Текст книги "Терновый венец для риага (СИ)"

Автор книги: Юлия Арниева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Он взял нож и без колебаний провёл лезвием по левой ладони. Неглубоко, но достаточно, чтобы на коже разошлись края пореза и выступила тёмная кровь, мгновенно заполнившая линию раны.

После чего он протянул нож мне, рукоятью вперёд.

Я взяла его. Кость была тёплой от чужой ладони, гладкой, отполированной прикосновениями многих рук. Я посмотрела на нож, на своё отражение в узком лезвии: размытое лицо, коротко стриженные волосы, тёмные круги под глазами. Потом перевела взгляд на свою левую ладонь. Кожа на ней, загрубевшая от котлов и золы, покрытая мозолями и мелкими шрамами, дрогнула, от понимания, что через мгновение я своей рукой свяжу себя с чужим мужчиной в чужом мире навсегда.

Я провела лезвием по ладони. Быстро, как срывают повязку с раны – одним движением, не давая себе времени передумать. Боль пришла через секунду: острая, жгучая, и кровь выступила яркой полосой на огрубевшей коже.

Коннол шагнул ко мне и протянул раскрытую ладонь, залитую красным. Я подняла свою. Наши ладони встретились…

И обжигающая волна хлынула из точки, где соприкоснулись наши раны, вверх по руке, по предплечью, через локоть к плечу, а оттуда растёкшаяся по всему телу, от макушки до пяток, так, что в глазах на мгновение потемнело, а колени предательски ослабли. Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, и я сжала его руку в ответ, потому что если бы не эта хватка, я, кажется, упала бы.

Что-то пульсировало между нашими ладонями. Что-то живое, ритмичное, совпадающее с биением моего собственного сердца, и на краю сознания мелькнула безумная мысль, что я чувствую, как бьётся его сердце через рану, через кровь, через кожу, словно между нами не осталось границы.

Потом жар начал спадать, медленно, как отлив, оставляя после себя странную, звенящую лёгкость. Коннол разжал пальцы и медленно отвёл руку.

Я посмотрела на свою ладонь и похолодела.

Порез исчезал. Края кожи стягивались друг к другу с неестественной, невозможной быстротой, будто кто-то невидимый зашивал рану изнутри. На моих глазах красная полоса бледнела, истончалась, превращаясь в розоватый рубец, потом в тонкую белую нить, а потом и она растворилась, оставив чистую, гладкую кожу. Только засохшая кровь на пальцах говорила о том, что порез был настоящим.

Ледяной ужас хлынул от позвоночника к затылку, и я стиснула зубы так, что заломило челюсть, запретив себе отшатнуться, запретив себе ахнуть, запретив телу выдать хоть что-нибудь. Но внутри всё посыпалось, как стена, в которую ударили тараном. Это невозможно. Так не бывает. Раны не заживают за секунды, магии не существует, это бред, галлюцинация, я схожу с ума от холода и недосыпа, мне это мерещится...

Но тут Коннол поднял свою ладонь, показывая мне, и я увидела то же самое: чистая кожа там, где минуту назад зияла рана.

Он посмотрел на меня, и в серых глазах его плескалось благоговение. Тихая, истовая радость человека, чья вера только что получила неопровержимое подтверждение.

– Боги приняли наш союз, – произнёс он негромко. Орм у дальнего камня опустил голову, прижав кулак к груди, в жесте, который я видела впервые, но поняла без слов.

А я стояла посреди священного круга, чувствуя, как ветер холодит мокрые от крови пальцы, и молчала. Потому что если бы я открыла рот, из него вырвалось бы не то, что подобает новоиспечённому риагу после древнего обряда, а долгий, отчаянный крик женщины из двадцать первого века, которая только что собственными глазами увидела невозможное.

Глава 16

Обратный путь показался короче, хотя дорога была та же самая, и ветер не стих, и снежная крупа всё так же хлестала по лицу. Может, дело было в том, что теперь нас ехало больше, и топот копыт, слившийся в единый гулкий ритм, заглушал и свист ветра, и собственные мысли, которые я пока не была готова ворошить.

Коннол ехал рядом, по левую руку, и молчал. Изредка он оборачивался, окидывая колонну коротким, цепким взглядом, проверяя строй, подмечая, не отстал ли кто, и я ловила себя на том, что делаю то же самое, только в другую сторону, высматривая своих среди чужих плащей и чужой сбруи.

Два отряда ехали вперемешку, и зрелище это было странным, тревожным, похожим на масло и воду, которые налили в один кувшин и встряхнули: вроде бы рядом, а смешаться не спешат. Наёмники Коннола, обветренные, загорелые, в добротных кольчугах и тёплых плащах, косились на моих людей с тем снисходительным любопытством, с каким сытые псы разглядывают дворовых шавок. Мои в ответ зыркали исподлобья, сжимая рукояти дарёных мечей, к которым ещё не успели привыкнуть, и я видела, как побелели костяшки пальцев у Финтана, когда один из наёмников – рыжий, широкоплечий, с серьгой в ухе – проехал слишком близко и задел его стременем.

Финтан дёрнулся, рыжий осклабился, и воздух между ними мгновенно загустел, наэлектризовался, как перед грозой. Я уже открыла рот, чтобы рявкнуть, но Коннол меня опередил. Он не повысил голоса, не обернулся даже, просто произнёс, глядя вперёд на дорогу:

– Кормак.

Одно слово, без угрозы. И рыжий наёмник мгновенно отъехал в сторону, ухмылка стёрлась с его лица, и он пристроился в хвост колонны, не проронив больше ни звука. Финтан проводил его тяжёлым взглядом, но руку с меча убрал.

Я покосилась на Коннола. Он поймал мой взгляд и чуть приподнял бровь, словно спрашивая: «Ну вот, видишь? Справляемся». Я не стала ни кивать, ни улыбаться, только отвернулась к дороге, но где-то внутри, в том месте, где за последние недели поселился постоянный, ноющий узел тревоги, чуть-чуть отпустило.

Башня показалась за холмом, когда небо уже наливалось густыми, чернильными сумерками. Приземистая, тёмная, она стояла на пригорке, как усталый старик, привалившийся к посоху, и в её узких окнах-бойницах теплились огоньки, отбрасывая на снег жёлтые, дёрганые пятна. Дым из труб стелился низко, прижатый к земле тяжёлым зимним небом, и пахло отсюда, с расстояния в полмили, жилым, человеческим, горячей похлёбкой и горелым торфом.

Коннол придержал коня. Я обернулась, не понимая, почему он остановился, и увидела его лицо. Улыбка исчезла, губы сомкнулись в тонкую, жёсткую линию, желваки проступили под щетиной, а серые глаза застыли, вперившись в силуэт башни с таким выражением, от которого мне вдруг стало не по себе. Так смотрят на могилу. Так смотрят на дом, из которого вынесли всех, кого ты любил, пока тебя не было.

Он молчал недолго, может, три удара сердца, четыре, но я видела, как побелели его пальцы на поводьях, как дрогнула жилка на виске, как что-то тёмное, тяжёлое прошло по его лицу, словно тень от облака, и было подавлено, задвинуто вглубь, спрятано за ровным, непроницаемым спокойствием.

– Отец посадил тот дуб у ворот, – произнёс он негромко, будто размышляя вслух, не обращаясь ни к кому. – Мне было лет семь. Я помогал ему копать яму, а он смеялся и говорил, что к моей свадьбе дерево вырастет таким большим, что в его тени поместится весь пир.

Я проследила за его взглядом. У ворот башни действительно стоял дуб, со стволом в добрый обхват и упрямой кроной, которая тянулась вверх, а не вширь, как у молодых деревьев, ещё не набравших настоящего величия.

– Не дождался, – тихо сказала я, не зная, что ещё можно сказать человеку, который возвращается в дом, где его отца зарезали.

Коннол коротко выдохнул, тряхнул головой, словно стряхивая наваждение, и тронул коня. Мы двинулись к воротам.

Створки были распахнуты настежь, в проёме мельтешили факелы, и Эдин, стоявший на стене с факелом в руке, заорал в темноту таким голосом, что лошади шарахнулись:

– Едут! Наши едут! Ворота держи!

Двор взорвался суетой. Люди высыпали из бараков, из кухни, от конюшен, некоторые ещё дожёвывая на ходу, кто-то накидывая на плечи шерстяную шаль, кто-то сжимая в руке недочищенную репу. Они толпились вдоль стен, жались к постройкам, вытягивали шеи, и в свете факелов их лица казались медными, встревоженными, жадно ожидающими чего-то – то ли праздника, то ли беды.

Мы въехали во двор первыми, бок о бок. Я услышала, как кто-то ахнул, кто-то охнул, и по толпе прокатился шелест, будто ветер прошёлся по сухой траве. Люди смотрели на Коннола, и я видела, как менялись их лица: местные, те, кто жил здесь при старом риаге, узнавали его, и глаза их расширялись, рты приоткрывались, а руки машинально тянулись ко лбу или к груди, в забытом жесте почтения, который тело помнило лучше, чем голова. Одна из пожилых женщин, что стирала бельё у колодца, выронила из рук мокрую тряпку и прижала ладони к щекам, а по её обветренному лицу, не спрашивая разрешения, покатились крупные, частые слёзы.

Мои люди, бывшие рабы, бывшие пленники, смотрели иначе. Настороженно, исподлобья, оценивая каждого нового всадника, въезжающего в ворота, пересчитывая чужие мечи и кольчуги, прикидывая, хватит ли им сил, если что-то пойдёт не так. Я поймала взгляд Уну, которая стояла на пороге кухни, вытирая руки о передник: она смотрела на Коннола прищуренными, недобрыми глазами, и по её поджатым губам было ясно, что доверять этому красавцу верхом на вороном коне она не собиралась ни на медяк.

Наёмники Коннола втягивались во двор следом, звеня сбруей и оружием, и их было много, непривычно много для этого тесного, обветшалого пространства, и лошади фыркали, и люди теснились, и кто-то из моих мужчин, оттеснённый к стене чужим конём, выругался сквозь зубы так зло и смачно, что ближайший наёмник расхохотался.

– Тихо! – рявкнул Орм, и голос его прокатился по двору, как удар в бронзовый щит. – Расседлать лошадей, распрячь повозки! Живо, не толпитесь, как овцы у водопоя!

Суета обрела подобие порядка. Люди задвигались быстрее, с целью, разбредаясь по двору, разводя коней по стойлам, стаскивая с повозок тюки и мешки. Я спешилась, бросила поводья подбежавшему конюху и оглянулась на Коннола.

Он уже стоял на земле и медленно, с тем же застывшим, ровным выражением на лице, оглядывал двор. Я попыталась увидеть башню его глазами и поняла, что зрелище было нерадостным. Стены, кое-как залатанные брёвнами и глиной, хранили следы поспешного ремонта, как лицо хранит следы оспы. Крыша, которую мои люди чинили под ледяным дождём, была покрыта свежей соломой вперемешку со старой, и в нескольких местах проглядывали прорехи, не успевшие зарасти до холодов. Конюшня покосилась, ворота сарая висели на одной петле, и повсюду, несмотря на настилы, чавкала жидкая, непролазная грязь.

Коннол обвёл всё это взглядом, задержался на обвалившемся углу восточной стены, на прогнившей балке над воротами конюшни, на закопчённой трубе кухни, из которой валил рваный, сизый дым. Потом перевёл глаза на зал, на тяжёлую дубовую дверь с железными петлями, и я увидела, как он сглотнул, коротко, почти незаметно, и отвёл взгляд.

– Идём, – сказала я, подходя к нему. – Я покажу тебе башню. Утром осмотрим всё при свете, а сейчас покои и ужин.

Он кивнул, и мы вошли внутрь.

Я повела его по коридору первого этажа, мимо кухни, откуда тянуло жаром и варёной репой, мимо кладовой, мимо узкой двери, ведущей в погреб. Он шёл рядом, в полшага позади, и молчал, но я чувствовала, как его взгляд цепляется за каждую деталь: за выщербленные каменные ступени, за тёмные пятна копоти на стенах, за трещину, змеящуюся по потолку от окна до дальнего угла. Он узнавал и не узнавал это место, и от его молчания, тяжёлого, каменного, воздух в коридоре, казалось, густел.

У лестницы на второй этаж он остановился. Протянул руку и коснулся стены, там, где камень был чуть светлее, будто когда-то здесь висело что-то, закрывавшее кладку от дыма и пыли. Гобелен? Щит? Оленьи рога?

– Здесь был ковёр, – произнёс он тихо, проводя пальцами по камню. – Мать вышивала его три зимы. Олени, река, холмы на закате. Отец повесил его в день, когда я первый раз взял в руки меч.

Я промолчала. Ковра не было, как не было многого из того, что когда-то составляло жизнь этого дома. Бран не утруждал себя сохранением чужой памяти.

Мы поднялись на второй этаж. Коридор здесь был уже, темнее, и факелы в железных кольцах на стенах чадили, роняя на пол капли горячей смолы. Я прошла мимо двери в свои покои, не замедлив шага, и свернула к южному крылу. Остановилась у третьей двери, толкнула её и отступила, давая Коннолу пройти.

Уна расстаралась. Комната была вымыта до блеска, половицы, ещё влажные, пахли щёлоком и хвоей. Камин горел ровно и жарко, наполняя воздух сухим теплом и тихим потрескиванием берёзовых дров, от которого в комнате, несмотря на суровую обстановку, делалось почти уютно. Кровать была застелена чистым бельём, а поверх одеяла Уна, по собственной инициативе или по подсказке Мойры, набросила тяжёлую медвежью шкуру, добытую, вероятно, из того же бездонного сундука Брана. На столе стоял глиняный кувшин с водой, деревянная чаша, свеча в бронзовом подсвечнике и даже, боги знают откуда, веточка можжевельника, воткнутая в щель между досками, от которой тянуло горьковатым, смолистым духом.

Хорошие покои. Достойные, тёплые, чистые, с окном на долину, но не хозяйские.

Коннол переступил порог и медленно обвёл комнату взглядом. Я стояла в дверях, скрестив руки на груди, и ждала. Внутри всё подобралось, как перед ударом: сейчас он заметит, что это не главная спальня, что его поселили в гостевом крыле, что женщина, с которой он только что смешал кровь, не собирается уступать ему своё место в башне, и тогда мы узнаем, чего стоят его красивые слова о равенстве, данные на ветру у священных камней.

Он осмотрел камин, провёл рукой по столешнице, проверяя то ли чистоту, то ли привычку, заглянул в окно, за которым чернела зимняя ночь, и обернулся ко мне.

И улыбнулся. Уголки его губ приподнялись, в серых глазах блеснули искры, и вся его суровая, волчья красота на мгновение сделалась почти мальчишеской, почти тёплой, словно он снял доспехи и остался в одной рубахе, незащищённый и не скрывающий этого.

– Хорошая комната, – произнёс он с хрипловатой мягкостью, от которой по спине прошла непрошеная волна тепла. – Камин добрый, постель мягкая, можжевельником пахнет, как в детстве. Чего ещё мужчине желать?

Он помолчал, глядя на меня в упор, и добавил тише, с улыбкой, в которой обещание мешалось с озорством:

– Пока.

Это короткое «пока» повисло между нами, как искра над сухой соломой. Я выдержала его взгляд, не дрогнув, не отведя глаз, хотя щёки обдало жаром, и ответила ровно, сухо, как будто речь шла о хозяйственных расходах:

– Ужин через полчаса. Спускайся в зал.

Развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь с такой тщательной аккуратностью, будто от силы, с которой я её захлопну, зависело что-то важное. В коридоре я остановилась, прижавшись лопатками к холодной стене, и обнаружила, что сердце колотится часто, гулко, где-то у самого горла, и виновата в этом была не лестница.

«Соберись, – приказала я себе зло, сквозь стиснутые зубы. – Он тебе не возлюбленный, он политический союзник. Инструмент выживания. Договор, скреплённый кровью. Всё».

Глава 17

Ужин прошёл шумно и тревожно, как проходит первая трапеза в лагере, где вчерашние враги вынуждены делить хлеб. Зал, ещё хранивший на стенах бурые потёки, которые близняшки так и не отскребли до конца, был набит людьми до отказа: мои сидели по одну сторону длинных столов, люди Коннола по другую, и между ними, словно нейтральная полоса, зияли пустые места, которые никто не решался занять.

Бриджит превзошла себя. Похлёбка была густой, наваристой, с кусками солонины и крупно нарезанной репой, хлеб свежим, тёплым, с хрустящей коркой, и даже эля хватило на всех, хотя кухарка, как я подозревала, разбавила его водой, чтобы растянуть на вдвое большую толпу. Люди ели жадно, молча, уткнувшись в миски, и только когда голод отступил, а эль согрел животы, начались разговоры, поначалу осторожные, приглушённые, но постепенно набирающие громкость.

Я сидела во главе стола и видела всё. Как Финтан, набычившись, поглядывает на рыжего Кормака, сидящего напротив, и как тот нарочито не замечает этого взгляда, ковыряя ножом стол. Как Мойра, устроившись поближе к кухне, зорко следит за тем, кто сколько ест, и мысленно подсчитывает убывающие запасы. Как Орм, притулившийся в углу с кружкой, наблюдает за всеми разом, как пастух наблюдает за стадом, в которое запустили чужих собак.

Коннол сидел рядом со мной, по правую руку, и ел спокойно, не торопясь, отламывая хлеб крупными кусками и макая в похлёбку. В какой-то момент он потянулся к блюду с солониной, и его локоть задел мой, но он не отдёрнул руку, а задержал прикосновение на мгновение дольше, чем полагалось бы случайности, и, положив на мою тарелку лучший кусок мяса, произнёс, не глядя на меня:

– Ешь. Ты за весь день ничего не съела, я видел.

– Следишь за мной? – я подняла бровь, не притрагиваясь к мясу.

– Слежу за тем, чтобы моя жена не падала с коня от голода, – ответил он с невозмутимым спокойствием, отламывая кусок хлеба.

Я молча взяла мясо и откусила, не дав себе труда ни поблагодарить, ни огрызнуться, и Коннол, кажется, принял это за маленькую победу, потому что уголок его рта едва заметно дрогнул.

Он время от времени перебрасывался негромким словом то со мной, то с Ормом, то с кем-то из своих людей, которые подходили, наклонялись к его уху, шептали и отходили. Ни разу не повысил голоса, не отдал ни одного приказа, но я замечала, как его взгляд то и дело обегает зал, фиксируя то же, что фиксировала я: кто сел с кем, кто молчит, кто напрягся, где может вспыхнуть.

– Тот мужчина с ожогами на руках, – Коннол чуть наклонился ко мне, кивнув в сторону Эдина, который хмуро хлебал похлёбку в дальнем конце стола. – Печник?

– Печник, каменщик, при нужде и плотник, – подтвердила я. – За неделю переложил печь в казарме и сложил новую.

– Видно, – он кивнул с тем уважением, которое практичные люди оказывают мастерству, независимо от того, кому оно принадлежит. – Мне бы с ним поговорить завтра, если позволишь. Восточная стена требует серьёзной работы, я заметил, что угол просел.

«Если позволишь». Он сказал это мягко, ненавязчиво, но я услышала главное: он спрашивал разрешения, прежде чем обращаться к моему человеку. Не приказывал, не распоряжался через мою голову. Выполнял договор, заключённый на ветру у священных камней, и выполнял так естественно, словно это не стоило ему ни малейшего усилия.

– Поговори, – ответила я, макая хлеб в похлёбку. – Только имей в виду, Эдин упрямый, как осёл. Если решит, что ты лезешь не в своё дело, пошлёт тебя так далеко, что даже риагу идти будет долго.

Коннол тихо рассмеялся, и я впервые услышала его смех: негромкий, грудной, с той хрипловатой теплотой, которая делала его голос чем-то вроде горячего эля в холодный вечер.

– Я предупреждён.

В какой-то момент один из его наёмников, здоровенный бородач с перебитым носом, поднялся из-за стола, обошёл его и направился к нашей стороне зала, где сидели женщины. Он нёс в руке свою кружку с элем и, остановившись рядом с одной из близняшек, поднял её в шутливом приветствии. Девчонка побледнела и вжалась в скамью.

Финтан начал подниматься. Я уже открыла рот, но Коннол, не поворачивая головы, негромко окликнул:

– Шон. Сядь.

Бородач замер на полушаге, обернулся, встретил взгляд своего вождя, пожал плечами и, ничего не сказав, вернулся на своё место. Близняшка выдохнула так громко, что слышно было на другом конце стола.

Коннол наклонился ко мне и пробормотал, почти касаясь губами моего уха, так что я уловила запах кожи, дыма и чего-то хвойного, терпкого:

– Извини за него. Шон безобидный, но манеры у него, как у быка на ярмарке.

– Пусть твой бык запомнит, – процедила я в ответ, не отводя глаз от зала, – что мои женщины не скотина на торгу. Следующий раз я буду не так любезна.

– Следующего раза не будет, – ответил он просто.

Эль делал своё дело. Голоса за столами становились громче, развязнее, и кто-то из наёмников Коннола, раскрасневшийся, с блестящими от выпивки глазами, затянул песню, грубоватую, с припевом, от которого близняшки залились краской по самые уши. Песня была про воина, который после битвы возвращается к жене, и то, что он с ней делает, описывалось с такими подробностями, что даже Бриджит, слышавшая в жизни всякое, поджала губы и отвернулась к очагу.

Рыжий Кормак подхватил припев, загоготав, и, перегнувшись через стол, ткнул локтем своего соседа, кивнув в нашу сторону:

– А что, свадьба-то уже была, а пир где? И брачная-то ночь когда? Или новый риаг решил до весны потерпеть, пока земля не отойдёт?

Хохот прокатился по столу, как волна. Кто-то из моих мужчин нахмурился, кто-то, напротив, осклабился. Финтан побагровел и сжал кулаки. Я почувствовала, как горят щёки, и стиснула зубы так, что заломило челюсть.

Коннол даже не повернул головы в сторону горлопана. Он поднял свою кружку, неторопливо отпил и произнёс негромким голосом, который, однако, каким-то непостижимым образом прорезал гвалт и достиг каждого уха в зале:

– Кормак, ты поёшь хуже, чем дерёшься. А дерёшься ты скверно. Если тебе не спится, завтра я найду для тебя работу, от которой уснёшь быстрее, чем от эля.

Смех переключился на Кормака, тот покраснел до корней своих рыжих волос и уткнулся в кружку.

Когда зал начал пустеть, а свечи оплыли до огарков, я поднялась. Коннол встал одновременно со мной, и это синхронное движение не ускользнуло от глаз тех, кто ещё не разошёлся. Орм в своём углу чуть приподнял бровь. Мойра, убиравшая со стола, замерла с миской в руках.

– Доброй ночи, – сказала я, обращаясь ко всем и ни к кому, и направилась к лестнице.

Коннол шагнул следом. Мы поднимались по узкой каменной лестнице рядом, плечо к плечу, и в тесном пролёте это означало, что его рукав то и дело задевал мой, и от каждого прикосновения, случайного ли, нарочитого, по коже пробегала мелкая, досадная дрожь, с которой я ничего не могла поделать. Факелы в кольцах бросали на стены уродливые тени, от которых наши силуэты сливались в один, громоздкий и нелепый, и я невольно ускорила шаг.

На площадке второго этажа, там, где коридор раздваивался, я остановилась. Направо мои покои. Налево, дальше по коридору южное крыло, его комната. Развилка, которая сейчас значила гораздо больше, чем просто выбор направления.

Коннол тоже остановился. Он стоял на расстоянии вытянутой руки, и лицо его в неровном свете факела было наполовину золотым, наполовину тёмным, и серые глаза, обычно холодные и внимательные, сейчас казались тёплыми, почти мягкими, и смотрели на меня с таким выражением, от которого внутри всё нехотя, против воли сжималось.

– Киара, – произнёс он негромко, и моё имя в его устах прозвучало иначе, чем обычно, как осторожное и бережное прикосновение.

– Коннол, – отозвалась я. – Твои покои по коридору налево. Третья дверь. Ты, кажется, запомнил.

Он помедлил. Я видела, как он взвешивает слова, как выбирает между тем, что хочет сказать, и тем, что следует. И выбрал верно, потому что вместо того, чтобы шагнуть ближе, вместо того, чтобы заговорить о правах мужа или о том, чего ждут от них обоих люди внизу, он просто чуть наклонил голову и произнёс:

– Спи спокойно. Если что-нибудь понадобится...

– Не понадобится, – перебила я, мягко, но с тем оттенком окончательности, который не допускал толкований.

Он выдержал мой взгляд, и в глубине его глаз не мелькнуло ни обиды, ни уязвлённого самолюбия, только понимание и терпение.

– Спокойной ночи, Киара, – сказал он тихо, и повернул налево.

Я смотрела ему вслед, пока его широкая спина не растворилась в полумраке коридора и не хлопнула дверь. Потом выдохнула, резко, сквозь стиснутые зубы, и шагнула в свои покои, захлопнув дверь за собой и задвинув засов одним быстрым движением.