Текст книги "Твое персональное Чудо (СИ)"
Автор книги: Ярослава А.
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)
Любовь – это яд. И я отравлена им, пропитана каждая клеточка моей кожи.
Хочу содрать с себя одежду, залезть под душ и долго драить тело жесткой мочалкой, соскребая отвратительную жижу этого яда.
Собственно, так и делаю, когда оказываюсь дома.
Неожиданно пустая квартира встречает меня тишиной. Мама с дядей Витей, куда-то уехали, и это меня расстраивает еще больше. Когда рядом кто-то есть всегда проще держать себя в руках, а сейчас наедине с собой я только медленно скатываюсь в неконтролируемую истерику.
Под горячим душем стою долго, пока перед глазами не начинают бегать черные точки и кружиться голова. Плечи вздрагивают от рыданий, и мне кажется, будто я задыхаюсь от невозможности выплеснуть эту боль. Она огненным шаром сконцентрировалась в районе груди и так и давит, жжёт, норовя разорвать, испепелись мое несчастное сердце на кусочки.
После длительной и выматывающей истерики, легче не становится, но измученное сознание просто отключается, стоит мне только доползти до кровати.
Во сне мне хорошо и спокойно и даже грезится что-то приятное потому, что проснувшись, я чувствую какое-то бездумное умиротворение.
– Лиза, – слышу я мамин голос, – Ты проснулась?
Я киваю в ответ, потягиваюсь в постели, открываю глаза и понимаю, что мамы рядом нет.
За окном давно светит яркое морозное солнце, а в квартире до сих пор тишина.
Острый укол беспокойства в грудной клетке.
Мама обычно всегда предупреждает заранее, если куда-то собирается уезжать. Это случается не так уж и часто. Она домоседка. Подрываюсь с постели и первым делом отыскиваю в прихожей валяющуюся на полу сумку. Судорожно достаю телефон и быстро просматриваю пропущенные вызовы.
Два звонка и оба от Алексея.
В другой момент я бы даже порадовалась этому факту, но сейчас я начинаю реально трястись от охватившей сознание паники.
Даже если бы мама засиделась в гостях до утра, то обязательно написала бы сообщение, чтобы я не волновалась. Совсем не похоже на нее.
Быстро отыскиваю мамин номер в контактах и нажимаю кнопку вызова, чтобы в следующую секунду с ужасом услышать на кухне знакомую мелодию вызова.
Ее телефон дома.
Но где же она сама?
И тут замечаю детали, на которые вчера попросту не обратила внимания: разлитый на полу и уже подсохший чай, рядом телефон, кастрюля с супом на плите. Его определенно разогревали, а потом забыли поставить в холодильник. И в завершение картины: мамин пуховик, спокойно весящий в прихожей на крючке и черные сапожки на обувной полочке.
Не могла же она уйти из дома без верхней одежды?
В ужасе перевожу взгляд на часы – половина десятого утра.
Когда можно уже обращаться в полицию?
И где, мать его за ногу, дядя Витя?
Тупо смотрю на мужские тапки, что стоят на том же самом месте, где и обычно, а в следующее мгновение вздрагиваю, когда в руке вибрирует телефон.
Бездумно поднимаю трубку.
– Елизавета Алфёрова?
– Да.
– Вас беспокоят с городской клинической больницы номер десять. Сегодня к нам с бригадой скорой помощи поступила Наталья Алферова.
– Это моя мама, – глухо выдавила я, пытаясь сообразить, что происходит.
Монотонный и безучастный женский голос мне что-то еще рассказывает о состоянии моей матери. Из всего я воспринимаю только информацию о том, в каком отделении она сейчас находится, и какие личные вещи мне необходимо ей привезти.
А дальше, как в страшном сне.
Я ношусь по квартире, собирая сумку с одеждой, гигиеническими принадлежностями, сама умываюсь, одеваюсь и пулей, наперевес с тяжёлой сумкой, вылетаю из квартиры.
Пока бегу к остановке в рюкзаке за спиной снова звонит телефон. Я в впопыхах пытаюсь его достать и одновременно спешу – нужный мне автобус уже подъехал. Вскоре звонок прекращается. Уже в автобусе смотрю на экран – снова названивал Богданов.
Несколько мгновений я рассматриваю его имя в списке пропущенных. Палец зависает над кнопкой с зеленой трубкой, а потом я малодушно блокирую экран и убираю телефон обратно в рюкзак.
Не готова, сейчас с ним разговаривать.
Глава 5 Как за каменной стеной
Воспоминания о тех тяжелых месяцах, что мне пришлось пережить, пока мама была, практически прикована к кровати, вспоминать страшно.
Лечащий врач мамы мне долго и упорно объяснял, что у нее рак и спасти ее уже невозможно, а я глупая только плакала и умоляла доброго доктора сделать хоть что-то.
– У нее четвертая стадия. Опухоль настолько сильно расползлась по организму, что дала метастазы. Она неоперабельная. Вы понимаете меня?
Я рыдала, кивала, но не понимала.
Совершенно ничего не понимала.
– Но как же так доктор? Она же еще вчера улыбалась, ходила на работу. У нее мужчина даже появился!
Доктор коротко вздохнул.
– Скоротечность многоклеточной раковой опухоли. Наверняка ваша мать замечала недомогание, усталость, ее приступами мучил кашель. Вероятно, это не первый обморок.
Из ординаторской я тогда вышла совершенно раздавленная и морально, и физически. Казалось, будто из меня кто-то вытащил невидимый стержень, что делает нас сильными и устойчивыми к любым испытаниям.
Я просто отказывалась верить словам доктора, что маме отведено на этом свете всего пару месяцев. Мой практически детский мозг не воспринимал эту информацию, как реальность.
Вот я сейчас вернусь в палату. Мама улыбнется и скажет, что злой дядя доктор просто ошибся. У нее просто стресс. А потом мы соберемся и поедем домой, чтобы дальше кушать по вечерам сладости.
Но мама не улыбнулась и не встала с кровати.
Она грустно посмотрела на меня своими теплыми глазами и прошептала:
– Мне так больно, Лизонька.
И в тот момент я поняла, что не знаю, как сказать ей о страшном диагнозе.
– Голова болит?
– Нет, – она качает головой и прикасается к груди, ведет рукой по горлу, – Дышать больно.
Из больницы маму выписали через две недели. После курса химиотерапии, которую перенесла на удивление неплохо, она хоть и не посвежела, но приободрилась и даже стала вставать с постели.
Я все это время металась между работой, домом и больницей, совсем забросив университет, но не забыв про Алексея Богданова, которого я с того самого вечера, когда он приехал за невестой больше, не видела.
Наши с мамой кавалеры решили синхронно испариться из действительности.
Дядя Витя в больницу к маме так и не пришел и появился дома всего один раз – решил забрать свои тапки, треники, предварительно порывшись в холодильнике на предмет съестного. Я, в тот самый первый день только-только вернулась из больницы, и мне было глубоко фиолетово, где там лазит мужчина. Все мысли были только о страшном диагнозе мамы. Поэтому я собственно и не заметила, что вместе с трениками дядя Витя прихватил деньги из маминой шкатулки и мой телефон.
Когда я обнаружила пропажу, было уже утро следующего дня. Немного придя в себя, я хотела было перезвонить Алексею, чтобы, наконец, поговорить о произошедшем и объяснить ему, что я с чужими женихами не встречаюсь. Потянула руку за телефоном, но полка, на которую обычно его кладу неожиданно оказалась пуста.
Я сначала и подумать не могла маминого сожителя. Решила, что он где-то дома валяется. Дядя Витя хоть и был странным, но казался вполне приличным человеком. Дошло до меня только после того, как, не найдя в доме телефон, полезла в шкатулку за деньгами, которых там, естественно, не оказалось.
Это очередное предательство было уже чем-то закономерным.
Странно, но не было злости, ровно как и желания поквитаться с мужчиной.
Ворованное не пойдет ему впрок. Все в этой жизни возвращается. И дяде Вите вернется.
Заявлять в полицию не стала, а просто на оставшиеся деньги, что были у меня на зарплатной карточке, купила новый замок и на следующей же день, его поменял слесарь.
После выписки наша жизнь входила в новое русло. В нем казалась вода течет в искаженном направлении.
Мама с каждым днем слабела, жаловалась на боли и таяла на глазах, а я, стараясь всеми силами не высказывать своего отчаяния, терпела, работала, чтобы прокормить нас обеих и ухаживала за мамой. Она теперь была слабее ребенка. Пыталась ходить по квартире, готовить, но очень быстро уставала и пару раз падала от головокружения на пол. Один раз в ванной, чудом не расшибив об раковину себе голову, а затем на кухне.
– А куда делся твой молодой человек? – однажды вечером спросила мама.
– Какой? – вылупилась на нее я.
– Ну, тот, которого ты скрывала, но я-то вас видела в окошко.
– Мы расстались, – сухо ответила, отводя взгляд.
– Так быстро? – удивилась мама, – А из-за чего?
– Да, козел он, просто.
Как бы мама ни пыталась выудить из меня больше информации, я терпеливо молчала. Разговаривать о Богданове совершенно не хотелось. Я через несколько дней после кражи телефона восстановила свою симку, но он больше не позвонил. Его номер у меня пропал вместе с ушлым дядей Витей, поэтому к сожалению, а может к счастью, сама ему позвонить не могла.
Атмосфера дома постепенно становилась все тяжелее и тяжелее. Мама, словно предчувствуя исход, стала раздражительной и даже злой. Я на фоне всего этого, тоже стала плохо себя чувствовать. Последнюю неделю так и вовсе стало тошнить по утрам.
После моего очередного утреннего обнимания с унитазом к двери туалета, держась за стену, подшаркала тапками мама и пораженно произнесла:
– Лиза! Да ты беременна!
– Что за глупости.
– Не глупости! Я, когда тобой ходила, тоже вот так обнималась. Давай скорее за тестом иди.
Идти за ним я поначалу не хотела. Из-за полноты у меня часто бывали гормональные сбои, и месячные никогда не бывали регулярными. Отмахнувшись от маминых слов, уверила ее, что точно не могу быть в положении, а сама тайком купила тест и, закрывшись на работе в туалете, решилась.
Несколько минут, что надо было выждать до результата, нервно грызла ногти, а после того как его увидела, захотелось и вовсе выдрать себе волосы.
На тесте четко выделялись две яркие красные полоски.
Вечером дома, после уже, ставших, привычных медицинских манипуляций мы с мамой сидели за нашим кухонным столом, и мирно пили чай. Вернее, его пила мама. Мне же кусок в горло не лез. Я была настолько обескуражена и напугана свалившейся на меня беременностью, что и не знала верить или нет. Беременной я себя не ощущала и уж тем более не испытывала по этому поводу какую-то радость.
– Тебя что-то гложет? – спросила мама и кивнула на печенье, что я взяла в руку, но так и не откусила, – Ты совсем не ешь.
Глупо было бы скрывать от матери правду. Она все равно узнает.
– Ты была права, мам. Я беременна, – вдохнула, глядя на свой остывший чай.
– Ох, Лизонька! – воскликнула мама и прижала руку к груди, будто у нее прихватило сердце.
Я была уже заранее готова к проповедям о моем разгульном образе жизни, поэтому вжала голову в плечи, словно пытаясь, как страус, спрятаться от гневных слов. Но вместо этого услышала только легкое:
– Ты же сама еще ребенок, Лизонька. И как ты теперь? Ты же совсем одна, без помощи останешься.
Я молчала.
Я все прекрасно понимала.
Выход из ситуации был только один.
– Не думай, Лиза! – вдруг резко произнесла мама, – Не бери грех на душу. Потом за всю жизнь не отмоешься.
– И что же мне делать? – прошептала я, чувствуя, как эмоции, что я так долго пыталась сдержать, рвутся наружу.
– Рожать, естественно. Отец ребенка знает?
Я покачала головой.
– Ты должна ему сказать.
– Мама мы расстались, – попыталась объяснить я, – Я даже номера телефона его теперь не знаю.
– Ты должна! – с нажимом сказала мама, – Если он ответственный парень, то позаботится о тебе и ребенке, когда… когда меня не станет.
– Не говори так!
– Это правда, Лиза. И ты должна с этим смириться. Я уже смирилась.
Я знала, что она права. Во всем.
Но…боже, как же мне было страшно.
Каким образом я должна найти Богданова и сообщить ему о ребенке?
– У него невеста красивая, – прошептала я, сквозь слезу.
– Да хоть двадцать невест! Если откажется от вас – поделом ему. Все в этой жизни возвращается. И добро, и зло.
На следующий день я отправилась в университет. Пора было выходить из тени. Нельзя больше прятаться.
Отчаянно храбрясь, я натянула привычные джинсы, водолазку и неожиданно поняла, что они мне велики. Радости это не доставило совершенно.
Еще несколько месяцев назад я визжала бы от восторга, а сейчас я смотрю в зеркало и вижу только свое осунувшееся лицо, потускнувшие глаза и темные круги под глазами.
В универе было оживленно, как и всегда. Знакомые девочки, стоило мне только появиться в аудитории, сразу подсели ко мне за парту.
– Ну, ты чего пропала?
– На учебу не ходишь?
– Что случилось-то? На тебе лица нет.
Рассказала вкратце девочкам про болезнь мамы. Все поохали, посочувствовали и разбежались по своим местам, так как в аудиторию вошел преподаватель.
Вынужденные прогулы, пусть и по необходимости, плюсов в глазах учителей мне не добавили. Каждый счел своим долгом поднять меня из-за парты, выяснить причину столь длительного отсутствия, а после, скрипя зубами задать дополнительный курсовой проект на каверзную тему.
Я не перечила, молчаливо кивала, хотя и понимала, что никакие курсовики я сдавать не буду. В одночасье мне стало глубоко плевать на мнение преподов, одногруппников. Больше я здесь не хотела учиться. Жаль, что это понимание пришло ком не только сейчас.
После окончания лекций быстро собрала тетради в рюкзак и поспешила на кафедру к декану. По дороге забежала в местный кафетерий – некстати очень захотелось кушать.
Пока стояла в очереди, мимо продефилировала знакомая блондинка. Шлейф ее духов удушливым ароматом заполнил мои легкие, так что есть перехотелось. Я, зажав рот рукой, чуть прислонилась к стене и услышала разговор стоящих рядом девушек:
– Говорят, Богданов, ее бросил, – сказала одна миловидная девочка с темными кудряшками на голове.
– Да ты гонишь, – ответила ее подруга, – Глянь на колечко. Сверкает на пальчике.
– Да у Майки этих колечек, хоть попой ешь, – фыркнула кудряшка, – Я сама слышала, как он у ректора заявление на зачет практики писал.
– Свечку держала?
– Тьфу на тебя! Зачетку забирала.
– И что?
– Да то, что Богданов в Германию на стажировку уехал. А королеву нашу на родине оставил.
– Как уехал? – это уже была я.
Девушки медленно повернулись ко мне и с интересом посмотрели.
– А ты кто такая?
– Л-лиза, – промямлила я и решила, что обойдусь печенькой, что у меня в рюкзаке с Нового года валяется.
В деканате я уверенно и без малейшего сожаления написала заявление на академический отпуск в связи с болезнью матери. Декан нашего факультета мудрая женщина в годах посочувствовала и отправила со спокойной душой домой.
Уже почти дойдя до двери деканата, я остановилась и, вернувшись обратно, полушепотом произнесла:
– Светлана Леонидовна, можно вас попросить об одном одолжении.
– Ну, попробуй, Алеферова, – сняла изящные очки женщина и потерла уставшую переносицу, – Я сегодня на редкость благодушна.
– Мне…я…очень надо…
– Говори, прямо. Не мямли!
– Мне очень надо узнать домашний адрес Алексея Богданова, – выпалила я и чуть не задохнулась от собственной смелости.
Под пристальным и слегка удивлённым взглядом Светланы Леонидовны я вся покрылась пятнами от стыда и нервно задрожала, когда услышала ее гневное:
– Только не говори, Лиза, что ты из тех глупых влюбленных дурочек, что станет караулить его под окнами?
Я молча опустила голову. Что я могла ей сказать?
– Уехал твой Богданов. На стажировку. И вернется месяца через два. Если папаня ему там у фрицов теплое местечко не приглядел. А он приглядел.
– Мне очень надо с ним связаться, – прошептала я, не помня себя от унижения, – Очень.
– И на кой тебе сдался этот Богданов. Иди домой и о матери подумай! – еще больше разозлилась женщина.
Но я упрямо приросла к паркетном полу деканата и сверлила умоляющим взглядом Светлану Леонидовну. А та пыхтела, как чайник на плите, только что не подпрыгивала.
– Подлюка, Богданов. Всех девок на кафедре оприходовал, – бормотала она, но все же лезла куда-то вглубь своего письменного стола.
Женщина порылась там, потом достала пухлую папку на резинках и перелистав листы в ней, отрывисто сказала:
– Пиши, непутевая.
Чего я конкретно хотела добиться, получив адрес – сама пока не знала.
Если Алексей уже улетел в Германию, то эта записка с номером ничего мне не даст.
Или даст?
Мне казалась, что он говорил, что живет с отцом.
Я даже боялась себе представить, как буду объяснять Богданову старшему: кто я такая и зачем мне так срочно понадобился его сын. Злые слезы предстоящего унижения так и норовили собраться в уголках глаз.
До элитной многоэтажки, где жил Алексей, я добралась не так уж и быстро. День уже перевалил за обед, и я выползла из маршрутки, слегка пошатываясь от усталости. Спасибо потом до дома добираться будет недолго. Мы живем в одном районе. Он в целом благополучный. Только у нас с мамой старая, обшарпанная хрущевка, а дом Богдановых выстроен рядом с парком, окна смотрят на большую новогоднюю елку, каток. Красивое место.
У порога квартиры меня ждет разочарование и облегчение одновременно. Облегчение оттого, что не перед кем унижаться, а разочарование – похоже, хозяина квартиры дома нет. После долгих нажатий на дверной звонок я выжидаю время и медленно выдыхаю.
На улице ярко светит солнце и, несмотря на легкий мороз, оно как-то по-особенному греет душу.
Я пристраиваюсь на лавочке напротив елки и, глядя на мерцающее праздничное убранство красавицы, принимаю самое важное в своей жизни решение.
Буду рожать.
Хорошо это или плохо покажет время.
Запрокидываю голову, и яркий луч уже опускающегося за горизонт солнца слепит глаза. В них снова скапливается влага, но уже не от боли и унижения, а от облечения. Я тихо плачу, пряча лицо в теплых варежках, что буквально вчера довязала мама, не замечая рядом с собой какое-то движение.
– Тетя, а почему ты плачешь?
Выпрямляюсь и вижу перед собой мальчика лет пяти. Он одет в теплый и явно добротный комбинезон синего цвета. Он смотрит на меня с неподдельным интересом.
– Просто потому что грустно, – говорю севшим голосом.
– Как грустно? – с неподдельным участием ужасается мальчишка, – Новый год же!
– Уже прошел…, – с сожалением, понятным только мне одной, говорю я.
– Это да, – поникает мальчик и садится рядом, – Это тебе.
Он вытягивает маленький кулачок в теплой варежке, разжимает его – а там сладкий леденец.
– Спасибо, – сквозь слезы улыбаюсь и принимаю угощение.
– Вкусно? – весело спрашивает мальчик.
– Очень.
Карамелька и вправду очень вкусная, но чем дольше я ее сосу, слушая болтовню малыша, тем больше начинаю беспокоиться о том, где же его родители. Оглядываюсь вокруг, но замечаю только снующих мимо прохожих.
И тут из-за елки слышится громкий мужской голос:
– Миша! Миша!
– Папа! – откликается мальчик, – Я здесь!
К нам буквально подлетает высокий темноволосый мужчина, на руках которого второй точно такой же мальчик только в зеленом комбинезоне.
– Ты почему убежал?! – тут же начал отчитывать отпрыска мужчина, – Я чуть с ума не сошел тебя разыскивая.
– Прости, пап, – повинился сын, – Я тетю спасал. Сам понимаешь.
Тут мужчина перевел на меня серьезный взгляд выразительных карих глаз и неожиданно тепло поздоровался:
– Здравствуйте. С Новым годом вас!
Я слегка растерялась и вернула приветствие, а потом сбивчиво рассказала про то, как Миша доблестно поделился со мной конфетой. Слово за слово и вот уже оба близнеца тянут меня за руки в небольшое кафе, где глава этого пацанячьего семейства угощает смущенную, но отчего-то довольную его вниманием меня, горячим чаем и теплой выпечкой.
Не было в наших отношениях с Сережей искры, не было любви, что заставляет сердце биться чаще. Зато было доверие, преданность и честность.
Наше знакомство началось не с пылких чувств или романтики, а с такой редкой в наше время взаимовыручки.
В тот самый первый день знакомства скромный электрик Сергей Григорьев рассказал, что живет в селе, а здесь у него работа.
– Квартиру снимаете? – поинтересовалась я просто, чтобы поддержать разговор, – Наверное, это дорого.
– Не дороже няни, поверьте, – усмехнулся мой новый знакомый и перевел взгляд на своих мальчишек.
Я тактично прикусила язык, хоть и вопрос о маме очаровательных мальчиков так и напрашивался.
Сергей работал в крупной строительной компании электриком. Не нормированная работа, а за мальчиками нужен пригляд. Его постоянная няня внезапно заболела. Пожилая женщина давно жаловалась на давление, и тут у нее внезапно случился гипертонический криз.
– Только наша, Людмила Ивановна, смогла справиться с этими сорванцами. Души в них не чает. За деньги, разумеется, – не без иронии сказал Сергей, – А теперь и за деньги у нас няни нет. На работе пришлось брать отпуск за свой счет. Ума не приложу, что делать.
Не знаю, что двигало мной тогда, когда я предложила мужчине помощь, но точно не рассматривала это, как возможность заработать. Хотя и понимала, что деньги мне очень даже пригодятся, особенно когда родится мой собственный малыш.
Сергей несколько мгновения смотрел на меня, не мигая, будто пытаясь прочитать все мои мысли, а потом внезапно согласился.
– Не боитесь доверять мне своих детей? – спросила я, после того как продиктовала свой адрес и номер телефона.
Ответ показался мне довольно странным. Только по прошествии нескольких лет, уже после смерти мужа, я пойму, что решение было роковым для всех нас.
– Я привык доверять своему сердцу, Лиза, – с улыбкой сказал он, – И оно мне подсказывает, что вы достойны доверия.
Электрик, что привык доверять зову сердца?
Этот мужчина казался мне необычным, очень рассудительным и отчего-то несчастным. Вероятно, в его жизни было место трагедии, и так или иначе, это было связано с матерью его детей.
Новые дневные обитатели нашей квартиры взбудоражили и приподняли нам с мамой настроение. Родительница поначалу негативно отнеслась к тому, что у нас теперь будут ежедневно тусить детишки, совершенно чужого мужчины. Но уже после второго дня, оттаяла и призналась:
– Я так давно не слышала детский смех. Это такое счастье, – а потом посмотрела на меня и прошептала, – Ты станешь прекрасной матерью, Лиза.
У мамы словно открылось второе дыхание. Нашлись у нее силы на пироги для мальчишек, и на чтение детских книг, и даже на вязание. Теперь по вечерам она творила миниатюрные носочки, чепчики, шапочки и ворковала:
– Девочка будет. Бабушкино сердце не обмануть.
И все равно она хоть и храбрилась, но постепенно угасала.
Я смотрела, как она кропотливо вяжет спицами теплый бежевый комбинезон для моей малышки, а сама корчится от болей в груди и надсадно кашляет. С кровью.
Сергей настойчиво пытался заплатить за услуги няни, но я категорически отказалась брать деньги. Тогда он решил пойти другим путем. Под предлогом, что детей мы не должны кормить за свой счет, приходил каждый вечер с огромными пакетами, полными продуктов, дарил маме милые ее сердцу тортики и периодически чинил в нашей квартире все то, что постоянно ломалось: смеситель, дверцу у раковины и даже старенькую стиральную машину.
– Золотой мужик, – однажды, после того как Сергей с ребятами ушли, заявила мама, – Ты ему нравишься.
– Глупости, – отмахнулась я.
– Обещай мне, если он однажды сделает тебе предложение, ты не откажешь, – внезапно потребовала мама.
– Зачем, мама? – удивилась я.
– За ним ты будешь, как за каменной стеной, – пояснила она, – Так мне спокойнее. Буду с того света на тебя глядеть и радоваться.
Вскоре няня мальчиков выздоровела и вернулась к своим обязанностям, а наш дом внезапно опустел. Сергей с мальчиками по выходным приходили в гости – ребята успели ко мне привязаться, но мы с мамой все равно скучали по ним и, положа руку на сердце, по их папе тоже.
Мама умерла в начале мая.
Катя родилась на две недели позже.
После похорон, на фоне переживаний у меня открылось кровотечение.
В больнице успели остановить преждевременные роды, но ненадолго.
Моя девочка родилась недоношенная и такая крохотная, что когда я, умываясь слезами, смотрела на нее сквозь прозрачный купол кюветы, где врачи боролись за ее жизнь, не могла даже и представить, что она когда-нибудь вырастет. Но все равно молилась.
В день выписки, из здания роддома я вышла одна.
Кате предстояло еще долгое время провести в больнице.
Слез уже не было. Только чувство опустошения.
Я никого не ждала, и не звала. И каково же было мое удивление, когда на порожках, в ярких лучах майского солнца я увидела Сергея.
Он был один.
Очень странно было видеть его без компании сыновей, да еще и огромным букетом цветов.
– Привет, – сказал он без тени улыбки на лице, – Это тебе.
Неловко приняла букет из его рук.
– Как ты узнал?
– Я умею пользоваться телефоном, а в вашем отделении на редкость отзывчивая медсестра, – он решительно взял меня под руку и повел к ожидающему такси, – Поехали?
– Поехали, – кивнула я и с благодарностью сжала его ладонь.
Через два месяца, после того как Катюшу выписали из больницы, мы стали мужем и женой.
Так и началась наша история.
