Текст книги "Развод. Сахар и яд (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Развод. Сахар и яд

Глава 1. Вера

Говорят, бывшие мужья – это уже пройденный этап.

Врут.

Пройденный этап не стоит посреди моей кухни в идеально сидящей рубашке, режет авокадо моим ножом и говорит голосом человека, который вообще-то не разрушал мне жизнь:

– У нас закончился хлеб.

Я так и застыла в дверях с пакетом продуктов в одной руке и детским рюкзаком с блестками в другой.

– У нас? – переспросила я. – Максим, ты либо очень резко помирился с реальностью, либо слишком давно не смотрел документы о разводе.

Он поднял на меня взгляд. Спокойный. Серый. Невыносимый.

– Я имел в виду детей.

– А-а. Дети. Конечно. Дети. Эти волшебные существа, которыми вы, мужчины, прикрываетесь всякий раз, когда хотите влезть туда, откуда вас цивилизованно выставили.

Максим даже не моргнул. Продолжил резать авокадо так, будто не он три года назад уходил из этого дома с лицом человека, которому несли не чемодан, а Нобелевскую премию за лучшую мужскую самоуверенность.

Из детской с визгом вылетела Соня в пачке, колготках с котятами и мотоциклетном шлеме.

– Мама! Папа сказал, что если я съем брокколи, у меня будет попа балерины!

Я закрыла глаза.

– Максим.

– Что? – невозмутимо спросил он.

– Ты не имеешь права обещать ребенку такую ответственность. Вдруг она вырастет и предъявит нам обоим.

Соня захохотала и унеслась обратно. Следом, как уставший секретарь в корпорации хаоса, вышел Миша.

– Мам, папа опять переставил кружки.

Я медленно повернула голову к бывшему мужу.

– Ты переставил мои кружки?

– Я поставил их логично.

– Логично у тебя только налоговая оптимизация. На моей кухне кружки жили счастливой жизнью до твоего вторжения.

Он усмехнулся. Чуть-чуть. Самым краешком губ. И от этой крошечной усмешки у меня внутри, как назло, снова что-то дернулось. Как будто тело до сих пор не подписало бумаги о разводе и жило по старым, очень идиотским законам.

Ненавижу это.

Ненавижу его.

Ненавижу, что у него все еще такие руки – сильные, красивые, с длинными пальцами пианиста и привычкой брать под контроль все, к чему они прикасаются.

– Не смотри на меня так, Вера, – лениво сказал он.

– Как?

– Будто сейчас ударишь сковородкой.

– Не льсти себе. До сковородки ты сегодня не дотянул. Максимум – деревянная лопатка.

Он положил нож. Облокотился бедром о столешницу и посмотрел на меня уже внимательнее.

– Ты устала.

– Спасибо, доктор очевидность. У меня работа, двое детей, ремонт в проекте на финише, няня с температурой и бывший муж, который приходит без предупреждения и устанавливает на кухне свой диктатурный режим.

– Я забрал детей из сада.

– Спасибо.

– Накормил.

– Уже менее спасибо. После твоего питания Соня неделю считает, что кетчуп – это овощ.

– Ты сегодня хотя бы ела?

– Максим, ты мне кто? Диетолог? Следователь? Кармическое наказание?

– Последнее, – спокойно ответил он.

Вот за это мне всегда хотелось его и придушить, и поцеловать одновременно. Он говорил самые раздражающие вещи тоном, которым обычно сообщают прогноз погоды или стоимость акций. Никакой драматургии, одно высокомерное спокойствие. А я рядом с ним всегда чувствовала себя бокалом шампанского, который кто-то хорошенько встряхнул.

Я поставила пакет на стол.

– Хорошо. Спасибо, что забрал детей. Дальше мы справимся сами.

Он не сдвинулся.

– Нам надо поговорить.

О, конечно. Эта фраза всегда пахнет неприятностями. Иногда – разводом. Иногда – предательством. Иногда – предложением, после которого хочется бежать в Мексику, менять имя и выращивать кактусы.

– Нет, – сказала я сразу.

– Ты даже не знаешь о чем.

– И слава богу. Хочу сохранить эту невинность.

Он вздохнул, и я поняла: сейчас будет что-то такое, от чего мой и без того нервный день свернется в трубочку и закурит.

– Я переезжаю к вам на время.

Я расхохоталась.

Честно. От души. Так, что даже сумка с яблоками съехала со стола.

– Отличная шутка, – сказала я, вытирая уголок глаза. – Очень смешно. Где камера? Сейчас выскочит бригада и скажет, что это новый сезон шоу «Добей бывшую».

– Я серьезно.

Смех умер быстро. Прямо у меня на губах.

– Нет.

– Это связано с безопасностью детей.

– Нет.

– Вера.

– Нет, Максим.

Он выпрямился.

– Мне поступили угрозы.

И вот тут мир будто споткнулся.

Шум в квартире стал глуше. Смех детей – дальше. Даже свет как будто изменился. Я медленно поставила ладони на столешницу и посмотрела на него уже без злости.

– Какие угрозы?

– Пока без деталей.

– Тогда и ответ без деталей: нет.

– Вера, не начинай.

– Не начинать что? Бояться? Я уже начала. А теперь, будь добр, объясни, почему отец моих детей стоит на моей кухне и говорит мне, что кто-то угрожает моей семье, но делает это голосом холодильника!

Он подошел ближе. Всего на шаг. Но у меня сразу перехватило дыхание, как перехватывало всегда. Слишком близко. Слишком знакомо. Слишком опасно.

– Потому что если начну говорить так, как думаю, ты испугаешься еще сильнее.

– Я и так уже…

Осеклась.

Потому что из коридора донесся звонок в дверь. Резкий. Требовательный. Не домашний.

Мы оба обернулись.

Максим изменился в лице мгновенно. Собрался. Похолодел. В глазах мелькнуло то самое выражение, которого я не видела много лет, – у хищника перед прыжком.

– Детей в комнату, – тихо сказал он.

У меня внутри все рухнуло.

– Максим…

Он уже шел к двери.

А я вдруг отчетливо поняла: самое страшное только началось.

–

Глава 2. Максим

Глава 2. Максим

Глава 2. Максим

Если ад существует, то у него лицо бывшей жены, когда она напугана и все равно пытается спорить.

Я слышал, как Вера уводит детей в комнату, пока сам подошел к двери и глянул в камеру.

Курьер.

Обычный парень в синей куртке. Коробка в руках. Шапка набекрень. Вид усталый, как у человека, который весь день возит чужие суши и чужие проблемы.

Но расслабляться я не спешил.

Открыл дверь ровно настолько, насколько было нужно.

– Доставка, – сказал парень. – Вера Ланская?

– Что за доставка?

– Без понятия, – пожал он плечами. – Мне выдали, я привез.

Коробка была небольшая. Без логотипа. Без адреса отправителя.

Я взял ее, расписался чужой ручкой на его экране и захлопнул дверь раньше, чем он успел пожелать хорошего вечера.

Вера уже стояла в коридоре. Бледная. Злая. Красивая до неприличия.

– Что там?

– Пока не знаю.

– Тогда открой.

– Нет.

– Максим!

– Нет, Вера.

– Ты не можешь просто держать коробку с видом героя плохого триллера и ждать, пока я поседею!

– Могу. И именно это сейчас и делаю.

Она всплеснула руками.

– Боже, как же ты бесишь. Даже в кризисной ситуации ты умудряешься выглядеть, как человек, у которого все по графику.

– А ты умудряешься кричать так, будто это официальный способ обезвредить угрозу.

– Потому что нормальные люди разговаривают! Ртом! Словами! А не этими твоими загадочными «пока без деталей»!

Я смотрел на нее и понимал, что если сейчас не поцелую эту невозможную женщину, то, возможно, действительно взорвусь. Но вместо этого отнес коробку на кухню.

Аккуратно поставил на стол.

Вера встала напротив, сложив руки на груди. Любимая защитная поза. Маленькая крепость из злости, иронии и упрямства.

– Открывай, – повторила она.

– Отойди.

– Нет.

– Вера.

– Даже не мечтай командовать мной в моем доме.

Я поднял на нее взгляд.

– Ты правда хочешь сейчас мериться характерами?

– Я хочу понимать, что происходит!

– А я хочу, чтобы тебя и детей не задело чужим дерьмом.

Последнюю фразу я сказал жестче, чем собирался. Она моргнула. Облизнула губы. На секунду отвела глаза.

Потом тихо сказала:

– Я не из стекла, Максим.

Вот именно это и было хуже всего.

Она не из стекла. Она из стали, огня и упрямства. Но почему-то именно такие ломаются больнее всех.

Я вскрыл коробку ножом.

Внутри была детская балетная туфелька.

Маленькая. Розовая.

Соня такого размера.

Под туфелькой лежала записка.

Вера побелела так быстро, будто из нее разом ушла вся кровь.

Я взял бумагу и прочитал.

«Сначала отнимают взрослых. Потом детей.»

На кухне стало так тихо, что я услышал, как в детской смеется Соня.

Меня накрыло холодом. Чистым, ледяным, убийственно трезвым. Тем самым состоянием, в котором я умел принимать решения, от которых потом дрожали другие.

Вера схватилась за стол.

– Это что…

– Это значит, что ты сегодня собираешь вещи.

– Нет.

Я медленно поднял на нее взгляд.

– Вера, не беси меня сейчас.

– Я никуда не поеду только потому, что кто-то решил устроить дешевый спектакль.

– Это не спектакль.

– А что? Попытка меня запугать? Отлично. Я напугана. Можно дальше жить по плану?

– Нет.

Она шагнула ко мне, и ее глаза полыхнули таким бешенством, что я почти улыбнулся бы, если бы не хотел сейчас свернуть кому-то шею.

– Ты не имеешь права врываться в мою жизнь, командовать в моем доме, пугать меня полусловами и решать за меня!

– Имею.

– Серьезно?

– Да.

– На каком основании?

Я тоже сделал шаг вперед. Мы оказались слишком близко. Опять. Как всегда неправильно близко.

– На том основании, Вера, что если с вами что-то случится, я не переживу этого.

Она замерла.

Вот так. С открытым ртом, бешено бьющимся пульсом на шее и глазами, в которых впервые за весь вечер была не злость.

А боль.

Потому что мы оба услышали в моих словах больше, чем я собирался сказать.

Чересчур много правды.

Чересчур поздней.

Она сглотнула.

– Не надо, – прошептала она.

– Надо.

– Не надо говорить со мной этим голосом, будто…

– Будто что?

– Будто три года назад ничего не было.

Удар пришелся точно. Как она умеет.

Я сжал челюсти.

Конечно, было. Ее слезы. Мое молчание. Суд. Подписи. Пустой дом. Ненависть, в которой было слишком много любви и слишком мало прощения.

Я оперся ладонями о стол по обе стороны от нее.

– Я не прошу тебя простить меня сейчас.

– А что ты делаешь?

– Спасаю вас.

– Мы не просили.

– Мне плевать.

Она вскинула подбородок.

– Как всегда.

– Да. Как всегда. Когда дело касается вас – именно так.

У нее задрожали губы. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но я заметил.

Всегда замечал.

И в этот момент в кухню влетела Соня.

– Мам! Пап! А почему вы стоите, как в кино, когда сейчас кто-то кого-то поцелует?

Мы отшатнулись друг от друга так резко, будто нас поймали на месте преступления.

Вера закрыла лицо ладонью.

Я впервые за вечер усмехнулся.

А Соня, довольная произведенным эффектом, сообщила:

– Миша сказал, что вы сейчас опять начнете ругаться, но с романтическим напряжением.

Из детской донеслось возмущенное:

– Соня!

Я кашлянул в кулак.

Вера медленно опустила руки и простонала:

– Это твои дети. Сто процентов. У моих не может быть такого словарного запаса.

– Наши, – поправил я.

И, сам не ожидая, получил от этого слова странный удар прямо в сердце.

Наши.

Да. Наши.

И именно поэтому я уже решил: даже если Вера будет царапаться, кусаться и посылать меня к черту каждые десять минут, сегодня ночью она и дети будут под моей охраной.

Потому что бывшие бывшими, а семья – это то, что не заканчивается штампом о разводе.

–

Глава 3. Вера

Глава 3. Вера

Глава 3. Вера

Если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что я буду собирать чемодан под присмотром собственного бывшего мужа, я бы рассмеялась ему в лицо. Громко. Возможно, даже неприлично.

Сейчас мне было не смешно.

Совсем.

Я бросала в сумку детские пижамы, носки, зарядки, лекарства, книжку про драконов, плюшевого кролика Сони, которого нельзя стирать, потому что «он тогда теряет воспоминания», и параллельно пыталась не думать о розовой туфельке в коробке.

Максим стоял в дверях моей спальни, как персональное наказание за все грехи.

– Ты берешь слишком много, – заметил он.

– А ты слишком дышишь. Давай каждый займется своими недостатками.

Он проигнорировал.

– У меня дома есть все необходимое.

Я выпрямилась и посмотрела на него.

– У тебя дома, Максим, есть музей мужского минимализма, дорогой алкоголь и полотенца, которые страшно трогать. У тебя нет, например, Сониного зайца с воспоминаниями.

– Теперь будет.

– Не разговаривай так, будто мы переезжаем к тебе навсегда.

Он чуть наклонил голову.

– А как мне разговаривать?

– Например, как с человеком, а не как с внеплановым приложением к детям.

Его взгляд потемнел.

– Ты не приложение.

– Правда? А иногда казалось, что именно так. Удобная жена. Удобная мать. Удобная часть красивой картинки, пока ты строил свои империи.

Повисла пауза.

Тяжелая. Плотная. Непрожеванная.

Он зашел в комнату. Медленно. Без резких движений. Как к дикому зверю, который и сам не знает, то ли бросится, то ли заплачет.

– Не сейчас, Вера.

– А когда? Через еще один развод? Или на пенсии, когда будем ругаться из-за давления и соли?

– Я не хочу сейчас ссориться с тобой.

– А я, представь себе, вообще не планировала проводить вечер, пакуя трусы под угрозами неизвестного психопата!

Голос сорвался. Я резко отвернулась к шкафу, будто срочно искала там еще одну футболку, а не прятала глаза.

Ненавижу плакать при нем.

Ненавижу, что именно при нем всегда хочется.

Он подошел ближе. Я почувствовала его еще до прикосновения – по воздуху, по запаху, по тому, как тело тут же вспомнило его лучше головы.

– Вера.

– Не надо.

Теплая ладонь легла мне на плечо.

И все. Этого хватило. Совсем чуть-чуть, а меня уже затрясло изнутри, как тонкое стекло от низкой ноты.

– Посмотри на меня.

– Не хочу.

– Вера.

– Максим, пожалуйста… не надо быть добрым. У тебя это всегда выходит слишком поздно.

После этих слов он убрал руку.

И мне сразу стало холодно.

Вот так глупо, мгновенно, по-настоящему холодно, словно кто-то открыл окно посреди зимы.

Я закрыла глаза. Господи, ну почему рядом с ним я до сих пор превращаюсь в эмоциональную катастрофу национального масштаба?

Из коридора донесся голос Миши:

– Мам, Соня пытается запихнуть в рюкзак аквариум.

Я шмыгнула носом, а Максим вдруг коротко хмыкнул.

– Видишь? Нам нельзя разваливаться. У нас дочь пытается похитить рыб.

– Она не похищает, – машинально ответила я. – Она их эвакуирует.

Вот тут он все-таки улыбнулся. По-настоящему. И я едва не села прямо на пол, потому что эта улыбка всегда была моим персональным стихийным бедствием.

– Иди к детям, – сказала я быстро. – Я сама дособираю.

Он еще секунду смотрел на меня. Потом кивнул и вышел.

А я медленно опустилась на край кровати и прижала ладони к лицу.

Господи.

Если бы проблема была только в угрозах.

Если бы.

Потому что правда была куда хуже.

Я все еще любила этого невозможного, самоуверенного, холодного снаружи и страшно опасного внутри мужчину.

Любила так, как любят стихийные бедствия: заранее зная масштаб разрушений.

Через двадцать минут мы спускались во двор.

Соня болтала без остановки, прижимая к себе зайца и пакет мармелада.

Миша шел серьезный, с рюкзаком и лицом маленького телохранителя.

Я – между ними и Максимом, который говорил по телефону таким тоном, будто мог этим голосом остановить войну, инфляцию и плохую погоду одновременно.

Черная машина ждала у подъезда. Возле нее стоял еще один мужчина в темном костюме.

Я остановилась.

– Это что?

Максим убрал телефон.

– Охрана.

– Нет.

– Да.

– Максим, я не поеду в кортеже, как беглая принцесса из дешевого сериала.

– Очень жаль. А то тиара тебе бы пошла.

– Не шути.

– А я и не шучу.

Соня подняла голову:

– Мам, а если мы принцессы, то папа кто?

– Налоговая проверка, – буркнула я.

Миша фыркнул.

А Максим, зараза такая, вдруг рассмеялся. Низко. Коротко. Красиво.

– Садитесь в машину, мои остроумные.

– Не командуй, – огрызнулась я по инерции.

– Поздно. Я уже начал.

И вот в этот момент я увидела вспышку.

Камера.

Потом вторую.

Потом сразу три.

Из темноты у соседнего подъезда, как тараканы на кухне общежития, полезли журналисты.

– Вера! Это правда, что вы снова съехались?

– Максим, угрозы связаны с вашими старыми конфликтами?

– Скажите, вы ночуете вместе?

Я застыла.

Потому что только этого мне не хватало.

Публичного цирка.

Максим мгновенно оказался рядом. Одной рукой открыл заднюю дверь машины, второй крепко взял меня за талию и прижал к себе так, будто это было самым естественным жестом на свете.

Меня обдало жаром.

– Садись, – тихо сказал он мне на ухо.

– Я сама могу…

– Знаю. Все ты можешь сама. Но сейчас – садись.

И я села.

Не потому что испугалась журналистов.

Не потому что устала.

А потому что на одну страшную секунду почувствовала то, чего мне нельзя было чувствовать вообще.

Будто я не бывшая жена.

Будто я снова его женщина.

Глава 4. Вера

Глава 4. Вера

Глава 4. Вера

Дом Максима я помнила слишком хорошо.

Слишком большой. Слишком дорогой. Слишком идеальный. Такой дом не покупают – его демонстративно предъявляют миру, как белоснежную улыбку после виниров: смотрите, как у меня все безупречно. Огромные окна, темное дерево, камень, металл, свет, который падает так правильно, будто его здесь утверждал специальный комитет по эстетике богатых людей.

И все же это был дом, где я когда-то жила.

Где Соня сделала первые шаги, цепляясь за журнальный столик за двести тысяч, а я тогда орала не потому, что она могла упасть, а потому, что Максим, идиот, выбрал столик с острыми углами.

Где Миша впервые назвал его не «папа», а «па», и Максим потом два часа ходил такой довольный, будто его избрали президентом вселенной.

Где я много смеялась. И слишком много плакала.

– Мама, у папы пахнет как в дорогом магазине, – шепнула Соня, пока Коля заносил наши сумки.

– Это потому что он сам как дорогой магазин, – буркнула я. – Много блестящего, все трогать страшно, и все равно потом счет огромный.

Миша фыркнул.

Максим, разумеется, услышал.

– Я польщен, – сухо сказал он, даже не оборачиваясь.

– Не переживай. Это был не комплимент.

– У тебя странная система комплиментов, Вера.

– Зато стабильная.

Он остановился посреди холла, повернулся к детям и вдруг совершенно другим голосом – мягким, спокойным, теплым – сказал:

– Так. Правила на ближайшие дни. Без спроса никому не открывать. На улицу одним не выходить. Если что-то нужно – говорите мне, Коле или Лидии Павловне. Ясно?

Миша сразу посерьезнел и кивнул.

Соня подняла руку, как на уроке.

– А в бассейн можно?

Максим прикрыл глаза.

– Соня.

– Я просто уточняю. Вдруг нас хотят украсть, а я мокрая. Это неудобно.

Я невольно прыснула.

Максим медленно выдохнул, будто призывал всех своих внутренних ангелов не психовать.

– В бассейн пока нельзя.

– Жестокий режим, – вздохнула дочь.

– Вся в мать, – пробормотал он.

– Это сейчас был упрек или диагноз?

– Констатация бедствия.

Мы прожгли друг друга взглядами, а потом Соня, не чувствуя масштаба трагедии, радостно унеслась в сторону лестницы.

– Я первая выберу комнату!

– У тебя уже есть комната, – одновременно сказали мы с Максимом.

И одновременно замолчали.

Потому что да. У детей здесь по-прежнему были комнаты. Не гостевые. Не временные. Их. С игрушками, книжками, одеждой, даже с дурацким ночником в виде луны, который Соня когда-то боялась выключать.

Я сглотнула.

Максим заметил. Конечно, заметил.

– Ничего не менялось, – тихо сказал он.

– Я вижу.

– Для них – нет.

Я подняла на него взгляд.

И вот тут, как назло, снова случилось это. То самое. Когда он смотрит без насмешки, без холода, без своей фирменной брони – и я перестаю понимать, как мне его ненавидеть дальше.

– Мам! – донеслось сверху. – Папа! Тут мой единорог на месте!

– Поздравляю, – крикнула я. – Национальная трагедия отменяется!

– Он не единорог, а пегас! – прилетело в ответ от Сони.

– Тем более, – сказала я и потерла переносицу.

Я устала.

Так устала, что даже злиться уже получалось как-то вяло, по остаточному принципу.

Максим заметил и это тоже.

– Ты бледная.

– А ты навязчивый.

– Иди ляг.

– Не указывай мне.

– Вера.

– Максим.

– Я сейчас сам тебя отнесу.

– Только попробуй.

Он чуть склонил голову. Очень нехорошо склонил. Так он смотрел, когда собирался сделать что-то вопиюще мужское, бесцеремонное и, как назло, эффективное.

– Ты же понимаешь, что я не шучу?

– А ты понимаешь, что я тоже не декоративная подушка, которую можно молча переложить с кресла на диван?

Он шагнул ко мне.

Я шагнула назад.

Уперлась поясницей в консольный столик.

– Отлично, – сказала я. – Меня загнали в угол. Очень символично. Психотерапевт бы прослезился.

– Я просто хочу, чтобы ты поспала.

– А я просто хочу, чтобы моя жизнь хотя бы сутки не напоминала сериал, написанный женщиной с недолюбленным сердцем и тяжелым ПМС!

Он застыл.

Потом вдруг рассмеялся. Коротко. Глухо. По-настоящему.

– Господи, как же я скучал по тебе.

У меня даже дыхание сбилось.

Нельзя.

Нельзя было говорить такие вещи вот так просто, как будто между нами не лежат три года злости, гордости и разбитых внутренностей.

Я вскинула подбородок.

– Скучал по кому? По мне или по удобному человеку, который понимал тебя с полувзгляда?

Его смех погас.

– Не начинай.

– Ты сам начал.

Он поставил ладони по обе стороны от меня на столик, снова отрезая пути к отступлению.

Да что ж за день такой – все время быть прижатой к мебели этим человеком.

– Хорошо, – тихо сказал он. – По тебе. Именно по тебе. По той, которая орет на меня из-за кружек. По той, которая не умеет молчать, когда ей больно. По той, которая смеется так, будто весь мир можно пережить. По тебе, Вера.

Я перестала дышать.

Честно. Натурально.

Потому что когда мужчина, которого ты все еще любишь, вдруг начинает говорить правду – это страшнее любой угрозы.

Из-за лестницы высунулась голова Миши.

– Я, конечно, извиняюсь, – сказал он голосом маленького нотариуса, – но Соня спрашивает, вы опять не договорились или уже почти целуетесь?

Я закрыла глаза.

Максим уткнулся лбом мне в плечо и беззвучно засмеялся.

– Это не дети, – простонала я. – Это кара небесная.

– Наши дети, – напомнил он.

И, черт бы его побрал, от этого «наши» у меня снова все перевернулось внутри.

–