Текст книги "Развод. Сахар и яд (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 28. Максим

Глава 28. Максим

Глава 28. Максим

Алиса выглядела не как злодейка.

Вот что всегда раздражает в подобных историях.

Ты ждешь демона с горящими глазами, женщину-вулкан, хищницу, психопатку, бог знает что еще – а видишь аккуратную, почти красивую блондинку в светлом свитере. С тонкими пальцами, спокойным лицом и усталым взглядом человека, который вообще-то считает себя пострадавшей стороной.

Вот это и было самым мерзким.

Она сидела в кабинете следователя, чуть склонив голову, и говорила так ровно, будто обсуждала не сломанные чужие жизни, а ошибку в банковской выписке.

Когда мы с Верой вошли, она перевела на нас взгляд – сначала на меня, потом на нее.

На секунду в ее лице мелькнуло что-то острое. Не злость даже. Боль, которую человек так долго холил, что она превратилась в оружие.

– Максим, – сказала Алиса тихо.

Я не ответил.

Вера рядом со мной стала как струна. Я почувствовал это даже без взгляда.

Следователь предложил нам сесть. Я остался стоять. Вера тоже.

– Гражданка Нечаева дает признательные показания, – официальным тоном начал мужчина за столом. – Ей уже предъявлены…

– Без вступления, – оборвал я.

Следователь недовольно поджал губы, но, к счастью, понял: не тот день, чтобы читать мне лекции о процессуальной вежливости.

Алиса не отводила от меня глаз.

– Я не хотела пугать детей, – сказала она.

Вера рядом хрипло усмехнулась.

Очень коротко.

Очень зло.

– Великолепное начало, – произнесла она. – Просто образец женской невинности.

Алиса наконец посмотрела на нее.

И вот в этот момент я ясно увидел то, о чем догадывался: Вера раздражала ее не тем, что была рядом со мной.

А тем, что была собой.

Свободной. Живой. Любимой.

– Ты всегда так говоришь, будто лучше других, – тихо сказала Алиса.

– Нет, – ответила Вера спокойно. – Только не хуже тебя. Это разные вещи.

Я едва заметно повернул к ней голову.

Боже.

Вот за эту ледяную прямоту я бы, кажется, убил не меньше, чем за сами угрозы.

Следователь прочистил горло.

– Гражданка Нечаева, продолжайте по существу.

Она сцепила пальцы.

– Я просто хотела, чтобы Максим наконец увидел правду.

– Какую именно? – спросил я.

На секунду мне показалось, что она вот-вот расплачется.

Но нет.

Такие люди не плачут вовремя. Они копят.

– Что она не такая идеальная, как все думают.

Вера моргнула.

Я – нет.

– И для этого, – спросил я очень спокойно, – ты решила лезть к моим детям?

– Для этого я решила показать тебе, что твоя картинка треснет так же, как когда-то моя.

В кабинете повисла тишина.

Я чувствовал, как внутри меня поднимается чистая, холодная ярость. Не крик. Не вспышка. Хуже.

Потому что она говорила о моей семье как о картинке.

О Вере – как о декорации.

О детях – как о рычаге.

– Ты сошла с ума, – сказал я.

Она дернулась, как от пощечины.

– Нет! – впервые в голосе прорезалось что-то живое. – Нет, Максим, я просто любила тебя! А ты даже не видел! Ты никогда не видел никого, кроме нее!

Вера рядом со мной замерла.

И вот тут меня ударило.

Не тем, что Алиса это сказала.

А тем, как это услышала Вера.

Сколько всего я, оказывается, оставил недоговоренным в своей жизни, если даже сейчас женщина рядом со мной напряглась от чужой безумной любви – не потому, что ревновала, а потому, что ей снова было больно в эпицентре чужих чувств.

– Я видел тебя, – сказал я твердо. – И именно поэтому не выбрал. Потому что любить – не значит иметь право калечить.

Алиса побледнела.

Следователь быстро начал что-то записывать.

– Денис сказал, – продолжила она уже тише, – что если напугать Веру, она развалится. Что тебе надо только увидеть ее настоящую. Слабую. Обычную. Что тогда ты перестанешь…

Она осеклась.

– Перестану что? – спросил я.

– Смотреть на нее так, – выдохнула Алиса.

Я взглянул на Веру.

Да, я смотрел на нее именно так.

Всегда.

Даже когда злился.

Даже когда уходил.

Даже когда делал вид, что все между нами кончено.

Это вдруг стало так очевидно, что мне самому стало противно от собственной многолетней слепоты и трусости.

Вера ничего не сказала. Только подбородок поднялся выше.

– Вы закончили? – спросила она следователя.

– Пока нет…

– Тогда я – да.

Она развернулась и вышла.

Я рванул за ней сразу.

Плевать на следствие.

Плевать на показания.

Плевать на все.

Кроме нее.

–

Глава 29. Вера

Глава 29. Вера

Глава 29. Вера

Я держалась до коридора.

Потом до лестницы.

Потом до выхода на улицу.

А когда воздух ударил в лицо, поняла, что все. Не держусь.

Меня трясло.

Не от ревности. Даже не от страха уже.

От чего-то более мерзкого.

От осознания, что люди правда могут жить с такой дырой внутри, что им хочется разрушить чужую любовь просто потому, что им самим не досталось.

Меня тошнило от Алисы.

От Дениса.

От самой этой липкой фразы: «развалится», «обычная», «слабая».

Как будто женщина существует для того, чтобы кто-то оценивал – достаточно ли она удобна, красива, сильна, идеальна, выгодна.

Я дошла до машины и уперлась ладонями в крышу.

Дышать.

Просто дышать.

Сзади хлопнула дверь. Я даже не обернулась.

Максим подошел молча. Остановился в шаге.

– Вера.

– Не сейчас.

– Хорошо.

Вот за это я и ненавидела его в лучшие моменты: он умел не лезть тогда, когда действительно было нельзя.

Я стояла так с минуту. Может, две.

Потом сама заговорила:

– Я всю жизнь терпеть не могу, когда меня делают чьим-то поводом. Чьей-то ошибкой. Чьей-то проблемой. Чьей-то причиной.

Он молчал.

Правильно.

– Я ничего у нее не забирала, – сказала я тише. – Я не просила, чтобы ты любил меня. Не строила из себя победительницу. Я просто жила свою жизнь. Рожала детей. Любила тебя. Ругалась с тобой. Уставала. Смеялась. Плакала. А для нее я, оказывается, картинка.

Максим подошел ближе.

– Для меня – нет.

– Знаю.

Я наконец обернулась.

У него было такое лицо, что злиться на него было уже невозможно. На себя – можно. На мир – можно. На этих психов – сколько угодно. На него – нет.

Потому что он смотрел так, будто все это время ему самому было физически больно слышать каждое слово.

– Ты не картинка, – сказал он тихо. – Ты женщина, из-за которой я однажды понял, что дом – это не стены. Ты женщина, без которой я три года жил как идиот в дорогом интерьере. Ты мать моих детей. Ты самое настоящее, что у меня есть.

Все.

Я не выдержала.

Слезы пошли тихо, без истерики. Просто потекли сами, как будто этот день наконец-то надорвал где-то внутри последнюю натянутую нить.

– Черт, – пробормотала я. – Ненавижу плакать на парковках. Это ужасно непрезентабельно.

И он, зараза, все равно чуть улыбнулся.

– Ты даже плачешь красиво.

– Максим!

– Извини. Плохая шутка.

– Очень.

Он взял мое лицо в ладони. Осторожно. Как что-то ценное и ранимое, хотя я меньше всего в жизни походила на хрустальную вазу.

– Послушай меня, – сказал он. – Ни Алиса, ни Денис, ни кто бы то ни было еще не имеют права определять тебя. Поняла?

Я кивнула.

– Нет. Скажи.

– Поняла.

– Еще.

– Господи, ты в такие моменты невозможный.

– Еще, Вера.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла и посмотрела прямо на него.

– Я не их страх. Не их обида. Не их фантазия. Я – это я.

– Да.

– И я не развалилась.

– Нет.

– Хотя очень хотелось.

– Тогда развались об меня, – тихо сказал он.

И вот после этого я уже сама к нему шагнула.

Обняла.

Крепко. Жадно. Так, будто и правда можно было отдать ему на хранение все, что внутри дрожало и болело.

Он прижал меня к себе мгновенно.

– Вот так, – прошептал в волосы.

– Не привыкай.

– Поздно.

Я уткнулась носом в его шею и вдруг поняла страшное.

Я уже почти не хочу назад.

В ту жизнь, где мы отдельно.

В ту логику, где все проще на бумаге и пусто на деле.

Это было пугающе.

Очень.

– Максим, – сказала я, не отстраняясь.

– М?

– Если я снова в это войду, а ты опять однажды закроешься, я тебя реально убью.

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Справедливо.

– Я не шучу.

– Я тоже.

И поцеловал меня.

Не как утешают.

Как выбирают.

–

Глава 30. Максим

Глава 30. Максим

Глава 30. Максим

В машине обратно мы молчали.

Не потому что сказать было нечего.

Наоборот – слишком много всего жило прямо под языком, и любое слово сейчас могло снести остатки разумной конструкции, на которой еще держался этот день.

Вера сидела рядом, повернувшись к окну. Но пальцы наши лежали на подлокотнике так близко, что едва касались.

Я смотрел на это и думал, что взрослый человек с многомиллионным бизнесом, двумя детьми и уголовным делом на горизонте не должен так сильно зависеть от касания чужой руки.

Но зависел.

Когда мы подъехали к дому, Вера не вышла сразу.

Сидела секунду.

Потом тихо сказала:

– Я не хочу сейчас к детям с этим лицом.

Я повернулся к ней.

– Тогда не идем сразу.

– А куда?

– Ко мне в кабинет.

– Очень опасное предложение.

– Только если ты опять считаешь, что я исключительно о сексе.

Она наконец взглянула на меня.

– А ты исключительно не о нем?

Туше.

Я усмехнулся.

– Не исключительно.

– Вот и я о том.

Но все же вышла из машины и пошла рядом.

В кабинете было полутемно. Я не стал включать верхний свет, только лампу у дивана. Теплая желтая полоса легла на пол, на книги, на низкий столик. Дом дышал тишиной. Дети, кажется, были в игровой. Слава богу.

Вера села на диван и выдохнула так, будто весь день держала на плечах бетонную плиту.

Я сел рядом. Не вплотную. Но достаточно близко, чтобы, если она захочет, я мог просто взять ее за руку.

Она захотела.

Сама.

И вот от этого простого движения мне стало тяжело дышать.

– Скажи мне честно, – попросила она. – Ты знал?

– Что Алиса в тебя вцепилась? Нет. Что ей нравлюсь – возможно. Но я никогда…

– Я не об этом, – перебила Вера. – Ты знал, что любишь меня даже когда мы развелись?

Вопрос ударил точно.

Очень.

Я откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза.

– Да.

Она дернулась рядом. Совсем чуть-чуть.

– И молчал?

– Да.

– Почему?

Я посмотрел на нее.

– Потому что был уверен, что испортил все до конца. Потому что ты смотрела на меня тогда так, будто если я подойду еще на шаг, ты рассыплешься. Потому что я сам не мог себе простить, как мы до этого дошли.

– А другие женщины?

Очень тихо спросила.

Очень ровно.

Но я услышал то, что за этим стоит.

Не праздное любопытство.

Боль.

Старая. Колючая. Не до конца умершая.

– Были, – сказал я честно. – Но ни одна из них не была важна.

Вера усмехнулась безрадостно.

– Какая прелестная мужская формулировка. «Не важна». Просто тело, просто время, просто кто-то, чтобы не чувствовать пустоту?

– Да.

Она отвела взгляд.

– Мерзко.

– Согласен.

– И честно, – добавила она после паузы.

– Ты попросила честно.

– А ты, оказывается, умеешь.

Я взял ее за подбородок и повернул к себе.

– Только с тобой это что-то значит.

Она долго смотрела на меня. Очень долго. Как будто примеряла мою правду к своему страху и решала, не мала ли.

– Я никого не подпускала, – сказала вдруг.

Сердце у меня просто сбилось.

– Совсем?

– Совсем.

– Почему?

Она улыбнулась уголком губ. Почти зло. Почти нежно.

– Видимо, тоже дура.

Боже.

Я притянул ее к себе резко, не выдержав уже ни секунды этой пытки под названием «мы оба все еще друг друга любим, но давайте обсудим это цивилизованно».

– Иди сюда, – хрипло сказал я.

Она села ближе, почти на меня.

И все.

Сдержанность закончилась.

Я целовал ее жадно, глубоко, с тем голодом, который не проходил годами, только маскировался под работу, злость и мужское достоинство. Она отвечала так же – горячо, отчаянно, как будто и в ней тоже давно прорвало плотину.

Я провел ладонью по ее спине, под свитером, почувствовал горячую кожу и с трудом не застонал прямо ей в рот.

– Максим… – выдохнула она.

– М?

– Мы вообще-то в доме с детьми.

– Очень несвоевременно с их стороны.

Она рассмеялась мне в губы.

Проклятая женщина. Даже это умудрялась делать так, что мне хотелось одновременно любить ее и немедленно утащить в спальню.

– Я серьезно, – сказала она, касаясь моих волос. – Если Соня сейчас войдет, я потом никогда не восстановлю психику.

– А у тебя была психика?

– Была! Пока ты не начал вдруг говорить правду и хорошо целоваться.

– Значит, потеря не без пользы.

– Самодовольный…

Я снова поцеловал ее. Мягче. Дольше. Уже не как человек, у которого отобрали воду в пустыне, а как тот, кто наконец-то пьет и не верит, что можно.

И именно поэтому мы оба услышали шаги слишком поздно.

– Ой, – сказала Соня от двери.

Мы отпрянули друг от друга с такой скоростью, будто нас ударило током.

Соня стояла на пороге с двумя фломастерами и лицом исследователя человеческой неловкости.

– Я просто хотела спросить, где скотч, – сказала она. – Но, кажется, у вас тут опять это.

Я закрыл глаза.

Вера зажала рот рукой, чтобы не застонать вслух.

– Какое «это»? – спросил я осторожно.

– Ну, когда вы друг на друга смотрите, а потом целуетесь и делаете вид, что я мешаю искусству.

Я в этот момент понял, что дети – это не цветы жизни. Это очень маленькие прокуроры без права на адвоката.

–

Глава 31. Вера

Глава 31. Вера

Глава 31. Вера

Если унижение можно упаковать в розовый костюмчик с единорогом, то оно выглядело бы как моя дочь в дверях кабинета.

Максим сидел рядом со мной с тем выражением лица, с каким, наверное, люди встречают налоговую, бывших и апокалипсис одновременно.

Я же хотела провалиться под диван.

И желательно сразу в Австралию.

– Соня, – сказала я максимально ровно, – тебе что-то было нужно?

– Скотч, – напомнила дочь. – Но теперь мне еще нужно понять, вы опять женитесь или просто не можете остановиться.

Максим кашлянул.

Я уткнулась лбом ему в плечо.

– Я больше не могу быть взрослой, – пробормотала я.

Он, предатель, едва заметно засмеялся.

– Соня, иди к Лидии Павловне, – сказал он. – Скотч я принесу сам.

– Хорошо, – согласилась дочь слишком легко. Потом сощурилась. – А вы тут дальше будете романтическое напряжение делать?

– ИДИ, – хором рявкнули мы.

Она радостно захихикала и ускакала.

Дверь закрылась.

Тишина.

Потом мы одновременно выдохнули.

– Я переезжаю в монастырь, – сказала я.

– Не отпущу.

– Тогда в лес.

– Там у меня охрана.

– Боже, как с тобой трудно.

– А с тобой весело.

Я повернулась к нему. Волосы растрепаны, губы после поцелуя припухшие, в глазах еще эта теплая беззащитная темнота, которую он почти никому не показывает.

И меня вдруг накрыло нежностью такой силы, что захотелось сесть и просто смотреть.

– Что? – спросил он.

– Ничего.

– Вера.

– Я просто думаю, – сказала я тихо, – как мы вообще дошли до того, что нас разводят собственные дети.

– Неправильно воспитывали.

– Нет. Слишком наблюдательных родили.

Он провел костяшками пальцев по моей щеке.

– Тебе лучше?

Я кивнула.

– Да. Рядом с тобой – да.

Сказала и сама замерла.

Потому что это уже было больше, чем просто признание удобства.

Это было почти «мне хорошо у тебя».

Максим тоже это услышал.

Я увидела по лицу.

Он не стал шутить. Не стал превращать в легкость.

Просто сказал:

– Мне тоже.

После этого сидеть стало еще опаснее.

Но и уходить не хотелось.

Ничего не хотелось, кроме как остаться внутри этой мягкой теплой тишины еще хотя бы на немного. Пока мир снаружи снова не вспомнил о себе.

– Что теперь будет? – спросила я.

– Следствие, суды, шум, адвокаты, психиатрическая экспертиза Алисы, дело Дениса, заявления, пресса…

– Фу, – сказала я.

– Согласен.

– А у нас?

Он посмотрел прямо.

– У нас? Если я скажу, чего я хочу, ты опять сбежишь в сарказм.

– Попробуй.

Он взял мою руку и медленно переплел наши пальцы.

– Я хочу, чтобы ты с детьми вернулась домой. Не временно. По-настоящему.

Сердце дрогнуло так сильно, что почти стало больно.

Вот.

Оно.

То самое.

Не поцелуй. Не страсть. Не «я скучал». А предложение вернуться в жизнь. В дом. В быт. В совместность. В ту страшную территорию, где все уже однажды сломалось.

Я облизнула губы.

– Максим…

– Я не прошу ответить сейчас.

– А если я боюсь именно «по-настоящему»?

– Тогда бойся рядом со мной.

Господи.

Ну почему он именно сейчас научился говорить так, как мне всегда было нужно?

– Это нечестно, – пробормотала я.

– Почему?

– Потому что я уже почти готова согласиться, а мозг еще пытается меня спасти.

Он усмехнулся.

– Редкий случай, когда твой мозг запоздал.

– Не издевайся над моей нервной системой.

– Я ее как раз очень берегу.

– Врешь. Ты ее методично добиваешь своей новой честностью.

Он поднес мою руку к губам и поцеловал пальцы.

Очень просто.

Очень по-мужски нежно.

И меня снова повело.

– Я не тороплю тебя, – сказал он. – Но и обратно уже не хочу.

– Куда обратно?

– Туда, где мы делаем вид, что можем жить врозь и это нормально.

Я опустила глаза.

Потому что он снова был прав.

Ненавижу. Обожаю. Ненавижу.

– Мне надо подумать, – сказала я.

– Думай.

– И без твоего фирменного мужского давления.

– Буду давить только обаянием.

– Боже, как самоуверенно.

– Зато эффективно.

И ведь не поспоришь, зараза такая.

Телефон на столе зазвонил, прерывая этот опасно честный момент. Максим взглянул на экран и сразу посерьезнел.

– Да.

Я видела, как меняется его лицо по мере того, что он слышит.

Леденеет.

Собирается.

– Когда? – спросил он коротко.

Пауза.

– Понял.

Отключился.

Я уже ненавидела такие паузы. После них почти никогда не шли хорошие новости.

– Что? – спросила я.

Он перевел на меня взгляд.

– Пресса слила историю про Алису и Дениса. И кто-то добавил туда, что ты собираешься вернуться ко мне ради денег и безопасности детей.

Я молчала секунды две.

Потом сказала:

– Ну все. Сейчас я пойду и кого-нибудь убью сама.

–

Глава 32. Максим

Глава 32. Максим

Глава 32. Максим

Иногда я думаю, что хуже всего в скандале не сам скандал.

Хуже – когда грязь начинают сочинять быстро, талантливо и с расчетом на массовую любовь к женскому унижению.

Потому что история «бывшая жена вернулась к богатому мужу из удобства» – это как раз тот сорт мерзости, который люди жуют с особенным аппетитом. В ней слишком много старой радости: обесценить женщину, свести чувства к расчету, объявить выбор слабостью.

И все это теперь было про Веру.

Я показал ей статью.

Она прочитала молча.

Один раз.

Потом второй.

И вдруг рассмеялась. Очень тихо. Очень нехорошо.

– Так, – сказала она. – Значит, я, во-первых, охотница за деньгами. Во-вторых, плохая мать, которая спит с бывшим ради охраны. И в-третьих, видимо, тупая, раз не смогла выбрать себе одного богатого мужчину и мучаюсь с этим уже второй раз.

Я забрал у нее телефон.

– Не читай больше.

– Почему? Там, может, дальше еще интереснее. Например, что я заодно шпион китайской мафии и ем детей на завтрак.

– Вера.

– Нет, серьезно! Какая прелесть. Знаешь, что меня больше всего бесит?

– Что?

Она смотрела на меня горящими глазами.

– Что это может ранить не меня. Мишу потом кто-то что-то скажет. Соня услышит. Дети ведь не живут в вакууме, Максим.

Вот оно.

Не про себя.

Ни секунды не про себя.

Про детей.

Про то, как мир может залезть к ним в голову своей грязной лапой.

Я подошел ближе.

– Я это остановлю.

– Как? – резко спросила она. – Засудишь всех? Купишь полинтернета? Запретишь людям быть мерзкими?

– Нет.

– Тогда как?

Я взял ее за плечи.

– Так: ты сейчас не будешь одна это тащить. Ни секунды. Поняла?

– Я и не одна, – сказала она вдруг тише.

И у меня в груди стало тесно.

– Хорошо, – кивнул я. – Тогда вместе.

– Что вместе?

– Вместе выйдем и скажем то, что нужно.

Она уставилась на меня.

– Куда выйдем?

– В прессу.

– Ты? – она даже отступила на полшага. – Ты сейчас предлагаешь мне официально выйти в люди?

– Да.

– Ты, мужчина, который три года назад отказался даже комментировать покупку новой собаки соседу по поселку, хочешь говорить с прессой?

– Я эволюционирую, мы это уже выяснили.

Она смотрела еще секунду. Потом выдохнула.

– И что мы скажем?

– Правду.

– Уточни объем бедствия.

Я сел на край стола.

– Что расследование идет. Что угрозы были реальны. Что дети под защитой. Что информация о твоем «расчете» – вброс. И…

– И? – прищурилась она.

– И что ты здесь потому, что это твой дом тоже.

Повисла тишина.

Она сглотнула.

– Максим.

– Что?

– Ты понимаешь, что после такой фразы мне будет очень сложно дальше думать, будто между нами все еще временно?

– На то и расчет.

– Манипулятор.

– Профессионал.

Она закатила глаза. Но уже не так зло.

– Ладно, – сказала спустя паузу. – Хорошо. Давай выйдем.

– Вместе?

– Вместе.

– Ты уверена?

Она вдруг шагнула ближе, положила ладони мне на грудь и посмотрела снизу вверх так, что мне стало не до прессы вообще.

– Нет, – честно сказала Вера. – Но я очень устала бояться и оправдываться за то, чего не делала.

Я накрыл ее руки своими.

– Вот поэтому я тебя и люблю.

Сказал.

Наконец.

Просто так.

Без подготовки.

Без красивого захода.

Без возможности сделать вид, что показалось.

Она замерла.

Совсем.

– Что? – переспросила почти беззвучно.

Я смотрел ей в глаза и понимал: если сейчас отступлю назад, я буду самым большим трусом на свете.

– Я люблю тебя, Вера.

В комнате стало так тихо, что я услышал собственный пульс.

Ее губы дрогнули.

Глаза моментально стали влажными.

И в этот момент я понял: сколько бы ни было вокруг следователей, психопатов, статей, охраны и скандалов – вот это и есть мой главный риск.

Ее ответ.

–