал, и в этой паузе, я почувствовала, что он подходит к чему-то, что держал в запасе, как игрок держит последнюю кость, не бросая её до решающего момента.

– Киара, – произнёс он, и голос его изменился, стал серьёзнее, глубже, – со мной пришёл не весь отряд. Те пятьдесят человек, которых ты видела, – это авангард. Передовой отряд, посланный вперёд, налегке.

Я уставилась на него, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

– Основное войско, – продолжил он, выдерживая мой взгляд, – ещё три сотни воинов с обозом, задержалось на перевале из-за тяжёлых телег. Груз, который они везут, нельзя было бросить, а дорога раскисла, колёса вязли по ступицу, пришлось ждать морозов. Они уже в пути. По моим расчётам, будут здесь до конца этого месяца.

– Три сотни, – повторила я медленно. – Ты всё это время имел за спиной армию и молчал.

– Я хотел войти в твою башню как муж, – ответил он просто, без тени раскаяния. – Как равный. Если бы я привёл с собой три с лишним сотни воинов, ты бы решила, что я пришёл завоёвывать, а не строить. Те пятьдесят были достаточны, чтобы ты увидела: я могу быть полезен. Остальные ждали, пока мы научимся доверять друг другу.

Я хотела разозлиться. Должна была разозлиться, потому что он снова утаил, снова решил за меня, снова выдал правду порциями, как лекарь отмеряет горькую настойку – по капле, чтобы больной не выплюнул. Я открыла рот, готовая высказать всё, что кипело внутри, и закрыла его, потому что перед глазами встала картина: он, стоящий у ворот башни два месяца назад, с пятьюдесятью наёмниками за спиной и предложением равного брака на устах. Он мог бы привести двести, войти силой, взять то, что принадлежало ему по праву крови, и никто бы его не остановил. Вместо этого он пришёл с малым отрядом, предложил ритуал, принял мои условия, спал в гостевых покоях и приносил по вечерам кувшин и карту.

– Что в тех телегах? – спросила я наконец.

Коннол посмотрел на меня, и в уголке его рта дрогнуло что-то, похожее на тень улыбки, опасной и обещающей:

– Кое-что, чего Торгил не ожидает.

Глава 30

Следующие дни слились в один бесконечный, лихорадочный поток, в котором я перестала различать утро и вечер, потому что работали при свете и без света, при факелах и при луне, когда она соизволяла выглянуть из-за туч, и засыпали, где придётся, на час, на два, привалившись к стене или к бочке, и просыпались от окрика, от грохота, от холода, пробравшегося под плащ, чтобы снова тащить, копать, строить, считать, распоряжаться.

Коннол собрал совет в первое же утро после допроса: я, Орм, Финтан, Эдин, Кормак. Семеро у стола в общем зале, над картой, испещрённой пометками, и кусок телячьей кожи с корявыми записями Дайре, расстеленный рядом для сравнения.

– Вот что он знает о нас, – Коннол ткнул пальцем в кожу разведчика. – Ров на восточном участке низкий, стенки осыпаются. Щель в кладке у южной башенки. Частокол перед воротами не достроен. Кухня помечена крестиком, значит, знает, что это самое слабое строение, стены деревянные, подпалить легко.

– Так заделаем щели, нарастим ров, достроим частокол, – буркнул Финтан, скрестив руки. – Дел на три дня.

– Нет, – сказал Коннол, и все замолчали, потому что «нет» он произнёс тем особым тоном, за которым следует план, а не отказ. – Мы ничего не будем исправлять. Пусть Торгил думает, что его карта верна.

Я посмотрела на него и поняла раньше, чем он договорил.

– Ловушка, – проговорила я. – Он пойдёт туда, где слабо. А мы будем ждать его именно там.

Коннол кивнул и начал чертить на карте палкой обожжённым концом, оставляя на телячьей коже чёрные линии.

– Восточный участок рва, где стенки осыпаются. Торгил направит туда штурмовой отряд с фашинами, чтобы завалить и перейти. Мы оставим ров таким, какой он есть, но за ним, в двадцати шагах, скрытые за земляным валом, поставим лучников. Когда люди Торгила полезут через ров, увязая в осыпающейся глине, они окажутся как на ладони: медленные, без укрытия, со связанными фашинами руками.

– Щель в кладке у южной башенки, – подхватила я, наклоняясь над картой. – Он пошлёт людей туда, рассчитывая проломить стену. Мы укрепим её изнутри, снаружи оставим как есть, чтобы с расстояния выглядела по-прежнему. А за стеной, в проходе, устроим «горло», как Коннол предлагал: узкий коридор между двумя рядами камней, где они смогут идти только по двое, а мы будем бить сверху и с боков.

Эдин, слушавший молча и мрачно, как слушает человек, которому предлагают нарочно оставить трещину в собственной работе, наконец не выдержал:

– Это значит, что я должен сделать стену, которая выглядит хлипкой, но держит удар? – просипел он, и в голосе его боролись оскорблённая гордость мастера и профессиональный интерес.

– Именно так, – подтвердил Коннол.

– Надо было сразу так говорить, – Эдин хмыкнул и, вытащив из-за уха щепку, принялся чертить на столешнице. – Снаружи оставлю старую кладку, изнутри подопру дубовыми балками крест-накрест. Со стороны будет щель, а за ней – мешок с камнями. Ударят тараном – камни посыплются на них сверху. Хотите – добавлю смолу, горячую, чтобы мало не показалось.

– Добавляй, – сказала я.

Параллельно с ловушками мы занимались тем, что должно было выглядеть для чужих глаз паническим латанием дыр. Днём, когда любой разведчик с холма мог наблюдать за башней, люди суетились у восточного рва, таская землю и камни, ругаясь, роняя инструменты, и со стороны это выглядело ровно так, как должно было: обречённый гарнизон, в спешке пытающийся заделать бреши, которые не успеет заделать. Ночью же, при свете факелов, огороженных от чужих глаз щитами из шкур, шла настоящая работа: Эдин с людьми укреплял стену изнутри, Финтан руководил рытьём замаскированных ям перед частоколом, утыканных заострёнными кольями и прикрытых сверху хворостом и тонким слоем земли.

Деревни мы начали эвакуировать на второй день. Орм с десятком всадников объехал все восемь поселений нашего туата, предупредив старост: собирайте людей, скот, припасы и идите в башню. Кто не может идти сам, того везите. Кто откажется, того тащите силой, потому что если Торгил возьмёт деревню, в ней не останется ничего живого.

Они приходили весь третий день, и зрелище это было таким, от которого сжималось горло. Старики, опиравшиеся на палки, женщины с узлами и детьми на руках, мужчины, гнавшие перед собой тощих коров и коз, мальчишки, волочившие на верёвках упирающихся свиней. Они тянулись по раскисшей дороге длинной, усталой вереницей, и лица их, заострившиеся от холода и страха, были похожи одно на другое выражением тупой, привычной покорности людей, для которых бегство от войны было не исключением, а нормой жизни.

Башня, и без того тесная, превратилась в муравейник. Людей размещали, где только можно: в бараках, в конюшне, в сараях, на чердаке над кухней, где Бриджит, ворча и гремя котлами, одновременно варила кашу на сотню лишних ртов и отгоняла поварёшкой детей, норовивших сунуть пальцы в котёл. Скот загнали в огороженный участок за южной стеной, и мычание коров, блеяние коз и визг свиней смешивались с детским плачем, криками распоряжавшейся Мойры и стуком молотков, не прекращавшимся ни на минуту.

Запасы пересчитали трижды. Бриджит, Мойра и я сидели в кладовой до полуночи, при свете масляной лампы, складывая и вычитая, и цифры, которые у нас получались, были скверными: с учётом всех беженцев еды хватало на три недели, если урезать порции и забить половину привезённого скота. Воды из колодца хватало, но если осада затянется и колодец иссякнет, придётся делать вылазки к ручью, а это означало потери.

– Не затянется, – сказал Коннол, когда я показала ему расчёты. – Торгил ударит быстро, одним натиском. Если не возьмёт башню за день-два, начнёт терять людей и деньги, а наёмники, которым не платят вовремя, имеют привычку расходиться по домам. Нам нужно выдержать первый удар. Дальше время работает на нас.

На пятый день дозорный с южной башенки прибежал, задыхаясь, с вытаращенными глазами и серым лицом.

– Идут, – выдохнул он, упираясь руками в колени. – С запада, по тракту. Много. Больше сотни, может две. С обозом, с конницей, я видел стяги.

– Синие? – спросил Коннол, и голос его был ровным, будто он осведомлялся о погоде.

– Синие с серебром, господин.

Коннол кивнул. Посмотрел на меня и между нами прошёл тот молчаливый разговор, к которому мы привыкли за последние недели: всё обсуждено, всё решено, осталось делать.

– Закрыть ворота, – скомандовала я. – Всех, кто не сражается, в башню, в нижние этажи. Лучников на стены. Смолу в котлы, огонь под котлами.

Коннол уже шёл через двор, отдавая приказы на ходу, коротко, ясно, и люди разбегались от него в стороны, как от брошенного камня расходятся круги по воде: каждый знал своё место, каждый знал свою задачу, потому что мы готовились к этому дню пять суток подряд, и каждый шаг, каждое движение было отрепетировано.

Ворота закрылись с тяжёлым гулом. Засовы легли в пазы. На стенах замерли лучники, и в наступившей тишине, пронзительной и гулкой, я слышала, как стучит собственное сердце и где-то внизу, в башне, тонко, жалобно плачет чей-то ребёнок.

Торгила мы увидели на закате. Его войско вышло на гребень холма напротив башни и остановилось, растянувшись тёмной, широкой полосой от тракта до опушки леса. Я стояла на стене, щурясь от низкого багрового солнца, и считала: один ряд, второй, третий, конники на флангах, пехота в центре, обозные телеги в тылу. Двести с лишним человек, может, ближе к тремстам, и стяги, синие с серебряным вепрем, хлопали на ветру, как крылья хищных птиц.

Коннол стоял рядом, разглядывая вражеский лагерь.

– Он встанет на ночь, – пробормотал он. – Атаковать на закате не будет, побоится темноты. Ударит на рассвете.

– У нас есть ночь, – сказала я.

– У нас есть ночь, – повторил он.

Стемнело быстро. На холме напротив замерцали костры лагеря Торгила, и в холодном воздухе, несущем с запада запах дыма и конского навоза, до нас доносились далёкие голоса, обрывки смеха, бряцание оружия. Они были близко. Так близко, что, казалось, протяни руку – и коснёшься чужого щита.

Внутри башни царила тишина, натянутая, как тетива. Люди сидели у стен, проверяя оружие, затачивая клинки, подтягивая ремни на щитах. Кто-то молился, прижав лоб к холодному камню. Кто-то ел, медленно, тщательно пережёвывая, будто каждый кусок мог оказаться последним. Бриджит выставила на стол всё, что было: хлеб, мясо, сыр, эль, и люди ели молча, без обычной ругани и толкотни, и от этой тишины за столом, от того, как бережно передавали друг другу кувшин с элем, касаясь рук, у меня защемило где-то под рёбрами.

Мойра подошла ко мне, когда я стояла у лестницы, и молча обняла, крепко, коротко, прижавшись лицом к моему плечу, и я почувствовала, как дрожат её руки, и обняла в ответ, и мы простояли так несколько секунд, ничего не говоря, потому что говорить было нечего и незачем.

Уна принесла мне кружку горячего взвара и, поставив на ступеньку, сказала:

– Нож под подушкой наточен, госпожа. На всякий случай.

Я посмотрела на неё, и она посмотрела на меня, и в её тёмных, спокойных глазах я прочла то, о чём она не сказала вслух: если башня падёт, мы не дадимся живыми.

– Спасибо, Уна, – сказала я.

В покоях было холодно, камин еле теплился, и я подбросила пару поленьев, глядя, как огонь лениво лижет сухую кору, разгораясь нехотя, будто даже огню в эту ночь не хотелось торопиться. Коннол пришёл поздно, когда башня уже затихла, и закрыл за собой дверь без стука. На нём была кольчуга, и когда он стянул её через голову и бросил на лавку, металл звякнул о дерево, и звук этот, будничный, деловой, отозвался во мне такой тоской, что я отвернулась к окну, стиснув зубы.

Он подошёл сзади и обнял, молча, обхватив руками, притянув к себе так, что моя спина прижалась к его груди, и я чувствовала, как бьётся его сердце за моей лопаткой, быстрее, чем обычно, и руки его, обнимавшие меня, были крепче, чем обычно, и в этой крепости хватки, в том, как он уткнулся лицом мне в шею и замер, вдыхая запах моих волос, было всё, чего он не произносил вслух.

– Не говори «если», – прошептала я, накрывая его руки своими.

– Не буду, – глухо отозвался он мне в шею.

– Обещай, что не полезешь в первый ряд.

– Не могу.

– Коннол...

– Не могу, Киара. Если мои люди увидят, что я стою за их спинами, они не будут драться за меня. А мне нужно, чтобы дрались.

Я развернулась в его руках, лицом к лицу, и взяла его лицо в ладони, как он брал моё в ту первую ночь, когда поцеловал. Щетина колола пальцы, скулы под кожей были горячими, и глаза его, серые, усталые, с покрасневшими от бессонницы белками, смотрели на меня с таким выражением, от которого хотелось плакать и одновременно никогда не отпускать.

– Тогда обещай, что вернёшься, – сказала я, и голос мой сорвался на последнем слове.

– Обещаю, – ответил он, и я знала, что он не имеет права это обещать, и он знал, что я это знаю, но мы оба сделали вид, что обещание чего-то стоит, потому что в ночь перед битвой вера в слово стоит дороже железа.

Он поцеловал меня, и поцелуй этот был другим, не жадным, не требовательным, не обжигающим, а медленным, бережным, горьким, как полынный настой, которым поят больных, зная, что горечь лечит. Он целовал меня так, будто запоминал, будто складывал ощущения про запас, на случай если завтра не будет завтра, и от этой бережности, от этого сдержанного отчаяния, спрятанного в нежности, по щекам моим потекли слёзы, первые за всё время в этом мире, и я не стала их вытирать, потому что руки были заняты – они обнимали его.

Мы легли, и в эту ночь между нами не было ни расстояния, ни молчания, ни засовов, ни стен. Его руки, которые завтра будут держать меч, сейчас скользили по моей коже так, будто я была единственным, что стоило касания на всём белом свете, и мои руки, которые завтра будут подавать лучникам стрелы, сейчас обхватывали его шею, его плечи, его спину со шрамами, которые я знала наизусть, как знают молитву, повторённую тысячу раз. Мы были тихими, почти беззвучными, потому что за тонкими стенами спали люди, которым завтра идти в бой, и единственными звуками в комнате были сбившееся дыхание, шорох шкур и негромкий стон, вырвавшийся из моего горла, когда он прошептал моё имя так, будто оно было молитвой.

Потом мы лежали, переплетясь, мокрые, разгорячённые, и его рука привычно покоилась на моей талии, а моя голова на его плече, и я слушала, как замедляется его дыхание, как успокаивается стук его сердца под моим ухом, и думала о том, что за стеной, на холме, горят чужие костры, и завтра на рассвете оттуда придут люди с мечами и тараном, и этот человек, который сейчас держит меня так бережно, будто я хрупкая, выйдет им навстречу, и я ничего не могу с этим поделать, потому что в этом мире мужчины выходят навстречу мечам, а женщины провожают их и ждут, и единственное, что мне остаётся, – сделать так, чтобы ловушки, которые мы расставили, сработали, и ему было к кому возвращаться.

– Киара, – пробормотал он, уже засыпая.

– Что?

– Завтра. Когда начнётся. Не стой на стене. Командуй из башни.

– Коннол.

– Что?

– Заткнись и спи.

Он фыркнул мне в макушку, руки его сомкнулись крепче, и через минуту он заснул, ровно, глубоко, с той способностью засыпать мгновенно, какая бывает у солдат, привыкших спать перед боем, потому что усталое тело дерётся хуже отдохнувшего, и сон перед битвой – такое же оружие, как меч.

Я не спала. Лежала, слушая его дыхание, и смотрела в темноту, и за стенами башни, на холме, догорали чужие костры.