Текст книги "Хроники орка (СИ)"

Автор книги: Юлий Стрелецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Я прислушался: из приоткрытого окна доносился низкий голос Верена. Шуйца был неожиданно многословен.

– … сила не даётся просто так, – услышал я продолжение какой-то фразы. – Сила даётся только в обмен на большую жертву. На страдание. Хочешь получить физическое преимущество? Например, силу? Получишь, но в обмена на физическое же уродство. Например. Хочешь ментальные способности? Например, предвидеть будущее? Пусть на самый короткий отрезок времени. Заплати моральными страданиями. Несчастной любовью или потерей друга. И хорошо, если тебя предаст он, а не ты его. А ещё у каждой силы есть обратная сторона – уязвимость. Или слабость. У знаменитого героя была его пята. Помнишь?

Я на секунду отвлёкся и посмотрел вниз на лису. Лиса посмотрела на меня.

– … назгулы служат идее Единого Мордора. – продолжал Верен. – Они используют те же принципы инициации. Часто, жертвуют всем хорошим в себе ради большой и бОльшей цели. Чем мы хуже? Чем служение Империи, государству людей, менее важно? Но с тех, кому многое даётся, и больше спрашивается.

Я услышал шипение снизу и опять отвлёкся. Оказалось, что напротив лисы стоял непонятно откуда взявшийся чёрный кот. Морда сплюснутая, злая и наглая. Шрам наискось. Глаза хитрые и зелёные. Оба млекопитающих скалили зубы. Шерсть у обоих была вздыблена. Я громко каркнул, обозначив своё присутствие и сторону поддержки. Кот ещё раз зашипел и ретировался в одну из подворотен.

Я опять прислушался к тому, что происходило внутри башни. Мелодичный женский голос что-то неразборчиво спросил, а комиссар ответил.

– … предвидение – хитрая штука. Да, я могу сравнительно легко предсказать, что произойдёт в следующее мгновение или несколько. Это помогает увернуться от стрелы или подловить врага контр выпадом в ближнем бою. Считай это предчувствием, чутьём. Но долгосрочное предвидение – совсем другой уровень. Говорят, оно доступно специально тренированным оракулам. И то, с оговорками. Будущее – это не один путь. Представь, что через лес ведёт сразу несколько дорог. И проехать можно по любой из них. И все эти варианты видит оракул. Эти дороги где-то сходятся, а потом опять расходятся. Но по какому именно сценарию точно будут развиваться события, предсказать невозможно. Хорошо, если есть узловые точки, которые, нельзя избежать. Пусть это будет мост через реку, где-то посреди леса. И ты можешь сказать, что вот тут-то всё и решится. А в остальном… представь, что тебе нужно объяснить дилетанту что-то сложное, в чём ты хорошо разбираешься, а он нет. Если ты начнёшь говорить правду, всё как видишь, а видишь ты много вариантов и подводных камней, ему будет казаться, что ты сам ничего не понимаешь, не уверен в себе и, вообще, водишь его за нос. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил ласковый женский голос. – Но насаживать на кол людей вдоль границы с орками, чтобы напугать и показать свою силу дикарям, это чересчур. Тебе не кажется?

– Это были каторжане, а не местные крестьяне, – отмахнулся Верен.

– Всё равно, – настаивала девушка.

Я изловчился, взмахнул чёрными крыльями и пересел на створку ставни. Теперь я не только слышал, но и видел происходящее в комнате. И о том, что это была девушка, а не, скажем, дородная матрона, мог судить воочию. Девушка была одета в толстую стёганую конопляную тунику, поверх которой был накинут цветастый шерстяной плащ, обернутый несколько раз вокруг её стройной фигуры. Капюшон был скинут, из-за чего были видны рыжие, собранные в хвост волосы и тонкое красивое лицо со слегка вздернутым носиком и большими, суженными к приподнятым уголкам глазами. На ногах у девушки кожаные мокасины, всунутые в деревянные калоши – так удобнее ходить по грязным или покрытым мокрым снегом улицам.

– Естественно, после этого даже проход по улицам Лиона с орочьими головами на пиках легионеров смотрелся, как варварство, – продолжила свою мысль она.

– Понимаешь, – ответил Ворон, как бы не услышав её реплики, – у меня иногда бывают долгосрочные предвидения. Не часто. Но это не ясновидение. Во сне и, как в тумане. Но мне понятно только то, что я вижу тот самый мост. Ту самую узловую, неизбежную точку. И мне эта точка не нравится. И всё, что я делаю, подчинено желанию её избежать. Но это невозможно. А процесс, который мы не можем предотвратить, нужно возглавить и направить в нужное русло. Чтобы, как минимум, уменьшить потери.

– Значит ссылка? – помолчав спросила лиса.

– Ты знаешь, это приказ самого префекта. А значит, приказ Императора. Я не могу ослушаться золотого браслета.

“Терпи, орк – назгулом будешь.”

Народная мудрость.

Посёлок Чёрные Пастухи жители долины, где был расположен ближайший населённый пункт, гордо именующий себя городом, называли не иначе, как Чёрные Петухи. На слово “чёрный”, естественно, никто не обижался. Слово это означало простой люд – чернь. Ну или что-то страшное. А, значит, сильное и значительное. Правда, при этом имперские чиновники, маршалы, тоже носили чёрную одежду. С этой стороны название посёлка как бы являлось отсылкой к центральной власти. А с третьей, в составе войск имелся Чёрный Легион, куда ссылали провинившихся солдат и офицеров. И была эта ссылка, не то, чтоб совсем не почётной. Легион имел определённую репутацию. Была ли у значения слова “чёрный” четвёртая сторона, история умалчивает. Но вот насчёт Петухов, то есть Пастухов, всё не так просто.

Когда обитатели долины коверкали Пастухов в сторону Петухов, не за глаза, а в присутствии жителей этого самого посёлка, мог случиться казус, требующий вмешательства сил правопорядка: того же маршала или баронской дружины. Попросту говоря, мордобой. В то же время, пастухи никак не могли изменить сам нарратив, и были вынуждены, фактически, лишь оправдываться, защищаться или протестовать.

Ещё немного того, что нужно знать о населении этого посёлка. Никто из тех, кто был старше сорока лет, не являлся его коренным жителем. Те, кто когда-то построил каменные башни по краям кое-где довольно широкого ущелья, расчистил землю для пастбищ, соорудив при этом каменные ограды, и создал сам посёлок, своей каменной стеной напоминающий крепость, давно ушли в неизвестном направлении. Их место заняли легионеры. Вернее, те, кому посчастливилось дожить до отставки и получить свой надел земли. Эту часть Империи называли “Диким Западом” не только за географическое расположение относительно столицы и суровость природы, но и из-за отсутствия или удалённости многих институтов государственной власти.

Когда Пипер прибежал в посёлок, пастух Джуга уже был тут. Хотя отставнику казалось, что первым должен был быть он сам. Пипер так спешил, потому, что с плоской лысой вершины горы, окружённой лесом, он увидел росчерк черного дыма на небе. Его не спутаешь с облаком. Это знак тревоги. Дело в том, что самооборона Чёрных Пастухов была на высоте. Воинственные горцы, прежние обитатели башен, покинули эти места, но обещали вернуться.

Пипер был уже немолодым, но ещё вполне крепким коренастым мужиком с лысиной, которую, наподобие всё той же полоныны (общее название пастбищ, вроде того, с которой вернулся он – слово, оставшееся от прошлых хозяев этих мест), обрамляли жидкие русые волосы, плюс глаза немного навыкате и вислые усы при неопрятно побритом подбородке. Но, самое интересное – это прозвище, оставшееся за ним ещё со времён службы: Ссыкун. При этом, своей кличкой Пипер даже гордился. “Это не значит, что я трус, – говорил он. – У нас в когорте таких была четверть. Перед боем невольно напустишь прямо на сандалии не выходя из строя. Зато потом легчает и уже не страшно. А то, что колени мокрые и бздит, так я легионер не фея. От нас в походе и так, как от свиней пахло. А если кто не верит, может проверить сам.” И недвусмысленно клал руку на рукоять короткого меча в грубых деревянных ножнах, давая понять, что проверять нужно не запах, а смелость.

С Джугой было ещё интереснее. Очень высокий, худой с копной седых волос, собранных на макушке в “дульку”, схваченную обрезком дикой лозы, и длинной белой бородой. Всегда в одной и той же серой тунике до колен, с накинутым на плечи плащом из бараньих шкур. Кажется, старый, но таким старым он был всё время, что односельчане его помнили. А помнили они его, кажется, всегда. Одного вспомнить никто не мог – откуда взялся Джуга? Он, то ли спустился с гор, когда первые ветераны поселились тут. То ли уже жил здесь в это время. В руке он крепко сжимал узловатый деревянный посох, разделяющийся на вершине, в подобие растопыренных деревянных пальцев. А за его длинным шагом неизменно поспевал огромный белый волкодав. Джуге бы ещё широкополую шляпу, вместо остро пахнущей бараньей шапки, и он сошёл бы за странствующего мага. Если бы в посёлке кто-то знал, как должен выглядеть такой субъект. Как и почти все в посёлке, Джуга был пастухом. Но при этом выполнял функции и старосты, и кого-то вроде служителя культа. Правда, не совсем понятно, какого. Ведь официального священника Бога Милосердного в Пастухах пока не было.

– Что случилось? – спросил Пипер у стоящего возле ворот посёлка седовласого великана. – Горцы вернулись? Кто зажег огонь?

Джуга отрицательно помотал головой и почему-то указал не в сторону перевала, в который упиралось ущелье, а вниз, в сторону долины. Чёрный дым из сигнальной башни поднимался где-то за его спиной.

– Я сам зажег огонь, – спокойно и с достоинством сказал он. – Люди идут из долины. Прямо сюда.

– Из долины? – удивился Пипер. – Может это торговцы? Но уже поздняя осень. Что им тут делать?

– Не торговцы, – отрицательно покачал головой Джуга. – Казаки. Три коша.

– Вольный народ? – опять переспросил Пипер.

Хотя прекрасно знал, кто они такие. Батраки и поденщики без собственной земли, которые кочуют семьями на своих повозках-кошах от посёлка к посёлку, по всей Империи в поисках работы. Часто живут прямо в этих домах на колёсах. Приходят, когда хотят. Обычно, нигде подолгу не задерживаются. Не дольше нескольких лет. Или пока есть работа. Такие ребята могут быть достаточно опасны. Они в состоянии постоять за себя. Как правило, вооружены простыми, но надежными арбалетами – оружием простолюдинов. И заточенными с одной стороны короткими мечами-скрамасаксами, больше похожими на ножи-переростки. Казаки могли сбиваться в курени – группы из нескольких кошей. Последние годы курени насчитывали десятки повозок и могли быть угрозой даже для мелких баронов.

– Да, – кивнул Джуга. – Но с ними ещё кое-кто. Человек в чёрном плаще и женщина-лиса.

Последнее Пипер не понял и, почесав небритую щёку, спросил:

– Ну и что? Может маршал пожаловал? Они чёрные плащи носят. Но казаки – да. Не понятно. Что они тут забыли? Урожай уже собран. Рабочие руки не нужны. Да мы и сами справлялись.

Джуга молча покачал головой и посмотрел в небо, где кружил чёрный ворон.

Когда курень приблизился к стенам Чёрных Петухов (ой, Пастухов), большинство жителей посёлка уже были за его стенами. И на. Перед воротами его встречала небольшая делегация во главе с Джугой и Пипером.

Но никакого человека в чёрном видно не было. На передней повозке рядом с обыкновенным казаком-возницей сидела только девушка, на плечах которой лежал воротник из лисьего хвоста.

В этот момент раздалось хлопанье крыльев, и все увидели, как из-за изгиба стены посёлка вышел человек в чёрном плаще и, спокойно, держа руки в чёрных перчатках на виду, двинулся в сторону собравшейся публики. Он встал так, что за его спиной оказались повозки, окружённые напряжённо смотрящими и уставшими с дороги людьми обоих полов и всех возрастов. Лошади, запряжённые в коши, при его появлении испуганно попятились.

– Всем здравствовать! – обратился человек к жителям Пастухов таким тоном, что это было похоже на приказ. – Меня зовут Верен. Это – моя жена Элис.

Он указал на девушку с лисьим хвостом.

– Я прибыл, чтобы занять свою землю, выделенную мне Империей, как её слуге, выполнившему свой долг. Как и каждый из вас.

Тёмный плащ был запахнут на его груди, защищая от стылого осеннего ветра. А капюшон скрывал лицо комиссара. Правда, наверно, уже бывшего. Так как серебряного браслета нигде видно не было.

– А кто эти люди? – спросил Пипер, указывая на повозки за спиной ворона.

– Эти люди будут жить на моей земле, – ответил Верен.

– А где служил наш брат по оружию? – Пипер перешёл на нарочито угодливый саркастический тон. – Я вот в Чёрном Легионе.

Пипер задрал рукав и показал татуировку с чёрным щитом, над которым были две скрещенные стрелы. Что означало не только принадлежность к определённому подразделению и его эмблему, но и род войск ветерана – лучник. Лучников копейщики, конечно, презирали, считая, что это трусы, что прячутся за их спинами и щитами, а всю тяжесть боя вытягивают они сами. Но реально это было не так, ибо тех же лучников часто посылали вперёд строя, и не каждый из них успевал укрыться от вражеского залпа за раздвинувшейся стеной щитов, даже когда подобный приказ отдавался. Но сам щит Чёрного Легиона внушал достаточное уважение.

– Там, где я служил, тебя не было, – отрезал Верен, даже не глянув на провокатора.

Он смотрел на Джугу. Джуга смотрел на руки, скрытые чёрными перчатками.

“Он служил в обслуге катапульт, – подумала Элис. – Руки обожжены горючей смесью из разбившегося в горячке боя кувшина, с которыми эти солдаты имеют дело. Поэтому и чёрные перчатки.”

“Наверно, он служил в обслуге катапульт, а руки обжёг во время стрельбы, когда заряжал одну из них кувшином с горючей смесью, – подумал Джуга.”

– Участки не такие большие, чтобы прокормить столько людей, – тихо, но веско сказал седой пастух. – На какой из них у вас грамота?

Верен оглянулся, будто в поисках чего-то на склонах ущелья.

– Вон тот, – и он указал в сторону кривой чёрной башни, прозванной Чёртов Палец. В значении, понятно, не того пальца, которым в носу ковыряются.

Башня эта только на первый взгляд казалась неустойчивой. Расположенная высоко по склону, она была высечена прямо в скале, которой и был этот “палец”. Причем, порода отличалась от всех других скал в округе. Была необычно чёрной. И скала эта, вроде как, просто торчала из земли, расчищенная от других пород ветрами и дождями. В этой башне никто не селился. Во-первых, из-за страшных сказок, с ней связанных. А, во-вторых, считалось, что эта земля общинная. А в какой-то необозримой перспективе – баронская. Когда медлительная рука имперской бюрократии наконец дотянется до этих мест.

– Но это общинные земли, – возразил Джуга.

– А вы староста? – спросил Верен.

– Что-то вроде того, – ответил пастух. – У нас уклад старинный. Есть община, староста, дружина. Помогаем друг другу, защищаемся дружно. Судим своим судом. Я – староста. Пипер – начальник дружины.

Он указал посохом на бывшего легионера.

– Так жили люди давным-давно.

– А теперь я ваш барон, – сказал Верен, – Там моя земля. А люди со мной будут помогать её возделывать и защищать.

– А грамотку, грамотку можно посмотреть, – тем же противным тоном прогнусавил Пипер.

– Вот грамота, – Ворон достал из-под плаща медный тубус в полторы пяди длинной.

Раскрыл его и протянул свернутый пергамент Джуге. Пипер шагнул вперёд и выхватил свиток из руки Верена. Брезгливо кривясь, он сделал вид, что читает, а потом неожиданно легко разорвал кусок выделанной кожи.

– Нет документа, нет барона! – расхохотался он. – Нам лорды не нужны. А землица как раз пригодится. Ступай, господин, за новой грамоткой.

Верен ничего не ответил. Он распахнул плащ, под которым на серебряной цепочке висел баронский орден в виде трёхлучевой звезды. Не снимая перчаток, правой рукой достал из-за пояса изогнутый волшебный жезл, и навёл его на Пипера. Грянувший гром эхом прокатился по ущелью. Сельчане мигом побросали рогатины, которые всё это время сжимали в руках и, ослепшие от вспышки, инстинктивно прижались к земле. Остался стоять только Джуга, чью одежду забрызгала кровь из расколотой, словно орех, головы командира дружины. Пёс у его ног тоже не сдвинулся с места. Только глухо зарычал.

– Это не та грамота, – сказал Верен, пряча жезл за поясом и доставая из складок плаща другой кожаный свёрток. – Перепутал.

– Вот, – и он протянул новую грамоту Джуге.

Джуга с поклоном принял её.

– Какой герб у нашего барона? – осведомился он у Верена.

– Чёрный ворон, летящий на восток, – ответил барон.

“Орк ятаганом красен.”

Народная мудрость.

Кто-то мог бы сказать, что Туманные горы – это и не горы вовсе. А так, предгорья действительно большого горного массива, растянувшегося на многие и многие дни пути, и в разных своих частях имеющего разные названия. А Туманными они названы потому, что теплый воздух с южного моря упирается здесь, в пусть сравнительно небольшие, но всё же вершины. Образуются облака, туман, летом выпадает много дождей. Зимой – снега. Люди пасут скот, охотятся в лесах. Этот грубый народ пока ещё живёт вольно. Баронов здесь почти нет. А поскольку здесь селят отставных легионеров – каждый считает себя частью Империи. Частью чего-то большего. И на «прямой связи» с правителем. Люди требуют к себе особого отношения.

Впрочем, жизнь здесь не сахар. Места такие-же суровые, как и люди. Никто не отменял набегов горных племён, лишь формально подчинённых Империи. А особенно жизнь не кажется легкой прогулкой, когда сидишь в холодной башне, высеченной кем-то в чёрном камне.

Её ещё долго придётся обживать. Восстанавливать каменную ограду, возводить хозяйственные постройки. А пока барон с баронессой не брезговали жить в одном помещении вместе со своей челядью, набранной из встретившихся в дороге казаков. Роль забора выполняли выставленные полукругом коши, образующие что-то вроде небольшого внутреннего двора. Скот разместили на первом этаже башни. А все люди поселились на втором, где нашлась выдолбленная в скале печь.

Прошло не так много времени с приезда Верена, и вот одним поздним вечером, в то время, когда все домочадцы собрались на втором этаже, снизу постучали.

Все мгновенно замолчали. Верен и Элис посмотрели друг на друга. Люди невольно оглянулись в поисках того, кого нет, и кто мог бы остаться на улице в столь поздний час. Но нет, все дома. Однако, это был отчетливый стук в дверь снаружи.

В наступившей тишине Верен встал и не спеша спустился на первый этаж. Даже напуганный его присутствием скот предпочёл промолчать в этот ответственный момент. Ворон подошёл к двери. Ещё раз прислушался к звукам снаружи. Вроде тихо. Взявшись одной рукой за рукоять своего меча, другой он отодвинул засов и приоткрыл тяжёлую деревянную дверь. “Никого” – так показалось ему в первые секунды. Но тут он заметил маленький свёрток, лежащий на пороге. Вначале, он просто не обратил на него внимания. Осторожно подняв комок из каких-то шкур, Верен поднёс его к свету, льющемуся со второго этажа, и приоткрыл одну из складок. Оранжевый луч упал на маленькую головку и крохотные ручки спящего младенца. Приглядевшись, Верен обнаружил заострённые ушки и бледную, но явственно зелёную кожу малыша.

Охота на ведьму. Часть 1

“Вера в Господа нашего держится на четырёх столбах, – всегда говорила бабушка Мерси. – Милосердие, молитва, прощение и смирение.”

ММПС, как запомнил малыш Илл. Но о таком сокращении он бабушке, конечно, не говорил.

“Будь добр, – говорила бабушка, – старайся не делать зла кому-то, не обижать понапрасну. Ни человека, ни скотину. Даже если и то, и другое вместе. Не мучай никого ради забавы. Не убивай животных, даже диких, ради развлечения. Сопереживай и сочувствуй попавшим в беду людям. Помогай по мере возможности. Это и есть Милосердие.”

Илл кивал, и бабушка продолжала: “Молитва – это обращение к Богу Милосердному. Прямой с ним разговор. Лучше в храме и в установленном порядке. Но можно шёпотом, где угодно и в какой угодно форме. Не ожидай услышать в ответ голос с неба, но ответ придёт в знаках и событиях. Может быть не сразу, но Господь услышит и поможет. Проси о важном. Не о деньгах и украшениях, а о снисхождении и помощи в опасности. Пусть даже это детский страх темноты. Так он услышит и поможет. И тебе станет легче. Молясь, ты вроде как не один против тьмы, а с защитником.”

“Прощение, – говорила она. – Если на зло отвечать злом, зло в мире только радуется и увеличивается. Оно, как снежный ком, всё больше и больше. Это питает извечного противника Бога Милосердного – его старшего брата, превратившегося в демона Мару. Прощай. Это тяжело, но это возможно. Часто, на это нужно больше мужества, чем на месть. Месть, которая так сушит сердце и душу. И никогда не приносит ожидаемого облегчения и удовлетворения. Илл, прощай хотя бы родных и друзей.”

Илл соглашался. Это же друзья, отчего их не простить? А родных и подавно. Да и родные не делают ему ничего плохого. Максиму, не дадут варенья, а на его капризы ответят крепким словцом да несильной затрещиной.

– А что такое “смирение”? – спрашивал он бабушку. – Сидеть и ничего не делать?

– Нет, – отвечала Мерси. – “Смирение” – это не значит бездействие. Это не малодушная слепая покорность судьбе. Но и самое трудное из всего, что я перечисляла. Ведь, мы не можем быть в ответе за всё, что происходит вокруг нас. От нас не зависит засуха или проливной дождь. Война или чума. Смирение потому и тяжкий труд, ведь это умение отличить то, что мы можем изменить, от того, что нет. А что мы изменить не можем, надо принять. Как Божий промысел. Как часть плана, который мы не можем постичь. И если что-то видится нам злым, то, возможно, со временем, мы поймём, что так и должно было быть. Ведь клинку, который куют в огне ударами молота, а потом опускают в воду, всё это кажется пыткой. Но на выходе мы имеем закалённое лезвие, способное сокрушить врага и не сломаться. Принять, что дОлжно, и есть смирение.”

Илл верил всему, что говорила бабушка, но лишь до того момента, когда тело его старшего брата Элдара не доставили на повозке в их замок, а вместе с ним въехали и его убийцы с сыном герцога во главе.

Всё началось с обычной баронской свары.

Соседями баронов из рода Айронмэнов, к которым принадлежала семья Илла, всегда был клан баронов Даков. На границе их владений лежало маленькое гнилое озеро. Фактически, лужа. Ничего примечательного, кроме мелких карасей и залетающих сюда уток. Которых Даки считали едва ли не своей собственностью. Ведь зеленоголовый селезень был изображён на их фамильном гербе.

Хотя имперский закон о пользовании речными ресурсами гласил примерно следующее: любой лендлорд может пользоваться и по праву считать своим ту прибрежную акваторию, по которой может ходить не захлебнувшись. Иными словами, доставая ногами дна. Тут всё твоё. Хочешь, лови рыбу, собирай раков и так далее. Но перегораживать фарватер – ни-ни. Теоретически, глубина – имперская территория. Там ходят купеческие ладьи. А ловить рыбу и птицу может, по сути, каждый. Но что делать, если пруд настолько мелкий, что его может пересечь не отрываясь от дна взрослый человек среднего роста?

До поры до времени озерцом пользовались оба баронских дома. Благо, пользоваться, особо, нечем. Но тут, однажды, брат Илла подстрелил из лука утку, стоя на своём Айронмэнском берегу. Утка упала в воду у самого берега баронов Даков. Элдар прошёл по дну по шею в воде до другого берега и поднял добычу. Теоретически, он в своём праве. Это заметил какой-то пизант из соседских и доложил своему барону. Тот явился под ворота замка Айронменов требовать сатисфакции. Самой утки ему уже было мало. Ведь нанесено оскорбление. Слово за слово. Дошло до ссоры. Оба дома решили углубиться в выяснение отношений. Обратились к графу, который был непосредственным сюзереном и Даков и Айронмэнов. Никакого графа между ними не было. Оба барона были “герцогскими”. Так бывает.

С юридической точки зрения, решить вопрос не представлялось возможным. На праздник весеннего равноденствия, в традиционный для этого день, кроме иных развлечений, в герцогском замке был назначен судебный поединок между Элдаром, бароном Айронменом, и его противником бароном Даком. Но до места поединка Элдар не доехал. Утыканное арбалетными болтами тело барона и сопровождающих его дружинников нашли люди герцога на дороге, неподалеку своего замка. По их заверениям, от напавших и след простыл. Они кляли многочисленные казачьи курени, которых слишком много стало кочевать последнее время.

Эти люди, в сопровождении одного из сыновей герцога и барона Дака с дружинниками и привезли тело Эладара на телеге, которая проехала в ворота под гербом с “пляшущим” человеком в полном доспехе. “Пляшущим” рыцаря называли потому, что он действительно был в какой-то странной позе. Рыцарь как будто бежал: одна нога поднята и согнута в колене под прямым углом, вторая также согнута, но уже за спиной, рука перед грудью согнута в локте под тем же углом и опущена вниз, другая за спиной, и поднята вверх. Таким образом, получалось, что все конечности смотрят в одну сторону по воображаемому кругу. Чтобы бежать, так не бегают. А значит, выходит, что танцуют.

Илл прекрасно знал, какой доспех стал прообразом этого герба. Он стоял на почётном месте в главном зале замка. Но не был железным. Он вообще был из какого-то непонятного и ни с чем не сравнимого материала. Гладкий, тёмно-зелёного цвета, не холодный, как сталь, а будто отзывающийся теплом на прикосновение. При этом Илл знал, что он необычайно прочный. Даже удар боевого топора не оставлял на нём следа. А ещё у доспеха было необычайное забрало. Будто чёрное и полупрозрачное, но не из стекла, это точно. Оно было таким же прочным, как и всё остальное. И при всём при этом, доспех был абсолютно бесполезным.

Да, его можно было надеть. Вернее, влезть в него. Он открывался со спины, как прикрытый панцирем хвост варёного рака разламывается за трапезой на две части. А затем, замыкался. Покрыв таким образом своей скорлупой залезшего в себя человека. Доспех, не хвост рака, разумеется.

Но, что дальше? Дальше доспех оказывался значительно тяжелее, чем даже полный доспех рыцаря, покрывающий всё тело железными пластинами. Человек в нём едва двигался, с усилием переставляя руки и с трудом поднимая ноги. Или наоборот.

Да, по преданию, родоначальник баронского рода Айронменов знал, как им управлять. На стенах главного зала висели многочисленные гобелены, где с помощью не совсем понятного алфавита были написаны какие-то заклинания. Если верить картинкам, доспех не только обладал огромной силой сам по себе, но и позволял приводить в действие какое-то магическое оружие. Всех баронов Айронменов с детства учили этим волшебным словам. Но на доспехи они не производили никакого впечатления. Наверно, дело было в произношении.

Илл, конечно, помнил все эти заклинания наизусть. И сам готовился вот-вот примерить доспех на себя. Если бы, конечно, разрешил старший брат. Его усердие в учёбе было обусловлено не только семейной традицией. С детства слабый и больной, Илл мечтал, что доспех исправит его недостатки. Илл с трудом переставлял худые и слишком косолапые ноги, он то и дело совершал какие-то конвульсивные движения. А лицо передёргивала мешающая чётко говорить гримаса.

Всей этой непростой, но полной надежд жизни положила конец безвременная смерть Элдара.

Бабушка Илла Мерси встретила процессию с телом своего внука, как подобает баронессе. По её бледному и окаменевшему от горя лицу не скатилось ни одной слезинки. Она приняла небольшого толстенького человечка с гордо выпяченным вперёд животиком и надменно приподнятым плоским носом под вогнутой переносицей и суконным колпаком зелёного цвета, фамильной одежде баронов Даков, как гостя. Барона звали Мак. Полное имя – барон Мак Дак.

Она приняла маркиза, одетого в легкий доспех из черной кожи поверх дорогой туники красного шёлка, гордо восседающего на своём черном коне и смотрящего на всех из-под от природы опущенных век своим хитрым хищным взглядом. Всё дело в том, что герцоги Хорсы – потомки армии истерлингов, когда-то пришедшей на эти земли с мечом. Но осевшие, покорившиеся Империи и ставшие законными феодалами. Все они когда-то смотрели на мир сквозь узкие прорези раскосых глаз на слегка вытянутых лицах. За молодым маркизом несли красно-чёрное знамя с гербом в виде вставшего на дыбы вороного жеребца. Похожего на того, на котором восседал сам маркиз. Мерси приняла сына своего сеньора, как дорого гостя. Таков был писаный закон и неписаные правила приличий.

Благородные господа выразили своё бесконечное сочувствие и надежду, что споры останутся в прошлом. Мерси пригласила их справить поминки в замке баронов Айронменов, хотя её худые пальцы до боли впивались в деревянные перила лестницы.

И благородные господа остались. Таков был обычай и правила приличия. Они справили поминки. Потом остались на следующий день. И на следующий. Гостили неделю. Потом месяц. И ещё месяц. Опустошили все запасы. Перепортили всех служанок. Барон и маркиз жили в замке баронов Айронменов, как у себя дома. Даже когда один из них, или даже оба, ненадолго отлучались на охоту или по какому другому делу, большинство их дружинников оставались в замке.

– Надо прощать своих врагов, – как бы сама себе твердила Мерси, укладывая Илла спать.

– Надо молиться, – говорила она. – И Бог Милосердный услышит твои молитвы. Он просто не может сделать всё мгновенно. Ведь у него так много просителей, и он одинаково любит и послушных детей своих, и злых и капризных. Ведь все мы его дети.

– Мы будем гостеприимными хозяевами столько, сколько нужно, – настаивала Мерси. – Таковы правила. И пусть никто не скажет, что Айронвуды не уважают своих соседей и не чтят своих сюзеренов.

После смерти брата в замке стало значительно многолюднее и шумнее. Но однажды Илл не вытерпел и улучил возможность остаться с бабушкой наедине так, что рядом не было даже служанок. Правда, для этого парню пришлось пробраться в комнату, где Мерси, сидя на деревянном ведре, справляла свою нужду.

– Бабушка, почему мы не можем просто выгнать этих гостей? – спросил он.

– Потому, что они только этого и ждут, – ответила она. – Неужели ты этого не понимаешь, дурачок? Если мы нарушим традиции гостеприимства, нас обвинят в неуважении герцога. И это будет поводом лишить нас права на феод. Нет, им не нужны наши луга и леса. Герцог и его сын наверняка хотят прибрать к рукам соляные копи. Это главная наша ценность. Что делает нас едва ли не богаче самого герцога. Мы сохраняли мир, задабривая его подарками и платой больше положенного. Но чем больше кормишь зверя, тем ему больше надо. Теперь я понимаю, что мы только усиливали нашего врага. А маркиз Вессель не старший сын герцога. На наследство он не рассчитывает. Вот и хочет стать новым бароном этих мест.