Текст книги "Путь Наставника (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Игорь Ан
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8

Я стоял на пороге, стараясь не выдать удивления.

Бабка смотрела на нас задумчиво, и в этом взгляде не было ни узнавания, ни интереса, ни злобы. Просто пустота. Или что-то, что я никак не мог прочитать.

Я быстро окинул её оценивающим взглядом. Пожилая, лет шестидесяти пяти – семидесяти. Лицо в мелких морщинах, кожа дряблая, по краям глаз «гусиные лапки». Но всё равно похожа. Только на гравюре женщина была молодой, красивой, с живыми, глубокими глазами. А эта… эта была тенью. Тем, во что превращает время и горе.

Но главное – она никак не отреагировала на меня. Может, я был для неё никем, а может, не узнала. Кто скажет, где блуждает её сознание, уничтоженное гибелью настоящего внука?

Затем её взгляд чуть сфокусировался, губы дрогнул и разошлись в лёгкой улыбке.

– Внучки пришли, – сказала она. Голос дребезжащий, но не злой. – Заходите, заходите, чего на пороге мёрзнуть.

Она отступила вглубь коридора, пропуская нас. Гриша шагнул внутрь, я за ним. Похоже, он знал правила: если приглашала, значит, можно заходить.

Внутри было тепло. По-настоящему, по-домашнему тепло. От этого тепла готовы были оттаять не только пальцы, но и душа. Коридор оказался узким, но аккуратным – полы крашеные, стены оклеены обоями с каким-то цветочным рисунком. Грязноватыми, но ещё способными выглядеть прилично. На вешалке висели пальто – женское тёмное, и детское маленькое, которого я сначала не заметил.

Детское.

Я отметил это про себя, но ничего не сказал.

Бабка прошла вперёд не оборачиваясь. Походка у неё была странной. В ней виделось что-то… текучее, словно она привыкла двигаться иначе, но годы и болезнь стёрли эту привычку. В движениях я заметил схожесть с тем, что уже видел сегодня совсем недавно. На улице, когда мы прятались от стезевика.

Чёрт! Да не может быть!

Бабка явно была непростой. И это едва заметно давящее на плечи чувство… и эта вибрация Праны. Слабая, совершенно лишённая силы, но ощутимая где-то на уровне подсознания.

Я присмотрелся.

– Заметил? – шепнул Гриша, подмигнув мне и едва заметно толкнув в бок.

Похоже, когда-то бабка была практиком. Низкой ступени, может быть, первой или второй. А потом что-то случилось. Возраст, травма, утрата силы, потеря внука.

Я не помнил таких впечатлений от чёрных на реке, но там был шок и быстрый побег – не до того, в общем.

Мы прошли в гостиную. Комната была небольшой, но уютной. Мебель – добротная, не новая, но изящная: тёмное дерево, резные ножки, бархатные обивки. На стенах – гравюры, не одна, а несколько. Я заметил их краем глаза, но не стал разглядывать.

– Проходите, проходите, – бабка указала на стулья. – Садитесь. Чего встали?

Гриша шагнул вперёд, чуть заискивающе улыбаясь.

– Бабушка, – сказал он, тонким голоском, словно в одно мгновение превратился в героя мультфильма. – Можно нам… ну, помыться? Мы это… замарались немножко. Привести бы себя в порядок…

Он развёл руками, показывая на свои лохмотья, на грязь, которая засохла коркой на штанах.

Странное дело, бабка словно не замечала, что мы избиты в хлам и вымазаны в крови. Похоже, её сознание, и впрямь, вычленяло только обрывки реальности.

Бабка долго смотрела на Гришу, и её взгляд вдруг стал мягче.

– Конечно, внучек, конечно, – сказала она. – Идите в ванную. Воды тёплой не жалейте. Марфа ещё натопит. Полотенца в шкафу возьмите.

Гриша облегчённо выдохнул и двинулся к выходу из гостиной. Я хотел последовать за ним, но заметил, как лицо бабки меняется.

Это произошло мгновенно. Словно кто-то щёлкнул выключателем. Теплота исчезла, глаза стали пустыми, отрешёнными. Она смотрела уже не на нас – сквозь нас, куда-то вглубь себя, туда, где, возможно, было что-то важное и очень болезненное.

«Приступ, – понял я. – Отключка от реальности»

Я не знал, как это называется в психологии или психиатрии, но видел, что бабка поменялась.

В моей секции был мальчишка, Ваня, у которого бабушка страдала диссоциативным расстройством идентичности. Он рассказывал, как она могла быть ласковой и заботливой, а через минуту – злой и подозрительной, не узнавая его. Это была не вина бабушки – это была болезнь. Но с ней нужно было уметь жить.

Не представляю, то же самое с этой бабкой или нет, но стоило быть настороже.

Главное правило: когда такой человек «отключается» – не делай резких движений. Не спорь. Не пытайся вернуть его в реальность силой. Дай ему время. Или, ещё лучше, оставь в покое. Я не врач, а она не мой пациент.

Гриша, шагающий передо мной, вдруг остановился, развернулся и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать.

Было и ещё одно правило – не задерживайся. Потому что ласковый режим может смениться агрессивным в любую секунду.

– Идём, – сказал я Грише, дёрнув его за рукав. – Быстро.

– Но я ещё хотел спросить про…

– Идём, – повторил я жёстче.

Гриша удивился, но послушался. Мы вышли в коридор, и я потянул его подальше от гостиной, подальше от входной двери, вглубь дома.

– Ты чего? – оторопело спросил Гриша, когда мы отошли на безопасное расстояние. – Я ещё хотел попросить еды. Она бы дала. Она добрая, когда в себе.

– Она уже не в себе, – сказал я тихо. – Видел, как у неё лицо изменилось? Такие люди могут передумать в любой момент. Сейчас она добрая и пускает нас помыться. А через минуту может решить, что мы воры, и вызвать патруль. Или, если сила стезевика в ней ещё осталась, попытаться напасть на нас, просто думая, что защищает свой дом.

Гриша побледнел.

– Да ладно… – протянул он неуверенно.

Я пожал плечами, мол: хочешь, верь, хочешь, не верь. Но я не врал. В начале двухтысячных, когда я только начинал работать с трудными подростками, у нас в доме жила соседка, тётя Зина. У неё была шизофрения. Она могла принести пирожки и ласково разговаривать, а через полчаса стоять с ножом у двери, потому что «чужие хотят её убить». Я научился читать эти состояния. И сейчас я видел то же самое.

– Где ванная? – спросил я.

Гриша растерянно моргнул, но кивнул и пошёл вперёд, показывая дорогу.

А я раздумывал, не стоит ли прямо сейчас развернуться и свалить из дома. Есть ли риск, что бабка придёт проверить ванну? Помнит ли она вообще, но нас впустила? Или её сознание уже окончательно сменило знак с плюса на минус? Могло быть что угодно. Но если мы сейчас попробуем уйти, то нам придётся уходить через комнату, где сидит бабка, а если она уже того… то может стать агрессивной. А вот путь в ванную был свободен. Я решил, что не показываться на глаза ненормальной – лучший выход. А помыться нам надо. Иначе дело – дрянь. Если уж найдёт нас бабка позже… будем решать проблемы по мере поступления.

Дом был большим, с несколькими комнатами, с высокими дверями и уставленными мебелью коридорами. Пусть не такими уж и широкими, но кресло или крохотный круглый столик, за которым можно было посидеть утром, выпить кофе и почитать газету (если здесь были газеты) вполне вмещались.

Половицы скрипели под ногами, но я старался ступать тихо. Где-то в глубине дома раздавались голоса – приглушённые, неразборчивые. Может, бабка разговаривала сама с собой. Может, в доме был кто-то ещё. Разбираться я не хотел.

Я смотрел по сторонам, запоминая расположение комнат, поворотов, окон.

И вдруг заметил приоткрытую дверь.

Щель была в несколько сантиметров, не больше. Но я сумел кое-что разглядеть.

Внутри кабинет. Или маленькая гостиная. Стол, кресло, книжный шкаф. Прямо напротив входа огромное зеркало в тяжёлой раме. Стоит на полу. А на стенах – гравюры. Пять или шесть, в деревянных рамках под стеклом.

Первая – пейзаж. Вторая – какой-то старик в мундире. Третья…

Я замер.

На третьей гравюре была она. Та самая женщина, чей портрет лежал в моей шкатулке. Та же причёска, те же глаза, то же платье с высоким воротником. Гравюра была побольше, чем в шкатулке, но изображение то же самое.

Я подошёл к двери и заглянул внутрь.

– Огрызок, ты куда? – зашипел на меня Гриша. – Сам же говорил – торопись.

Я его не слушал. Стоял в коридоре, оглядывая пустую комнату. Наверное, будь здесь кто, я бы ушёл сразу, а так…

Рядом с той гравюрой висела ещё одна. На ней женщина постарше, но с теми же чертами лица. Мать? Старшая сестра? Скорее мать. И вот она уж точно вылитая бабка, только помоложе, чем сейчас.

Я перевёл взгляд на следующую гравюру.

Снова бабка. Вот только тут её так назвать язык не поворачивался. Молодая, лет тридцати пяти, в красивом платье, с горделивой осанкой. Она красовалась рядом с мужчиной в военной форме – высоким, статным, с орденами на груди. И держала за руку маленькую девочку, стоявшую рядом. Растерянный вид и взгляд в сторону однозначно говорили, что позировать художнику девочка не хотела.

«Дочь, – понял я. – Это её дочь».

Похоже, женщина с гравюры из шкатулки – это, дочь бабки.

Я перевёл взгляд на последнюю гравюру. Мальчик лет десяти, улыбающийся, с живыми, озорными глазами. Похож на женщину с портрета – те же скулы, тот же разрез глаз. Пухлые щёки, круглое лицо.

В зеркале я заметил своё отражение. Тощий и длинный. Даже сквозь размазанную по лицу кровь и засохшую грязь, я видел, что глаза не те. Я точно не похож на этого десятилетнего пухляша, а значит, я точно не внук бабки.

Тогда откуда шкатулка? И с чего сердце Огрызка так затрепетало при виде женщины на гравюре?

Я стоял, глядя на эти лица, и внутри меня не было ничего. Ни отклика, ни воспоминания, ни боли. Память Огрызка молчала. Я пытался «услышать» её, почувствовать, откликнется ли что-то на эти картинки, на эти лица – но нет. Только тишина.

Что это значило? Может быть, Огрызок не знал этих людей. Может быть, украл шкатулку, когда в прошлый раз заходил в дом помыться. А может, бабка сама подарила ему шкатулку в приступе альтруизма. А про праносток попросту забыла.

Ответа я не знал.

Но знал другое. Каким бы образом шкатулка ни оказалась у меня – это часть прошлого, которое теперь стало моим. С которым мне предстояло жить и разбираться, при случае.

Я отошёл от двери.

Заходить в комнату и шарить по ящикам, искать ответы сейчас было опасно. Бабка могла перейти в «агрессивный режим» в любую минуту. Да и воровать у тех, кто дал нам кров и возможность помыться, было неправильно. Платить добром за добро – это не просто правило. Это основа. Без неё человек превращается в животное.

Ванная оказалась в конце коридора, за поворотом. Гриша открыл дверь, и я увидел небольшое, но чистое помещение. Белая плитка на стенах, чугунная ванна на львиных лапах, раковина с медными кранами, титан – водонагреватель, в крохотной топке которого потрескивали уже почти прогоревшие угли. На полках – бутылки, коробочки, свёртки.

– Я первый! – сказал Гриша, входя внутрь.

– Давай, – ответил я. – Только быстро.

Гриша начал раздеваться, стаскивая грязные, вонючие лохмотья. Я отвернулся, рассматривая содержимое полок.

Помылись мы быстро, забравшись по очереди в ванну и пустив тёплые, казавшиеся промёрзшему телу горячими, струи из стационарной медной лейки, закреплённой на тонкой гнутой трубе.

После того как грязь стекала с нас липкими, растекающимися по дну ванной ошмётками, оказалось, что мы не такие уж и страшные. Выйди так на улицу, да ещё в приличной одежде, никто и не скажет, что беспризорники. Лица не кривые, вполне даже симпатичные. Вот только до сих пор слабо кровоточащие свежие раны… С этим надо было что-то делать.

– Давай, поскорей, – торопил меня Гриша. – Надо ещё состирнуть шмотки по-быстрому. Вона грязи скока.

– Погоди, – остановил его я.

– Чего ещё?

– Раны обработать надо.

– Ты чё, ещё и врачом заделался? Знаешь чё делать, что ли?

Я отвернулся, выискивая пузырёк, который заметил раньше. На боку значилось «для наружного применения» и ниже, подпись от руки: «борная к-та». Пойдёт.

Дотянувшись, я достал пузырёк с полки, открыл завинчивающеюся пробку, понюхал. Он, точно он.

Нашёл небольшое тонкое полотенце в шкафу, смочил уголок и подошёл к зеркалу.

Ссадин на мне было больше, чем пальцев на руках и ногах вместе взятых. Часть уже старые, но пара свежих болели и сочились кровью. Не сильно, но зачем оставлять то, что можно исправить?

Я прикоснулся смоченным в спирте полотенцем к ране, и боль пронзила меня до самых пяток. Затем боль превратилась в тепло, и я понял, что антисептик в этом мире работает точно так же, как в нашем – жжётся, но это правильно.

Обработав свои раны, я усмехнулся и глянул на замершего рядом Гришу. Он наблюдал за мной одновременно с восторгом и ужасом. «Что ещё учудил этот странный тип?»

– Давай сюда, но предупреждаю, будет больно. Так что не ори, просто терпи.

Гриша замотал головой, попятился. Я наступал.

Он упёрся в край ванны, уселся на бортик.

– Сейчас будет жечь.

Гриша зажмурился и закусил нижнюю губу.

Интересно, почему он не побежал, не стал отмахиваться или отнекиваться? Решил, что раз я сделал это себе, то не страшно? Или просто начинал доверять мне?

Я ещё раз смочил краешек полотенца и протёр Грише огромную ссадину на лбу.

Гриша замычал, выпучил на меня глаза и заморгал. На глаза ему навернулись слёзы. Казалось, миг, и он заорёт в голос, но он сдержался. Я прекрасно понимал, что спиртом по свежей ране – это весьма неприятно, но на фиг нам заражения?

– Молодец, что терпишь, – похвалил я его. – Давай, обрабатывай остальные раны сам. Учись.

– Зачем? – только и смог пробормотать Гриша.

Я объяснил, не вдаваясь в подробности развитие сепсиса. Как мог простыми словами.

Гриша смотрел на меня, как не сумасшедшего, но покорно принял полотенце и принялся делать то, что я ему подсказывал.

[Связь «Наставник – Ученик»: укреплена. Признак – Обучение: обработка ран. Ученик Григорий (Косой) получил новые знания]

[Ученик: Григорий (Косой). Прогресс связи: 17%]

[Бонус наставнику: +10 Очков Наставления]

[Здоровье ученика: +2%, текущий показатель: 20%]

[Всего: 45 ОН]

Ого! Медленно, но верно, я получал бонусы. Это приятно. Никогда не думал, что мне будут так радовать какие-то циферки. Но как ни странно, от этих виртуальных цифр на душе делалось реально приятней.

Закончив обработку ран, я понял, что улыбаюсь и чувствую себя гораздо лучше. Пусть мы со вчерашнего дня ничего не ели, но чёрт возьми, я хотя бы помылся!

– Не знаю, что это мы сейчас делали, – задумчиво произнёс Гриша, – но я чувствую, что мне стало лучше.

– Так и есть!

Заверил я своего ученика.

– Слушай, Огрызок, ты не против, если я всё же постираюсь немного? Штаны совсем колом стоят.

– Не против, – ответил я.

Мне бы тоже не помешало, но я решил, что у меня есть задача поважнее.

Шарить по ящикам и брать чужие вещи я не собирался, а вот еда – это другое. Еда – это выживание. И если я смогу её раздобыть… желательно, не обворовывая бабку… но не буду загадывать. Там как получится.

– Стирай, я тихонько прошвырнусь по дому.

– Только будь осторожен, если бабка не в духе…

– Сам знаю. Ты тут тоже не шуми.

Гриша кивнул, и я вышел из ванной, предварительно убедившись, что коридор пуст.

Где-то вдалеке звучали голоса. Я прислушался и осторожно пошёл в том направлении.

Перед каждым поворотом я притормаживал, прислушивался, присматривался.

Дом жил своей жизнью. Дом звучал. И я мог сказать по этим звукам, что вряд ли я упущу момент, если кто-то окажется рядом. Половицы нещадно скрипели. Как бы самому не спалиться. Но весу во мне немного, а идти я старался вдоль самых стен. Так что делал это почти беззвучно.

Тем временем голоса стали громче. Один – старческий, дребезжащий – принадлежал бабке. Она бормотала что-то неразборчивое. Второй был тоже грубый, но не такой старый, женский, с ворчливыми, усталыми нотками.

– … я куплю уголь, как вы просили, чуть позже, – говорил второй голос. – Обед доготовлю и сразу займусь…

– Поторопись, Марфа, – отвечала бабка. – Я не собираюсь ждать, когда ты соизволишь расстараться. Не сделаешь – потеряешь работу.

– Да, Ваше благородие, всё сделаю, Ваше благородие.

– То-то, – проскрежетала бабка. – Чтобы через час всё было готово.

Да уж… не только «непростая», а ещё и родовитая? Дворянка, как минимум, если мне не изменяла память и, если в этом мире титулование совпадало с тем, что я знал. Может, и разорившаяся, сошедшая с ума, но дворянка.

Я услышал удаляющиеся шаги, сопровождаемые скрипом половиц.

Бабка явно ушла. Потому что голос остался только один и ворчал он недовольно, но вполне громко.

– Что мне, разорваться теперь? Как я и обед приготовлю, и уголь притащу? Помощника старуху нанимать не хочет, а требует с каждым разом всё больше…

Я медленно заглянул за угол.

Кухня. Просторная, светлая, с большой печью в углу. На плите – чугунки, сковороды. На столе – разделочная доска, нож, наполовину разделанная рыба, а рядом потроха и запах…

За столом сидела женщина. Пожилая, лет шестидесяти на вид, в простом тёмном платье и белом переднике. Лицо усталое, морщинистое, с глубокими складками у губ. Руки – красные, потрескавшиеся, со вздутыми венами. Кухарка, понял я. Или прислуга. Она чистила картошку, ловко орудуя ножом, и ворчала себе под нос. Тонкая счищенная шкурка завитками ложилась в мятую кастрюлю.

Бабки в кухне не было, как я и предполагал.

Я шагнул в дверной проём.

– Здравствуйте, – сказал я тихо.

Кухарка вздрогнула, подняла голову, посмотрела на меня. Без удивления, без страха – с усталой брезгливостью.

– Тебе чего? – спросила она.

– Мы помыться заходили, – сказал я. – А потом уйдём. Можно нам немного еды?

Кухарка скривилась.

– Снова Варвара Сергевна шантрапу впустила, – проворчала она. – Мало вам помыться, так ещё и еду подавай. Совсем обнаглели мальцы. Думаете, что она в вас его признаёт, так верёвки из неё вить можете?

Она отложила нож, вытерла руки о передник.

– Валите, пока не выгнали. Нечего тут…

Я стоял не двигаясь.

– Мы можем помочь, – сказал я. – Взамен. У вас есть работа? Принести воды, угля, дров. Или что-то ещё, что требуется по дому.

Кухарка замолчала, прищурилась.

– Что-то ты больно шустрый, – сказала она. – По дому работу ему подавай… А работать-то умеешь? Другие просто просили и уходили, а этот – помогать предлагает.

– Я – не другие, – ответил я. – И умею работать. Я не хочу просто так брать. Работа за еду – это честно.

Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах что-то менялось. Брезгливость уходила, уступая место оценке. Она изучала меня.

Если подумать, то иметь договорённости с адекватной кухаркой, гораздо лучше и надёжней, чем с сумасшедшей бабкой, от состояния которой зависит, получиться сегодня хоть немного помыться или нет. Бабка, которая, того и гляди, вообще может вызвать стражу.

– Дров натаскать можешь? – спросила наконец кухарка.

– Могу.

– Воды?

– Конечно.

Она немного помолчала, снова разглядывая меня и словно решая, можно ли мне доверять.

– А если денег дам, за углём сходишь?

Я вспомнил подслушанный разговор и понял, это мой шанс заслужить не только доверие, но и прямой путь на кухню этого дома. Помочь Марфе, я слышал дважды это имя и не сомневался, что так зовут кухарку, значит, не дать ей потерять здесь работу. Она будет, пусть и немного, но должной мне. А значит, будет легче идти на контакт и уступки.

– Схожу, – уверенно ответил я.

– Не возьмёшь деньги, и только тебя и видали?

– Обещаю.

– Ну-ну, – пробурчала Марфа, – все вы так говорите, а потом ищи вас…

Я понимал её озабоченность, но, похоже, выбора у неё не было. Судя по стадии готовности обеда – картошка ещё была не дочищена, рыба не доразделана – успеть сделать всё, у неё не было и шанса. Сомневаюсь, что бабка будет есть одну варёную или жареную картошку.

– Испытайте меня, и поймёте, я не подведу.

Кажется, это заявление подействовало. Марфа перестала колебаться.

– Хорошо. Сделаешь, всё, что сказал и получишь сухую рыбину. И не вздумай обмануть. Я мигом стражу кликну.

Я бы предпочёл кусок хлеба, но как ни странно, нигде здесь не видел его. Похоже не всё так просто с этим городом, стеной и миром.

Марфа показала – ведро у крыльца, дрова в куче за домом. Уголь продаётся в соседнем переулке. Там лавка, рядом стоят мешки с чёрными камнями. Я слушал и запоминал. Усмехнулся объяснению, как выглядит уголь. Можно подумать, я его никогда не видел. Или Огрызок реально мог не видеть? В котельной угля я не заметил. В топках котлов жгли какие-то старые доски. Ну да ладно.

– А есть здесь чёрный ход? – спросил я, когда Марфа закончила наставления. – Не через парадный же нам ходить.

Марфа показала на неприметную дверь в конце коридора, которая вела во двор. Через парадный ходить опасно – можно нарваться на бабку, которая в любой момент может выгнать нас. А чёрный ход – это свобода.

Отлично! Вот теперь, похоже, можно немного порадоваться за себя. Удачно зашёл, не зря решил осмотреться.

Марфа тем временем копалась в кармашке передника. Затем вытащила оттуда крохотную монетку, размером с рубль, только медную, почти чёрную, как уголь, и протянула мне.

– Этого хватит на полмешка. Донесёшь?

– Конечно, – улыбнулся я в ответ.

Улыбка часто помогает в построении доверия. Но Марфа на улыбку не ответила. Похоже, она всё ещё слегка сомневалась в правильности своего решения. Неужели она так не доверяла мальчишкам, которые иногда появлялись в этом доме, что готова была лишиться работы, вместо того чтобы дать мелкую монетку на уголь?

Но я не собирался её обманывать. Мне эти отношения были гораздо важнее, чем она могла подумать. Если Марфа продолжит здесь работать, а я смогу заслужить её доверие, то нам откроется не только беспрепятственный проход в этот дом, но и стабильный, пусть и небольшой, канал добывания пищи. Уверен, что бабка не ведёт точный учёт продуктов, а уж кухарка точно сможет придумать, как объяснить небольшое перепотребление рыбы и, может быть, чего-нибудь посущественней, иногда.

Забрав монетку из дрогнувших в последний момент пальцев Марфы, я вышел из кухни и направился к ванной.

Но не успел я дойти до поворота, как услышал шаги. Скрип половиц, тяжёлую поступь. Я прижался к стене, замер.

Из ванной вышла бабка.

Чёрт! Там же был Гриша!

Выражение лица у неё изменилось окончательно. Пустое совсем недавно, теперь оно казалось злым с жуткой ухмылкой. Губы шевелились, но звуков я не разобрал.

Она прошла мимо, не заметив меня, и скрылась за поворотом.

Я выдохнул и скользнул в ванную.

– Гриша? – позвал я тихо.

Ответа не было.

– Гриша, это я. Выходи.

Из-за титана показалось бледное, испуганное лицо. Гриша был голый по пояс, в мокрых штанах, с полотенцем в руках.

– Ты чего? – спросил я.

– Она приходила, – прошептал он. – Бабка. Я стирал, слышу – шаги. Я за титан шмыгнул, спрятался, едва успел.

Гриша сглотнул.

– Бормотала она что-то. Про нас – беспризорников. Что нам место в Диких землях. Что от нас только грязь и болезни. Что лучше бы…

Он замолчал.

– Лучше бы что? – спросил я.

– Что лучше бы нас всех туда отправили, – Гриша опустил глаза. – Прямо сейчас.