Развод. Сахар и яд (СИ)

Текст добавлен: 21 сентября 2026, 10:30

Текст книги "Развод. Сахар и яд (СИ)"

Автор книги: Яра Славцева

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 9. Максим

Когда машина с Верой и детьми скрылась за поворотом, дом опустел мгновенно.

Не физически – людей было достаточно. Охрана. Лидия Павловна. Коля. Телефоны, экраны, отчеты, камеры, двое безопасников из города, которым я платил слишком много за то, чтобы они думали быстро.

Но все равно опустел.

Потому что дом без детского шума и Вериного голоса всегда был просто дорогой архитектурой.

Я стоял у окна кабинета и смотрел на пустую подъездную дорожку.

На губах все еще горел ее поцелуй.

Чертова женщина.

Могла же просто уехать. Нет. Надо было сначала одним касанием сделать из меня нервного подростка с ипотекой и полномочиями.

– Герман… no. Need correct name—Максим, – окликнул Коля с порога. – Ребята готовы.

– Иду.

Я развернулся.

Пора было прекращать быть мужчиной, которого только что поцеловала любимая женщина, и снова становиться тем, кого боялись трогать без причины.

Через полчаса в кабинете уже сидели трое: начальник внутренней безопасности, мой юрист и человек, который занимался деликатными проверками без официальных бумаг. Последнего звали Илья, и он был неприятен ровно настолько, насколько полезен.

– Повторяю, – сказал я, кидая на стол фото с надписью. – Это не запугивание бизнеса. Это личная история. И я хочу знать, кто решил, что может смотреть в окна комнаты моей дочери.

Илья взял снимок двумя пальцами.

– Бумага старая.

– Я вижу.

– Фото тоже старое. Лет шесть-семь.

– Я снова восхищен твоим талантом к очевидному.

– А я – тем, как тебя колбасит, когда дело касается семьи, – невозмутимо ответил он.

Юрист кашлянул, делая вид, что его вообще нет.

Правильная тактика.

Я сел в кресло и сцепил пальцы.

– Поднимайте все. Конфликты за последние пять лет. Личные. Старые сделки. Землю на юго-западе. Романовский проект. Семенова. И отдельно – людей, кто имел доступ к архивным семейным фотографиям.

– Домашний архив? – уточнил безопасник.

– Да.

– Это узкий круг.

– Вот и сузьте его еще.

Илья откинулся на спинку стула.

– А бывшая жена?

Я медленно поднял на него взгляд.

– Что?

– Она могла кому-то рассказать о фото, доме, детских комнатах, привычках…

Я встал так резко, что кресло качнулось.

– Еще раз. Ты. Откроешь. Рот. В эту сторону.

Илья примирительно поднял ладони.

– Спокойно. Я просто отрабатываю все версии.

– Эту не отрабатывай.

– Потому что ты влюбленный идиот?

– Потому что я знаю Веру лучше, чем ты знаешь таблицу умножения.

Илья чуть усмехнулся.

– Ладно. Значит, не она.

– Даже думать не смей.

Я снова сел, но внутри уже поднялся тот самый жар, который последние сутки жил где-то под ребрами постоянно.

Влюбленный идиот.

Очень смешно.

Если бы все было так просто.

Любовь в моем случае давно уже не была романтической слабостью. Это была хроническая травма, способ существования и внутренний пожар, который я годами пытался залить работой, злостью, контролем и другими женщинами, не имевшими к Вере вообще никакого отношения, кроме одного: ни одна из них ею не была.

Илья положил фото на стол.

– Есть еще момент.

– Говори.

– Человек у забора двигался так, будто знал расположение камер. Не идеально, но достаточно. Или наблюдал. Или ему подсказали.

Я почувствовал, как во мне опять становится тихо.

– Внутри кто-то сливает?

– Возможно.

Коля выругался себе под нос.

Я перевел взгляд на него.

– Поднимай весь персонал.

– Уже.

– Никого не увольнять до проверки. Никого не предупреждать.

– Понял.

Телефон на столе завибрировал.

Вера.

На мгновение воздух изменился.

Я взял трубку сразу.

– Да.

– Почему у тебя такой голос, будто ты сейчас кого-то закопаешь? – без приветствия спросила она.

Я невольно прикрыл глаза.

Живая. Резкая. Моя головная боль с ангельским лицом.

– Потому что я работаю.

– А сказать «привет» религия не позволяет?

– Привет.

Пауза.

Потом очень тихо:

– Мы доехали.

Только эти три слова – и мне уже стало легче дышать.

– Как дети?

– Соня требует показать ей курятник и узнать, есть ли тут Wi‑Fi. Миша делает вид, что он главный по безопасности. В общем, все при деле.

Я улыбнулся.

И сразу поймал на себе взгляды мужчин в кабинете.

Плевать.

– Ты как?

– Не спрашивай.

– Спрашиваю.

Она помолчала.

– Не очень. Но держусь. Ты ел?

Я чуть не рассмеялся.

– Серьезно?

– Да. Не все же мне быть объектом допросов.

– Ел.

– Врешь.

– Возможно.

Снова пауза.

Тихая, теплая. Домашняя. Такая, от которой у меня под кожей все становилось слишком живым.

– Максим, – вдруг сказала она совсем другим голосом. – Будь осторожен. Пожалуйста.

Вот теперь я по-настоящему замолчал.

Потому что в ее «пожалуйста» было все то, о чем она пока не говорила прямо.

– Буду, – ответил я.

– Я серьезно.

– Я тоже.

– Хорошо.

Она явно не хотела класть трубку. Я – тоже.

Но в кабинете сидели люди. Работа не ждала. А чувства, как назло, именно ждали. Сидели у горла и требовали быть названными.

– Я позвоню вечером, – сказала она.

– Лучше по видеосвязи. Хочу видеть детей.

– И только детей? – не удержалась она.

Я усмехнулся.

– Нет.

Тишина длиной в удар сердца.

– Самодовольный, – пробормотала Вера.

– Твой любимый тип мужчин.

– Бывший любимый.

– Посмотрим.

Она фыркнула и отключилась.

Я еще секунду смотрел на экран.

Потом поднял голову на присутствующих.

– Продолжаем.

Илья хмыкнул:

– Да ты поплыл, Орлов.

– А ты попал под очень тонкий лед, – спокойно ответил я. – Работай.

Если он и понял, насколько я сейчас близок к тому, чтобы сломать кому-нибудь шею, то, к счастью, решил не проверять это на себе.

–

Глава 10. Вера

Запасной дом Максима оказался не просто домом.

Он оказался проклято уютным.

Ненавижу.

Потому что я была морально готова к мужскому убежищу с кожаными диванами, серыми стенами, алкогольным баром и ощущением, что здесь отдыхают только альфа-хищники и очень дорогие часы.

А вместо этого нас встретил светлый двухэтажный дом у леса, с большой верандой, садом, качелями, деревянной кухней и таким количеством пледов, будто здесь жила не суровая безопасность, а счастливая секта любителей какао.

– Мама, – сообщила Соня через десять минут разведки, – папа тут, кажется, был нормальным человеком.

Я сидела на диване и чуть не подавилась чаем.

– В каком смысле?

– Тут уютно.

– Это не показатель, – возразил Миша. – Может, ему дизайнер делал.

– Эй! – возмутилась я. – Между прочим, я дизайнер.

Сын смерил меня взглядом.

– Ну тогда все понятно. Ты его когда-то испортила.

– Прекрасно. Родила, выкормила, воспитала и в итоге получила в доме двух саркастичных гномов.

– Мы не гномы, – важно сказала Соня. – Я фея, а Миша – зануда.

– Справедливо, – признал брат.

Я засмеялась впервые за сутки так, что аж в груди отпустило.

Дом охраняли двое мужчин – один остался снаружи, второй представился Игорем и с ходу сообщил, что если мне что-то понадобится, я могу обращаться в любое время.

– Мне бы новую нервную систему, – сказала я.

Он не улыбнулся даже уголком губ.

– Если найду, сразу доложу.

Охрана у Максима была вся в него. Сухая, собранная и как будто рожденная без опции «хи-хи».

К вечеру дети обжились удивительно быстро. Соня нашла на веранде плед с лисами и объявила его своим. Миша обнаружил шахматы и теперь ходил с лицом человека, который вот-вот выиграет чемпионат мира, если мать не заставит его есть суп.

А я… я металась внутри себя, как кошка в новой квартире.

С одной стороны – здесь безопасно.

С другой – слишком много воспоминаний.

Даже не об этом доме. О Максиме. О нас. О том, какими мы могли бы быть, если бы в какой-то момент оба не решили, что гордость и молчание – это отличные строительные материалы для семьи.

Спойлер: нет. Отвратительные.

Вечером Максим позвонил по видеосвязи.

Сначала дети устроили ему пятиминутный стендап.

– Папа, тут есть качели!

– Папа, а у тебя что, в каждом доме стратегический запас печенья?

– Папа, мама сегодня ела три раза сладкое, запиши это как компромат!

– Я вас услышал, – сказал он с очень серьезным лицом. – Особенно про сладкое.

– Предатель, – сказала я.

– Фиксирую факты.

– Я рожу новый судебный прецедент: «Женщина против бывшего мужа за избыточную наглость».

Он усмехнулся.

А потом дети унеслись смотреть мультик, и мы остались в экране вдвоем.

Он сидел в кабинете. Уставший. Без галстука. Верхняя пуговица рубашки расстегнута. Волосы тронуты пальцами, как всегда, когда много думает. Глаза темные, внимательные.

– Ты не спала, – сказал он сразу.

– А ты, как я вижу, родился встроенным детектором моего состояния.

– Не увиливай.

– Немного спала.

– Врешь.

– Господи, как ты меня бесишь.

– Это уже привычный маркер нежности.

Я села поудобнее на диване и подтянула под себя ноги.

– Есть новости?

Он замолчал на секунду. Этого мне хватило, чтобы сразу напрячься.

– Максим.

– Проверяем круг.

– Какой круг?

– Тех, кто знал о доме, семье, архиве.

– То есть это кто-то из своих?

– Я не сказал этого.

– Но подумал.

Он потер переносицу.

– Возможно.

Меня пробрал холод.

Всегда мерзко узнавать, что опасность – не абстрактный злодей из кустов, а кто-то, кто мог видеть тебя, знать, улыбаться в лицо.

– Ты мне скажешь, как только узнаешь? – спросила я тихо.

– Да.

– Не соврешь?

– Нет.

– Поклянись.

Он посмотрел на меня долго.

– Клянусь детьми.

У меня сжалось сердце.

Потому что этим не шутят.

Никогда.

– Ладно, – кивнула я. – Тогда я постараюсь не устраивать истерик.

– Скучно будет.

– Не переживай. Я потом наверстаю.

Он чуть улыбнулся.

И снова между нами повисло это странное, почти домашнее молчание. Как раньше. Когда можно было сидеть вдвоем и не говорить каждую секунду, потому что тишина не пугала.

Сейчас пугала.

Потому что за ней всегда стояло что-то большое.

– Вера, – сказал он вдруг.

– М?

– Ты меня сегодня поцеловала.

Я закатила глаза.

– Боже. И что теперь? Выдать грамоту? Повесить табличку?

– Я просто уточняю, это было на почве стресса или мне можно сохранить надежду?

И вот как с ним разговаривать серьезно, скажите мне?

– У тебя и так слишком много всего. Деньги, дома, самолюбие. Еще и надежду ему подавай.

– Значит, можно?

Я молчала.

Он ждал.

И это было хуже всего – не давил, не додавливал, не тянул клещами. Просто ждал. Оставлял мне пространство, в котором я сама тонула в себе.

– Максим…

– Что?

– Если ты сейчас начнешь все заново, а потом опять испугаешься близости сильнее, чем войны на рынке недвижимости, я тебя правда убью.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Справедливо.

– Это не ответ.

– А вот это ответ: я больше не хочу жить так, будто тебя можно заменить.

У меня в глазах защипало.

Черт.

Ненавижу плакать на видеосвязи. Это даже не трагично, это просто неудобно.

Я отвернулась, будто поправляла плед.

– Ладно, – сказала я хрипло. – Разберемся потом.

– Потом – это когда?

– Когда никто не будет лазить по кустам у детских окон!

– То есть шанс есть?

– Максим!

Он засмеялся. Тихо. Низко. Так, что у меня мурашки побежали по рукам.

– Ладно. Не злись.

– Уже поздно.

– Тогда хотя бы скучай.

Я посмотрела прямо в экран.

– Уже.

И отключилась раньше, чем он успел ответить. Потому что иначе я бы точно сказала лишнее.

Например, что скучаю не со вчера.

А все эти три проклятых года.

–

Глава 11. Максим

К утру у меня было две новости.

Обе дрянь.

Первая: фотографию вынесли из архива не случайно. За последние месяцы к семейному хранилищу с бумажными альбомами и старыми коробками лазили дважды. Официально – никто. По камерам – человек в кепке и маске, попавший только в слепой коридор. То есть кто-то знал маршрут и тайминг.

Вторая: Илья нашел связь, которая мне не понравилась с первого слова.

– Твой бывший водитель, – сказал он, кидая папку на стол. – Сергей Никитин. Помнишь такого?

Я помнил.

Тихий. Исполнительный. Работал у меня два года. Ушел сам, вроде бы к больной матери в Тверь. Я тогда даже денег ему дал сверху. На лечение.

– Что с ним?

– Мать умерла за полгода до увольнения.

Я поднял глаза.

– Продолжай.

– После ухода из твоего дома он устроился в фирму, связанную с Романовским.

Я откинулся в кресле.

Вот теперь картинка стала мерзко понятной.

Романовский.

Старый конфликт. Земля у реки. Проект, который я увел у него почти из-под носа. Он тогда не простил. Слишком много потерял. Слишком публично проиграл.

– Думаешь, это он?

Илья пожал плечами.

– Думаю, он как минимум заказчик настроения. Но есть нюанс.

– Какой?

– Романовский не про семейные фото. Он про деньги, удары по репутации, силовое давление. А тут что-то слишком личное.

Я сжал зубы.

– Значит, работает не один.

– Или кто-то использует его ресурсы под свои игры.

И тут у меня нехорошо кольнуло внутри.

Слишком личное.

Слишком прицельно по детям.

Слишком точно по Вере.

Телефон завибрировал.

Вера.

Я ответил мгновенно.

– Да.

– У нас проблема, – сказала она без приветствия.

Я уже встал.

– Что случилось?

– Соня порезала челку.

Я застыл.

Моргнул.

Сел обратно.

Илья напротив медленно прикрыл папкой рот, скрывая усмешку.

– Что? – переспросил я.

– Ты плохо расслышал? Наша дочь решила, что ей мешают волосы и теперь похожа на очень дерзкий одуванчик.

Я провел ладонью по лицу.

– Вера.

– Я, между прочим, в стрессе! У меня ребенок сам себя постриг и требует сказать, что так модно!

На фоне послышался звонкий голос Сони:

– Это итальянская длина!

Я не выдержал и рассмеялся.

Редко. Глухо. До боли живо.

Илья напротив уставился на меня так, будто увидел поющего носорога.

– Дай ее сюда, – сказал я.

Экран качнулся, и в кадре появилось гордое лицо нашей дочери с кривой челкой, словно подстриженной в маршрутке на ухабах.

– Пап, правда красиво?

Я очень хотел сказать правду.

Очень.

Но это был бы путь к детской травме и еще одному Вериному убийственному взгляду.

– Это… смело.

– Значит, красиво! – обрадовалась Соня.

– Нет, – донеслось сбоку от Веры, – это значит, у папы инстинкт самосохранения.

Я фыркнул.

– Дай маму.

Камера снова дернулась. Вера появилась в кадре с таким выражением лица, будто прошла маленькую локальную войну и проиграла ножницам.

– Ты смеешься? – прищурилась она.

– Немного.

– Бессердечный.

– Я бы сказал, ты великолепно справляешься.

– Ты сейчас издеваешься или поддерживаешь?

– Комбинирую.

Она шумно выдохнула.

– Максим, мне кажется, дети решили, что если вокруг взрослый триллер, надо срочно добавить бытовую комедию.

– И у них получилось.

– Конечно, получилось. Это же наши дети. Они талантливы, драматичны и слегка опасны для мебели.

И опять это «наши».

Сколько же в одном слове может быть жизни.

Я глянул на Илью.

– Выйди на пять минут.

Он поднялся без вопросов, прихватив папку. Умный.

Когда дверь закрылась, я сказал тише:

– Как ты сама?

Она сразу перестала играть.

Просто посмотрела на меня.

– Нервничаю.

– Вижу.

– И злюсь.

– На меня?

– На всех. На ситуацию. На того урода. На себя. На то, что я в доме у леса и каждые пять минут проверяю, где дети. На то, что, когда ты не отвечаешь три минуты, я успеваю представить десять вариантов твоего героического идиотизма.

Мне стало очень тепло и очень больно одновременно.

– Я здесь, – сказал я. – Со мной все в порядке.

– Пока да.

– И дальше будет.

– Не обещай того, что не контролируешь.

Вот за это я ее и любил. За то, что с ней невозможно было врать красиво. Она все равно прорежет слова до кости и доберется до сути.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда так: я делаю все, чтобы вернуться к вам целым.

Она кивнула.

– Уже лучше.

– Вера.

– Что?

– Если все закончится… ты дашь нам шанс?

Она не ответила сразу.

Повернула голову куда-то в сторону. Видимо, смотрела на детей. Потом обратно на меня.

– Я не знаю, – сказала честно. – Но я уже не хочу делать вид, что между нами пусто.

У меня внутри все сжалось.

Это было не «да».

Но и не «нет».

А иногда надежда – это не салют. Это просто щель в двери, которую ты считал навсегда заколоченной.

– Мне этого достаточно, – сказал я.

– Пока, – уточнила она.

– Жестокая женщина.

– Зато красивая.

– Это отягчающее обстоятельство.

Она все-таки улыбнулась.

Настояще. Тепло. Почти так, как раньше.

– Работай, Орлов. И найди уже этого любителя семейной психиатрии.

– Найду.

– А я пока спасу остатки Сониной эстетики.

– Удачи. Это серьезнее, чем мои переговоры.

– Не сомневаюсь.

Мы отключились.

Я сидел и еще секунду смотрел на черный экран. Потом нажал кнопку вызова Коле.

– Машину через десять минут.

– Куда? – спросил он.

– К Романовскому.

– Без предупреждения?

– Именно.

Пора было напомнить людям, что если они решили лезть в мою семью, то очень зря перепутали меня с тем, кто умеет прощать.

Глава 12. Максим

К Романовскому я ехал в том настроении, в котором обычно люди или подписывают смертный приговор, или разводятся с особым цинизмом.

То есть спокойно.

По-настоящему опасные вещи всегда делаются без крика. Крик – это для тех, кто еще сомневается. Я не сомневался.

Коля сидел впереди, Илья – рядом со мной и молча перебирал в планшете материалы. Он был из тех людей, которые даже чужую грязь держат в руках так, будто это лабораторный образец. Без брезгливости, но и без удовольствия. Полезный тип. Скользкий. Удобный. Не любил бы я его – не держал бы рядом.

– Еще раз, – сказал я, глядя в окно. – Что у нас на него есть?

– По семье – ничего прямого, – отозвался Илья. – По Никитину – связь есть. По доступу к слепым зонам – возможно. По угрозам – пока косвенно. Но, если честно, я бы начинал не с него.

– А с кого?

– С женщины.

Я повернул голову.

– Обоснуй.

– Балетная туфелька. Семейное фото. Текст. Это не мужская манера запугивания, если мы говорим не о полном психопате. Тут не просто давление. Тут обида. Извращенная, терпеливая, с фантазией и с желанием не просто навредить, а именно залезть под кожу.

Я слушал и чувствовал, как холодеет затылок.

Потому что думал о том же.

Потому что эта дрянь действительно была слишком… личной.

– Думаешь, любовница? – спросил Коля, не оборачиваясь.

– Думаю, кто-то, кто считает, что ему что-то должны, – сказал Илья. – Или кто-то, кто уверен, что именно жена и дети – твоя слабая точка.

– Это и так не секрет, – отрезал я.

– Для тех, кто знает тебя ближе, чем по журналам.

Очень захотелось сказать ему заткнуться, но я не стал.

Потому что он был прав.

Машина свернула к зданию из стекла и темного камня. Бизнес-центр Романовского выглядел как все бизнес-центры людей, которым недостаточно быть просто богатыми: надо еще, чтобы фасад всем сообщал, что хозяин комплекса спит в обнимку с амбициями и презрением к человечеству.

– Приехали, – коротко бросил Коля.

– Илья, ты со мной. Коля, внизу.

– Принял.

Мы поднялись на лифте на двадцатый этаж. У секретарши Романовского было лицо женщины, которая за эту зарплату ежедневно наблюдает мужской цирк и не впечатляется вообще ничем.

– Господин Орлов без записи, – произнесла она в трубку таким тоном, будто докладывала о погоде.

Пауза.

Потом она медленно подняла глаза на меня.

– Вас ждут.

Конечно. Куда он денется.

Романовский стоял у окна, когда мы вошли. Высокий, седой на висках, в дорогом костюме и с лицом человека, который любит коллекционировать проигрыши других.

– Максим, – широко улыбнулся он. – Какая честь.

– Не преувеличивай.

– Слышал, у тебя семейные сложности.

– А я слышал, ты все еще не умеешь проигрывать молча.

Его улыбка не дрогнула. Опытный.

– Присаживайся.

– Постою. Так ближе к сути.

Илья встал у стены, как тень. Романовский глянул на него, но ничего не сказал.

– Тогда к сути, – кивнул он. – Что тебе нужно?

– Хочу понять, зачем ты полез в мою семью.

Романовский моргнул. Совсем чуть-чуть.

Если бы я не знал его много лет, не заметил бы.

– Громкое заявление.

– Я сегодня не за скромностью приехал.

– Максим, ты же не думаешь, что мне нечем заняться, кроме как пугать твоих детей?

– Думаю, у тебя слишком много свободного времени и старых обид.

Он вздохнул и отошел от окна.

– Из-за участка у реки? Серьезно? Мы уже не мальчики.

– Именно. Поэтому у тебя должно было хватить мозгов не переходить границы.

– А если я скажу, что не имею к этому отношения?

– Тогда я проверю, не врешь ли ты мне в лицо.

Романовский усмехнулся.

– Все такой же милый.

– А ты все такой же скользкий.

Он подошел к столу, налил себе воды. Мне не предложил. Умно. Я бы отказался.

– Никитин работал у меня, – сказал он наконец. – И да, я знал, что он раньше был твоим водителем. Но это все.

– Он имел доступ к планировкам моего дома.

– Тогда претензии к твоему кадровику.

– У меня претензии к тебе.

– А у меня к тебе нет, – пожал он плечами. – Ты слишком высоко взлетел, Максим. Я давно не трачу силы на людей, которых невозможно красиво уронить.

– Значит, признал, что хотел бы.

– Хотел бы – не значит делал.

Я смотрел на него и понимал: либо врет виртуозно, либо правда не он.

И то и другое меня бесило.

Илья вдруг подал голос:

– Кто из ваших общих знакомых мог знать семью Орлова достаточно близко?

Романовский глянул на него уже внимательнее.

– А вот это правильный вопрос.

– Отвечай.

Он покрутил стакан в пальцах.

– Несколько лет назад на одном благотворительном ужине была одна дама… очень интересовавшаяся вашей женой, Максим.

Я похолодел.

– Конкретно.

– Высокая блондинка. Работала в фонде при городской администрации. Потом куда-то исчезла. Кажется, ее звали… Лариса? Лидия? Нет. Алиса.

У меня в голове щелкнуло.

Алиса Нечаева.

Бывшая помощница моей матери на одном из проектов. Потом куратор городских программ. Потом… потом ничего. Исчезла из поля зрения. Но слишком хорошо знала Веру. Дом. Дети. Даже беременность Соней застала.

– Почему сразу не сказал?

– А ты сразу не спрашивал.

– Если это она…

Романовский поставил стакан.

– Максим, если это она, то я бы советовал искать не деловой мотив.

– А какой?

Он пожал плечами.

– Женский.

Ненавижу, когда кто-то сводит все к «женскому». Обычно за этим словом мужчины удобно прячут все, чего не понимают.

Но тут…

Тут оно действительно звучало слишком логично.

Я развернулся к двери.