Развод. Сахар и яд (СИ)

Текст добавлен: 21 сентября 2026, 10:30

Текст книги "Развод. Сахар и яд (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 18. Максим

Слово «сбежал» Вера восприняла ожидаемо.

То есть сначала побледнела.

Потом очень спокойно спросила:

– Откуда?

– Из квартиры. Когда наши приехали к Кристине, ее уже увозила скорая. Давление. Нервы. Дениса там не было. Соседи сказали, ушел минут за двадцать до этого.

– Крис жива?

– Да. Но напугана.

Она прикрыла глаза ладонью.

– Господи.

Я встал.

– Мы уезжаем через десять минут.

– Куда?

– Домой.

– Почему туда?

– Потому что там полноценная система охраны, камеры, люди, периметр, и потому что я хочу видеть все своими глазами, а не через отчеты.

Она вскочила следом.

– А дети?

– Берем с собой.

– А если по дороге…

– Не если, – отрезал я. – Мы не будем произносить это вслух.

Я сам уже думал обо всем. О дороге. О машинах. О ловушках. О том, что злой, униженный и, возможно, пьяный мужик – это дрянь непредсказуемая.

Пока Вера бежала наверх к детям, я выдал Коле короткие распоряжения. Две машины. Один хвост впереди. Один сзади. Игорь с нами. Илья остается координировать людей по Кристине и по Денису.

Через восемь минут мы грузились как маленькая, очень нервная армия.

Соня сонно прижимала к себе плед с лисами.

Миша уже все понял по лицам взрослых и не задавал вопросов.

Вера была бледная, собранная и красивая той страшной красотой, которая бывает у женщин, когда они устали бояться и просто делают, что нужно.

Я открыл ей дверь машины.

Она остановилась на секунду.

– Максим.

– Что?

– Если что-то случится…

– Ничего не случится.

– Дай договорить.

Я смотрел на нее молча.

– Если что-то случится, дети прежде всего, понял?

Во мне вспыхнуло что-то темное.

– Я и так это знаю.

– Нет. Ты знаешь, но иногда у тебя есть дурацкая привычка геройствовать слишком лично.

– Вера.

– Пообещай.

Я сжал челюсть.

– Обещаю.

Она кивнула и села в машину.

Мы тронулись.

Первые двадцать минут дорога была чистой. Слишком чистой. Пустая трасса, редкие фары, почти черное небо и такое напряжение в салоне, что им можно было резать металл.

Соня уснула у Веры на коленях.

Миша сидел рядом со мной и делал вид, что смотрит в окно. На деле – следил за мной. Маленький взрослый.

– Па, – сказал он тихо.

– М?

– Это из-за тебя?

Вопрос ударил без подготовки.

Я посмотрел на сына.

– Частично.

Он кивнул, будто ответ был достаточен.

– Тогда просто разберись.

Боже.

– Разберусь.

Он снова отвернулся к окну.

Иногда дети говорят самые страшные вещи самыми обычными голосами.

На въезде в город Коля коротко выругался.

– Что?

– Нас ведут.

Я сразу повернул голову.

Серая машина. Без номеров спереди. Держится сзади уже третью перестроечную дугу.

– Уходим через северную.

– Принял.

Вера напряглась всем телом.

– Максим…

– Спокойно.

Она кивнула. Но пальцы на пледе побелели.

Мы свернули резко. Потом еще раз. Хвост пошел за нами.

– Черт, – сказал Игорь в рацию. – Подтверждаю сопровождение.

– Не догонят, – коротко бросил Коля, и я увидел на его лице выражение человека, который сейчас получит удовольствие от работы.

Иногда очень полезное качество.

Началась погоня. Не киношная. Не с переворотами и фейерверками. Хуже. Реальнее. С тяжелым гулом мотора, с рваными перестроениями, с напряжением в каждом вдохе.

Соня проснулась и захныкала.

Вера прижала ее к себе крепче.

– Все хорошо, солнышко. Мы просто едем быстрее.

– Почему? – сонно спросила дочь.

– Потому что папа любит быть первым, – неожиданно отозвался Миша.

Я бы оценил шутку в другой ситуации.

Серая машина приблизилась.

– Тормозить не будут, – сказал Коля.

– Тогда отрезай.

– С удовольствием.

Он ушел вправо, потом резко влево, и наша задняя машина прикрытия пошла навстречу хвосту плотнее. Несколько секунд – и преследователь отстал, не вписавшись в узкий съезд.

– Есть, – сказал Игорь.

Я выдохнул только тогда, когда увидел ворота дома.

Когда они начали открываться.

Когда первая машина уже вошла во двор.

И только когда двери захлопнулись за нами, я понял, как у меня мокрая рубашка на спине.

Вера медленно подняла на меня глаза.

– «Ничего не случится», да? – хрипло сказала она.

– Все живы.

– Максим!

Я вышел из машины, обошел, открыл ей дверь. Она буквально выпала ко мне – не от слабости, от ярости.

– Ты ненормальный! – зашипела она. – Я сейчас тебя просто…

И тут у нее дрогнули губы.

Все.

Я притянул ее к себе прямо во дворе, не думая, кто смотрит, что подумают охранники, красиво ли это выглядит со стороны.

Плевать.

– Все, – сказал ей в макушку. – Все, мы дома.

Она вцепилась мне в куртку так, будто собиралась оторвать рукав.

– Я тебя ненавижу, – прошептала она.

– Я знаю.

– Ненавижу!

– И это знаю.

– И если ты сейчас не перестанешь быть таким спокойным, я тебя укушу.

Я отстранил ее за плечи и посмотрел в лицо.

– Кусай.

Она моргнула.

Потом, не предупреждая, реально впилась зубами мне в нижнюю губу.

Больно.

Не сильно.

Но… черт возьми.

Я уставился на нее.

Она тоже, кажется, сама не ожидала, что дойдет до практики.

Потом Миша за нашей спиной сказал сухо:

– Ну вот. А я говорил, что у них романтическое напряжение.

И охранники дружно отвернулись, давясь смехом.

–

Глава 19. Вера

Если бы мне кто-то рассказал, что я буду кусать бывшего мужа посреди двора его крепости под комментарии собственного сына, я бы сказала, что у этого человека богатая фантазия и опасная тяга к абсурду.

Но вот мы здесь.

И я, взрослая женщина, мать двоих детей, дизайнер интерьеров и, вообще-то, человек с остатками достоинства, только что укусила Максима за губу.

Прекрасно.

Соня, к счастью, уже ускакала в дом за Лидией Павловной, потому что ей срочно надо было рассказать про «гонки как в кино, только страшнее и без попкорна».

Миша ушел следом, но не раньше, чем посмотрел на нас обоих с видом маленького психолога, который все понял про родителей и теперь хочет скидку на терапию.

А мы остались во дворе вдвоем.

– Ты меня укусила, – констатировал Максим.

– Ты заслужил.

– Спорный метод коммуникации.

– Зато доходчивый.

Он коснулся пальцем губы, взглянул на подушечку пальца и хмыкнул.

– Кровожадная.

– Нервная.

– Моя.

Я подняла на него глаза.

И вот как он это делал? Как умудрялся произносить короткие слова так, будто у меня внутри сразу размыкались все предохранители?

– Не злоупотребляй, – сказала я тихо.

– Я только начал.

Он был слишком близко. Слишком живой после этой чертовой дороги. Слишком теплый. Слишком опасный.

Адреналин после погони все еще носился по крови, и от этого каждый его взгляд ощущался почти физически.

– Пойдем в дом, – сказала я. – Пока я не сделала еще какую-нибудь глупость.

– Например?

– Например, вторично тебя укусила.

– Это уже не глупость. Это система.

Я закатила глаза и пошла к крыльцу. Он, разумеется, нагнал меня у самой двери.

– Вера.

– Что?

– Спасибо.

– За что конкретно? За укус? Это, конечно, новый формат благодарности…

– За то, что не развалилась в машине. За детей. За аудио. За то, что вообще держишься рядом со мной во всем этом дерьме.

Я медленно выдохнула.

– У меня, если честно, не очень большой выбор.

– Есть.

– Нет, Максим. – Я повернулась к нему полностью. – Вот сейчас нет. Потому что это уже не только про тебя. Не только про меня. Это про детей. Про мою сестру. Про психов, которые решили, что могут нас ломать. И если для того, чтобы пережить это, мне нужно снова стоять рядом с тобой, то я буду стоять.

Он смотрел на меня, не двигаясь.

Будто я только что сказала что-то важнее, чем сама успела понять.

– Снова, – повторил он тихо.

– Что?

– Ты сказала «снова стоять рядом с тобой».

Черт.

Вот и кто меня тянул за язык?

– Не начинай.

– Я просто запоминаю.

– У тебя подозрительно хорошая память на неудобные места.

– На твои – особенно.

Я вздохнула так тяжело, что могла бы сдвинуть шторы в соседней комнате.

– Иди уже работать, Орлов, а то я сейчас вспомню, почему развелась с тобой.

Он вдруг шагнул ближе и коснулся моей шеи большим пальцем. Мягко. Почти лениво.

– Нет, – сказал он. – Ты сейчас вспоминаешь совсем не это.

У меня сбилось дыхание.

Вот просто взяло и сбилось. Как у девочки, которой восемнадцать и которая впервые стоит так близко к мужчине, а не у взрослой умной женщины, прошедшей через брак, развод и дизайн трехсот квадратов в стиле «современная классика с элементами убийства подрядчика».

– Ты невозможный, – прошептала я.

– Зато твой невозможный.

– Пока.

– Я уже говорил: мне достаточно и этого.

И вот тут я поняла страшную вещь.

Он правда не давил.

Не загонял.

Не требовал.

Он просто стоял рядом – сильный, упрямый, жутко притягательный – и ждал, пока я сама дозрею до того, что внутри меня давно уже было живо.

Это обезоруживало сильнее любого напора.

В доме хлопнула дверь. Послышался голос Сони:

– Ма-а-ам! Лидия Павловна сказала, что я не могу рассказывать про погоню в садике, потому что это не повод для гордости!

Я отстранилась от Максима и крикнула в дом:

– Правильно сказала!

Потом повернулась к нему и ткнула пальцем в грудь.

– Все. Иди. Работай. Лови маньяков. Спасай мир. Делай свои страшно важные мужские вещи.

– А ты?

– А я уложу детей и попробую не сойти с ума до ночи.

– Если что – придешь ко мне.

– Это приглашение или приказ?

– Надежда.

Проклятый. Просто проклятый мужчина.

– Посмотрим, – сказала я и ушла в дом, пока ноги еще слушались.

Но всю дорогу по лестнице вверх у меня горели губы.

И не только из-за того, что я его укусила.

Глава 20. Максим

Ночь в доме после погони была похожа на человека, который делает вид, что успокоился, а сам сидит внутри натянутой струной.

Дети уснули удивительно быстро. Организм, видимо, решил, что если взрослые окончательно сошли с ума, то детям лучше просто вовремя выключиться. Соня заснула поперек кровати, обнимая плед с лисами и единорога. Миша еще какое-то время держался, серьезно спросил меня, поставили ли камеры на восточной стороне, и отключился, не дождавшись конца моего ответа.

Вера тоже делала вид, что держится.

Слишком ровно говорила.

Слишком спокойно разливала чай.

Слишком долго складывала детские вещи, которых и так уже было сложено больше, чем носков у многодетной сороконожки.

Я сидел в кабинете, смотрел на схему дома и понимал, что ничего не вижу. Цифры, имена, стрелки, заметки – все расплывалось в одну злую кашу. Перед глазами стоял только один кадр: Вера в машине, бледная, с Соней на руках, и задние фары той серой тачки, которая слишком долго держалась за нами.

Дверь открылась без стука.

Вера.

В длинной футболке, с распущенными волосами, без своей привычной дневной брони. Только усталость. И тревога. И что-то еще, от чего мне всегда хотелось встать и подойти ближе.

– Ты опять не спишь, – сказала она.

– Ты тоже.

– Я первая спросила.

– А я первый ответил.

Она фыркнула и закрыла дверь. Подошла к столу. Обвела взглядом бумаги.

– Ну? Поймал уже всех злодеев? Или пока только морально ненавидишь человечество?

– Второе идет успешнее.

– Верю.

Она обошла кресло, встала у окна. Лунный свет цеплялся за ее волосы, за щеку, за тонкую линию плеча. Слишком красиво. Слишком тихо. Слишком опасно для моей способности мыслить рационально.

– Кристина звонила, – сказала Вера. – Давление отпустило. Охрану она сначала материла, потом накормила.

– Узнаю семейные черты.

– Ты это сейчас про кого? – обернулась она.

– Про тебя.

– Я не матерю охрану.

– Ты просто смотришь так, что люди сами внутренне извиняются.

Я увидел, как дрогнули ее губы.

– У тебя все шутки сегодня подозрительно хорошие.

– У меня все чувства сегодня подозрительно наружу.

Сказал и сам замолчал.

Потому что правда.

Потому что рядом с ней последние дни я вообще перестал понимать, где у меня заканчивается выдержка и начинается живое мясо.

Она смотрела на меня секунду. Вторую.

Потом тихо спросила:

– Ты не жалеешь?

– О чем?

– О нас.

Вот это уже было не про расследование.

Не про Дениса.

Не про Алису.

Это было про тот шрам, который у нас обоих под кожей жил столько лет.

Я откинулся на спинку кресла.

– Жалею.

Она побледнела.

Я сразу продолжил:

– Жалею, что не дрался за тебя так, как должен был. Жалею, что молчал. Жалею, что решил, будто выдержка важнее близости. Жалею, что отпустил тебя тогда, когда должен был выбить ногами любую стену между нами.

Вера смотрела на меня так, будто я только что открыл ей сейф, где лежали все мои внутренности.

– Максим…

– Ты спросила. Я ответил.

Она подошла ближе. Медленно. Осторожно. Как будто ко мне теперь тоже нужно было привыкать заново.

– А я жалею, – сказала она тихо, – что слишком долго ждала, пока ты сам догадаешься, как мне больно. Жалею, что в какой-то момент решила, будто если я тебе не нужна в очевидном виде, то не нужна вообще. Жалею, что ушла гордая, вместо того чтобы хотя бы раз устроить тебе нормальный, достойный женщины скандал с битьем посуды.

Я не выдержал и усмехнулся.

– Вот это я бы пережил хуже развода.

– Еще бы. У тебя тарелки дорогие.

– У меня жена была дороже.

Она замерла.

Я тоже.

Слово «жена» вырвалось само. Как старая правда, которая так и не согласилась стать прошлым.

Вера сглотнула.

– Не надо так.

– Как?

– Как будто все можно вернуть одним поздним раскаянием.

Я встал.

Подошел вплотную.

– Нельзя. Я не идиот. Я понимаю.

– Иногда сомневаюсь.

– Справедливо.

Она смотрела на меня снизу вверх. Глаза темные, сонные, живые. На такой дистанции от нее уже не работали разумные мысли. Только инстинкт подойти еще ближе. Коснуться. Проверить, что она правда здесь.

– Но я хочу попробовать, – сказал я.

– А я боюсь.

– Знаю.

– С тобой всегда больно, Максим.

– Без тебя тоже.

Тишина ударила между нами, как спичка.

Она была так близко, что я чувствовал тепло ее кожи. Видел, как дрожат ресницы. Как приоткрылись губы.

Еще одно слово – и мы сорвемся.

Еще один вдох – и я уже не остановлюсь.

И именно в этот момент сверху раздался детский вопль:

– МА-А-АМ!

Мы отшатнулись друг от друга так быстро, будто нас поймали на краже собственной выдержки.

Вера закрыла глаза.

– Соня, – выдохнула она обреченно.

– Да, – кивнул я. – Наш личный ангел целомудрия.

Она ткнула меня пальцем в грудь.

– Не смей смеяться.

– Уже поздно.

И выбежала из кабинета.

А я остался стоять посреди комнаты, глядя на дверь и понимая, что если бы не крик дочери, я бы, возможно, впервые за много лет совсем перестал себя сдерживать.

–

Глава 21. Вера

Соня не умирала.

Не падала с кровати.

Не видела убийцу за шторами.

Ей просто приснилось, что Миша съел ее маршмеллоу в каком-то постапокалиптическом будущем, и она решила, что это нужно срочно обсудить с матерью.

Я, конечно, мать любящая. Но когда я среди ночи стояла над кроватью дочери и слушала этот сюжет, во мне боролись нежность и легкое желание передать ребенка в аренду цирку.

– Мам, ты понимаешь, – шептала Соня с трагическим лицом, – это был не просто сон. Это предупреждение.

– Ясно.

– Ты должна проследить, чтобы Миша ничего белого без меня не ел.

– Хорошо.

– И еще…

– Соня, если ты сейчас скажешь, что нам надо купить отдельный сейф для сладкого, я заплачу.

Она задумалась.

– Это хорошая идея вообще-то.

Я поцеловала ее в лоб и натянула одеяло выше.

– Спи, прорицательница.

– А папа дома?

– Дома.

– Вы опять ругались?

– Немного.

– А целовались?

Я застыла.

Вот же маленькая ведьма.

– Спи.

– Значит, да, – довольно пробормотала она и мгновенно отключилась, как будто только за этой информацией и выходила на связь с миром.

Я выпрямилась и уставилась в темноту.

Господи.

Если бы дети могли монетизировать свою наблюдательность, мы бы уже жили на Мальдивах и плевали в океан с веранды.

Когда я вернулась в коридор, Максим уже ждал у двери детской. Прислонившись плечом к стене. Босиком. В футболке. Очень домашний. Очень мой бывший муж. Очень плохая идея для женского душевного равновесия.

– Ну? – спросил он тихо.

– Апокалипсис отменяется. Пострадали только будущие маршмеллоу.

Он с трудом удержал лицо.

– Не смейся, – предупредила я шепотом.

– Я даже не начинал.

– Врешь по лицу.

Мы пошли по коридору вместе. Медленно. На цыпочках. Как два человека, которые формально должны были уже давно привыкнуть друг к другу, а на деле каждую минуту заново учились просто идти рядом.

У двери моей спальни я остановилась.

Максим – тоже.

Тишина стала какой-то густой.

Нехорошо густой.

Он смотрел на меня так, что по коже поползли мурашки. И это был не просто голод мужчины. Это было хуже. Глубже. Там было столько непроговоренного, что хватило бы на две жизни и три хороших психотерапевта.

– Иди спать, – сказала я первой, потому что кто-то в этой паре обязан был сохранить остатки здравого смысла.

– Не хочу.

– Очень жаль. Но мы не в ресторане, меню не выбирают.

– Вера.

– Что?

– Можно я зайду?

Внутри у меня все рухнуло красиво, со звоном и архитектурными потерями.

– Зачем? – спросила я хрипло.

– Не за тем, о чем ты сейчас подумала.

– Самонадеянный.

– Возможно. Но я хочу просто быть рядом.

Вот с этого и начинаются беды.

Не с поцелуев.

Не с раздеваний.

Не с громких признаний.

А с этого тихого мужского «хочу просто быть рядом», после которого у нормальной женщины резко заканчиваются все резервы сопротивления.

Я открыла дверь и отступила.

– Пять минут, – сказала я.

– Жестокие условия.

– Не ной. Тебе не идет.

Он зашел.

Я села на край кровати. Он – в кресло напротив. И вот это было еще хуже, чем если бы он подошел вплотную. Потому что напряжение никуда не делось, просто стало тоньше. Тише. Интимнее.

– Что ты хочешь? – спросила я.

– Тебя.

– Отлично. Спасибо. Пять минут закончились.

Он прикрыл глаза и потер переносицу.

– Я не о сексе сейчас.

– А жаль. Было бы проще.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Было бы.

Туше.

Я обняла колени руками.

– Тогда что?

Он молчал пару секунд, подбирая слова. Для Максима это уже само по себе было событие исторического масштаба.

– Я хочу, чтобы ты перестала думать, будто все хорошее между нами осталось только в прошлом.

Я не ответила.

Потому что если честно – именно так я и думала. Что да, нас могло снова кинуть в страсть, тревогу, общее выживание, детский хаос, смех, злость, даже нежность. Но хорошее? Настоящее? Надежное? Я боялась в него поверить сильнее, чем в угрозы.

– Я не умею верить быстро, – сказала наконец.

– И не надо быстро.

– А ты умеешь ждать?

– Уже жду.

– Это звучит красиво, Максим. Но красиво у тебя всегда получалось лучше, чем вовремя.

Он вздохнул.

– Я заслужил.

– Да.

– Но дай мне шанс заслужить что-то другое.

Снова это.

Снова прямо.

Снова некуда отступать, кроме как в собственный страх.

Я сползла с кровати, подошла к окну, отвернулась.

– Я весь вечер думаю о том, – сказала я тихо, – как легко все могло закончиться плохо. На дороге. Или раньше. Или еще будет. И от этого меня кидает то к тебе, то от тебя. Я хочу прижаться к тебе и одновременно бежать.

Он встал.

Подошел сзади.

Не касаясь.

Просто встал близко. Так, что я чувствовала его тепло спиной, затылком, всем телом.

– Тогда не беги, – сказал он.

– Очень простое решение.

– Самое сложное обычно и звучит просто.

Я закрыла глаза.

Потому что если бы он сейчас коснулся меня, я бы уже не смогла сказать «нет». И дело было не в желании. Не только в нем. Дело было в страшном, почти детском порыве наконец-то оказаться там, где не надо быть сильной.

– Максим.

– М?

– Обними меня.

Он обнял сразу.

Без лишних слов.

И я почему-то чуть не расплакалась от этого простого движения.

–

Глава 22. Максим

Утром я проснулся в кресле у Веры в комнате.

Шея затекла так, будто ночью мной жонглировали цирковые слоны, но на душе было впервые за долгое время не пусто.

Вера спала на кровати, свернувшись на боку и подложив ладонь под щеку. Я смотрел на нее и понимал, что именно так и влипают взрослые, вроде бы разумные мужики окончательно: когда просто вид спящей женщины делает мир одновременно правильным и абсолютно невыносимым без нее.

Ночью мы ничего не делали.

Не целовались.

Не сорвались.

Она попросила обнять – и я обнял. Мы так и сидели на полу у окна минут двадцать, как два очень уставших человека, которых жизнь загнала в угол, но друг в друге они вдруг снова нашли воздух. Потом я буквально заставил ее лечь, а сам сел в кресло. Хотел уйти. Не смог. И, видимо, уснул.

Очень достойно. В моем возрасте спать в кресле у бывшей жены – это, конечно, вершина мужской респектабельности.

Телефон завибрировал в кармане.

Я выскользнул в коридор и ответил шепотом:

– Да.

– Не разбудил? – спросил Илья.

– Уже нет. Говори.

– Дениса взяли.

Я остановился посреди коридора.

– Где?

– На выезде из города. Пытался сесть на поезд. Нервный, трезвый и очень злой.

– Один?

– Да. Но есть бонус.

– Какой?

– Алиса тоже засветилась. Ее видели ночью в квартире на Пионерской. Туда уже выехали.

У меня в голове сразу выстроился маршрут дня.

Следователь. Денис. Квартира. Алиса. И где-то между этим всем – дети, Вера и моя резко обострившаяся потребность не выпускать ее из поля зрения вообще никогда.

– Я еду, – сказал я.

– Без геройства.

– Не обещаю.

– Тогда хотя бы без трупов.

– Посмотрим по поведению собеседников.

Я отключился и обернулся.

Вера стояла в дверях спальни, босая, сонная и уже настороженная.

– По твоему лицу, – сказала она, – либо нашли виноватых, либо ты сейчас будешь кого-то закапывать.

– Первое. Возможно. Дениса взяли.

Она мгновенно проснулась.

– Где?

– На вокзале. Алису тоже почти нашли.

Вера провела рукой по волосам, пытаясь собрать мысли.

– Я еду с тобой.

– Нет.

– Максим.

– Нет.

– Я хочу сама посмотреть ему в лицо.

– Зачем?

– Чтобы убедиться, что это не мой ночной кошмар в человеческом виде.

– Это плохая идея.

– А твоя любимая стратегия «сиди дома и жди новостей» меня не устраивает!

Она уже шептала зло, чтобы не разбудить детей. От этого ее голос стал еще опаснее. Тихие злые женщины вообще самые страшные существа в природе. После налоговой.

– Вера, – сказал я спокойно, – если ты туда поедешь и этот урод скажет что-то еще более мерзкое, я действительно забуду, что на дворе правовое государство.

– То есть ты признаешь, что я на тебя влияю?

– Очень. Раздражающе. Фатально. Постоянно.

Она уставилась на меня секунду.

Потом, зараза, улыбнулась.

– Ну хоть в чем-то ты стабилен.

– Не увиливай.

– А ты не командуй.

– Я не командую. Я берегу тебя.

– Господи, как же иногда хочется тебя стукнуть.

– Очередь. Сначала Денис.

Она хмыкнула, но лицо быстро снова стало серьезным.

– Ладно. Хорошо. Но тогда я хочу быть в курсе всего. Каждой фразы. Каждого взгляда.