Текст книги "Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы (СИ)"

Автор книги: Яр Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

Глава 9

Пожар на кухне потушили быстрее, чем мои надежды на спокойное управление, но не настолько быстро, чтобы это можно было назвать хорошим знаком.

Сгорела полка, часть сушёных трав, старое полотенце, чья-то рукавица и, по словам Торма, «лучший лук из приличной партии». Последнюю потерю он оплакивал так, словно речь шла не об овощах, а о близких родственниках, с которыми его связывали годы совместной работы и тонкое понимание супов. В остальном всё закончилось удачно: никто не погиб, Кранку не дали «помочь огнём», а Бранн проявил поразительную для орка деликатность, ограничившись тем, что выломал горящую стойку и выбросил её в коридор, вместо того чтобы заодно снести всю кухню как очаг системной опасности.

На следующее утро подземелье пахло мокрой золой, сыростью и трудовой неизбежностью.

Я встал раньше всех – по старой привычке, оставшейся ещё со службы. В армии рассвет принадлежит тем, кто хочет первым успеть либо к работе, либо к неприятностям. В подземелье солнца не было, но правило почему-то действовало и здесь. Воздух на верхнем уровне стоял холодный, гулкий. Где-то в трубах шептала вода, стены медленно отдавали ночную влагу, а факел у лестницы трещал так, словно сам не понимал, горит он или жалуется.

На столе у меня лежали три списка.

Первый назывался: «Что необходимо починить срочно».

Второй: «Что можно починить из того, что уже сломано, не покупая нового».

Третий: «Что мы будем делать, если не сможем починить первые два списка».

Последний был самым полезным.

Война приучает человека к простой истине: лучшее снаряжение бывает редко, хорошее – не всегда, а чаще всего приходится работать тем, что осталось после вчерашнего пожара, чужой ошибки и неудачного ливня. Если научиться выживать на плохих досках, ржавых скобах и верёвке, которой в мирной жизни связывали бы капусту, то потом любое снабжение начинает казаться роскошью.

У нас не было денег.

Зато имелись:

старые балки, ещё не сгнившие до конца;

ржавое железо, годное после очистки;

верёвки разной степени сомнительности;

ящики, доски, петли, цепи и корзина гвоздей, в которой целых гвоздей было меньше, чем философских причин не доверять этому хозяйству;

орк с молотом;

гоблины с руками;

крысы с любопытством;

дракончик с огнём, который в равной мере мог помогать и портить;

а также я – человек, которому уже приходилось строить переправу из телег, чинить укрепления дверями и выдавать солдатам за инженерную мысль то, что на самом деле было хорошо организованной паникой.

Когда все собрались, я развернул план работ на столе в тренировочном зале.

План был не очень красив. На хорошую бумагу денег не нашлось, поэтому я чертил на обороте старой ведомости, где под списком зарплат и недостач теперь проходили линии коридоров, вентиляционных шахт и опорных стен. В каком-то смысле это даже символично: старые долги буквально служили основанием для новых решений.

– Начинаем с трёх вещей, – сказал я. – Вентиляция, проходы и первая рабочая ловушка. Если мы не сможем дышать, ходить и хотя бы контролируемо пугать посетителей, всё остальное бессмысленно.

– А вход? – спросила Мара.

– Вход мы укрепим после осмотра.

– Он выглядит так, будто ему не нравится слово «после», – заметила она.

– Я знаю.

– Тогда почему не сначала?

– Потому что если сейчас мы бросимся на всё сразу, то к вечеру устанем, поругаемся и отремонтируем только половину какой-нибудь не той стены.

Бранн одобрительно кивнул. Орк уважал подход, в котором люди сначала признают слабость своих сил, а уже потом начинают махать инструментом.

– Вентиляция – на мне, Маре и крысах, – продолжил я. – Бранн, ты берёшь людей и укрепляешь главный коридор. Добр, Сив – со мной, будем переделывать маятниковую ловушку. Фиска, нужен учёт материалов.

– Я уже завёл ведомость, – сказал он.

– Конечно завёл.

– В трёх экземплярах.

– Почему в трёх?

– Один для склада. Один для ремонта. Один на случай, если первый промокнет, а второй кто-нибудь случайно сожрёт.

Он говорил это совершенно серьёзно, и никто даже не улыбнулся. Видимо, подобная предосторожность уже опиралась на исторический опыт.

Кранк поднял лапу.

– А я?

Я посмотрел на дракончика.

Он сидел на ящике и, как всегда, старался выглядеть больше, важнее и древнее, чем был на самом деле. Получалось не без успеха: обиженное достоинство вообще очень увеличивает любое существо в глазах окружающих.

– Ты будешь помогать там, где не нужен открытый огонь, – сказал я.

– Это дискриминация по природному признаку.

– Это здравый смысл.

– Но я полезен.

– Не сомневаюсь.

– Я могу переносить мелкие вещи. Следить. Давать советы. Сидеть на важных предметах, чтобы их не украли.

– Последнее у тебя особенно хорошо выходит.

Кранк важно кивнул, приняв это за чистую похвалу.

Начали с вентиляции.

Система проветривания подземелья строилась, вероятно, в ту эпоху, когда люди ещё верили, что здравый расчёт победит привычку экономить на всём важном. Шахты были вырублены грамотно, с отводами, зазорами и каменными решётками, но за годы запустения всё это заросло пылью, паутиной, обрывками тряпья, листьями, грязью и, в одном случае, старым сапогом, застрявшим в узком пролёте так прочно, будто он и был сердцем всей конструкции.

Крысы оказались незаменимы.

Они сновали внутри ходов, обследовали завалы, пищали в нужных местах, а потом выскакивали наружу с видом мастеров, которым снова приходится объяснять очевидное большим и неповоротливым существам. Мара переводила их короткие, возмущённые сигналы с той сухой точностью, какая появляется только у людей, много лет работающих рядом с теми, кто по бумагам считается мелкой живностью, а на деле давно уже образовал свою систему мнений.

– Здесь гнездо, – говорила она, указывая в шахту.

– Чьё?

– Пауков.

– Опасных?

– Обычных.

– Почему тогда крысы недовольны?

– Потому что пауки не платят за аренду.

Я решил не вникать.

Мы вычищали проходы длинными крючьями, выгребали мусор лопатами, поднимали забившиеся решётки и закрепляли те, что ещё держались. В двух местах пришлось подпирать свод досками – некрасиво, зато надёжно. Я велел использовать старые балки от развалившихся коек с жилого уровня. Они были кривые, потёртые, из разных пород дерева и в приличном доме вызвали бы смех, но я слишком часто видел, как именно такие вещи удерживают на месте весь мир, пока у начальства нет денег на что-нибудь достойное.

– Эти балки короткие, – сказал Бранн, заглядывая ко мне между делом.

– Знаю.

– И разные.

– Тем лучше. Подойдут в разные места.

– Не люблю, когда всё разное.

– Это не парадный зал. Нам нужно, чтобы стояло.

Орк покрутил одну из балок в руках, изучая сучки и старые трещины.

– Если обтесать и стянуть скобой, будет держать.

– Вот этим и займись потом в коридоре.

– У меня уже есть люди.

– Отлично. Значит, распорядишься.

Он ушёл почти довольный. Некоторым существам для счастья нужен титул. Другим – золото. Бранну, похоже, достаточно было, чтобы ему дали участок, тяжёлую задачу и право смотреть на неё как на врага.

К полудню воздух на верхнем уровне действительно стал лучше.

Не свежим – до свежести подземелью вообще было далеко, – но хотя бы не таким, каким дышат в старом чулане, где умерли веник, кошка и несколько добрых намерений. Сквозняк пошёл ровнее, дым из кухни перестал застревать у потолка, а факелы у лестницы загорелись спокойнее, без прежнего нервного копчения.

– Уже похоже на место, где можно жить, – сказала Мара.

– Не преувеличивай, – отозвался Торм, проходя мимо с мешком репы. – Пока только на место, где можно не сразу задохнуться.

В устах кухонного работника это звучало почти как комплимент.

Тем временем Бранн занялся проходами.

Главный коридор первого уровня был не просто старым – он был измотанным. Камень на стенах местами разошёлся тонкими трещинами, в полу шатались две плиты, а одна из опорных арок выглядела так, словно последние десять лет держалась исключительно на упрямстве и неприязни ко всяким переменам. Если бы коридоры умели ворчать, этот ворчал бы круглосуточно.

Бранн подошёл к задаче как орк и как ремесленник, что, надо признать, давало интересное сочетание.

Сначала он хотел снести всё подозрительное.

Потом, после моего третьего «нет», ограничился тем, что начал простукивать кладку молотком, прислушиваться, выдирать трухлявые деревянные прокладки, вставлять новые, подтягивать скобы и загонять в щели растворы, смешанные из песка, извести и какого-то серого состава, который он называл «держуном».

– Что это? – спросил я.

– Держит.

– Из чего сделано?

– Из того, что было.

– Очень полезный ответ.

– Рабочий.

Это и правда был рабочий ответ. На войне лучшие смеси часто назывались именно так: по результату, а не по происхождению. Если каша насытила – это была хорошая каша. Если мостик выдержал телегу – хороший мостик. Если серое месиво не даёт арке рухнуть тебе на голову – какая разница, что именно туда подмешали, пока не начался зуд.

Мы использовали всё, что можно было использовать повторно.

Снятые петли шли на крепления. Сломанные копейные древки – на распорки. Старые цепи после очистки – на ограничители для ловушки. Прогнившие двери распиливали на доски, где дерево было ещё живо. Даже разобранный кухонный стеллаж пошёл на подпорки, после того как Торм убедился, что тот всё равно больше хранит копоть, чем посуду.

Фиска вёл учёт с таким выражением, будто присутствовал при медленном, мучительном, но всё же законном чуде.

– Повторное использование, – бормотал он, записывая. – Экономия на закупке. Возврат в оборот. Уменьшение безнадёжности.

– Это статья расходов? – спросил я.

– Пока нет. Но я подумаю.

После обеда мы с Добрoм и Сивом занялись первой ловушкой.

Я выбрал маятник в коридоре не потому, что он был самым важным, а потому, что он уже пытался убить инспектора косвенным образом, а значит, слишком хорошо выражал текущее состояние подземелья. Кроме того, если удастся сделать одну ловушку понятной, безопасной для своих и опасной для чужих, это будет не просто ремонт. Это будет заявлением.

– Сначала разбираем всё, что шевелится без команды, – сказал я.

– Тогда проще разобрать половину подземелья, – заметил Добр.

– Начни с цепи.

Старый механизм пришлось снимать по частям. Цепь очистили, два звена выбросили, одно заменили, ось выровняли на наковальне, груз перевесили. Плиту вынули, перевернули, отскребли грязь, промыли, смазали боковые пазы. Вместо прежней безумной системы, которая то молчала, то срабатывала заранее, я предложил простое решение: уменьшить вес груза, ограничить сектор удара, сделать явный щелчок перед запуском и вывести отдельный фиксатор для отключения.

– Но так герои смогут успеть отскочить, – возразил Сив.

– Не все.

– Всё равно это честнее, чем раньше.

– Именно.

Добр подозрительно посмотрел на меня.

– Подземелье не обязано быть честным.

– Обязано быть предсказуемым для тех, кто им управляет.

Эта мысль им явно не нравилась только потому, что была разумной.

Мы долго спорили о длине цепи, высоте дуги и времени задержки. В конце концов собрали такую конструкцию, которая, с одной стороны, внушала уважение, а с другой – не норовила угробить кладовщика, если тот просто несёт картошку. Это уже было достижением почти государственного масштаба.

Кранк, конечно, не мог пропустить подобное.

Дракончик кружил вокруг, давал советы, дышал на ржавые детали, чтобы «слегка подогреть металл для лучшего характера», и вообще вёл себя как существо, уверенное, что без него ремесло останется навсегда лишённым блеска.

– Вот здесь можно добавить огня, – говорил он.

– Нельзя, – отвечал я.

– Почему?

– Потому что это цепь.

– Цепи тоже любят тепло.

– Не настолько.

– А если украсить груз?

– Зачем?

– Чтобы выглядел внушительнее.

– Он должен убивать, а не нравиться.

– Иногда это одно и то же.

В другой ситуации я бы, возможно, нашёл это даже занятным. Но мы работали уже несколько часов, все устали, а в подземелье постепенно накапливалось то нервное, гудящее напряжение, которое появляется перед важным испытанием.

К вечеру основные работы на первом уровне были почти закончены.

Вентиляция дышала.

Коридор стоял.

Маятник висел ровно, с новой цепью и ограничителем.

Факелы горели ярче, чем утром.

У входа убрали обломки, подперли арку двумя временными стойками и даже расчистили площадку так, что она впервые выглядела не как заброшенный провал в холме, а как место, куда теоретически могли бы прийти люди не только за ошибками.

Я велел всем собраться для пробного запуска.

Это был, если угодно, первый настоящий рабочий момент за всё время моего управления. Не собрание, не перепись бедствий, не спор с инспектором, а именно работа, которая дала видимый результат. Такие минуты опасны – в них очень легко начать верить в успех раньше времени.

Мы встали у восстановленной ловушки.

Бранн скрестил руки на груди. Мара смотрела недоверчиво, но уже без прежней усталой насмешки. Добр и Сив замерли рядом с механизмом, как два родителя у новорождённого, который пока не решил, станет ли гордостью семьи или причиной новой аварии. Крысы сидели на камне, вытянув морды. Йорген стоял в тени и по привычке выглядел так, будто уже заранее приготовился впечатлить случайного героя посмертной серьёзностью.

– Запускаем, – сказал я.

Сив нажал фиксатор.

Плита слегка щёлкнула.

Добр положил на неё мешок с песком.

На миг ничего не произошло.

Потом раздался отчётливый звук – короткое предупреждение, не слишком громкое, но внятное. Маятник рванулся с дуги, прошёл по коридору красиво, тяжело и точно в том секторе, который был рассчитан. Ударил по пустому пространству, не задел стену, вернулся и остановился.

В коридоре повисла тишина.

– Работает, – сказал Бранн.

Он произнёс это почти с благоговением, как если бы признал достойного противника.

– Работает, – повторил Добр уже с восторгом.

– И никого не убило, – добавила Мара.

– Пока, – машинально уточнил Сив.

– Отлично, – сказал я. – Значит, у нас есть первая исправная ловушка.

Это был тот редкий момент, когда даже самые недоверчивые начинают чувствовать что-то вроде осторожной гордости. Я видел это по лицам, по осанке, даже по тому, как гоблины переглядывались. Подземелье впервые за много лет подчинилось не случаю, а человеческой воле. Пусть в одном коридоре. Пусть на одной цепи. Но всё же подчинилось.

И именно тогда Кранк решил помочь.

– Раз уж всё получилось, – объявил он, – теперь нужен торжественный вид.

Прежде чем кто-либо успел спросить, что именно он имеет в виду, дракончик вдохнул, надулся и выпустил из пасти радостную струйку пламени.

По счастью, не в ловушку.

По несчастью – в мой план ремонта.

Лист, на котором были отмечены участки работ, расход материалов, резервные решения и пометки Фиски, вспыхнул с такой готовностью, будто всю жизнь ждал художественного завершения. Я успел схватить его за угол, но это помогло лишь частично: огонь жадно побежал по бумаге, чернила скривились, половина линий исчезла, а вторая превратилась в чернеющие острова посреди пепла.

– Я украсил, – гордо сказал Кранк.

– Ты его сжёг, – ответил я.

– Не полностью.

– Поразительная точность.

Фиска издал звук, который у любого другого существа означал бы приступ, а у бухгалтера – высшую степень нравственного страдания.

– Там были расчёты, – прошептал он.

– Я помню, – сказал я.

– Там был расход крепежа.

– Я знаю.

– Там была новая таблица распределения материалов!

– Фиска.

– И поля! Я разлиновал поля!

– У тебя есть копия?

Гоблин замер.

Медленно моргнул.

Потом так же медленно полез под книгу, вынул второй сложенный лист и прижал его к груди.

– Конечно есть, – произнёс он почти с обидой. – Я же не сумасшедший.

Я прикрыл глаза.

– Прекрасно.

– А третья копия у меня в комнате.

– Я начинаю думать, что именно ты удерживаешь это хозяйство от окончательного падения.

– Это было бы слишком дорого, – сказал Фиска и спрятал запасной план подальше от Кранка.

Дракончик, не вполне понимая масштаб совершённого, всё ещё сидел рядом с обгоревшими краями бумаги и выглядел довольным.

– Теперь выглядит драматичнее, – заметил он.

– Ещё раз так поможешь, и я назначу тебя ответственным за перенос воды, – предупредил я.

Он помрачнел.

– Это унизительная угроза.

Несмотря ни на что, настроение у всех оставалось странно приподнятым. Слишком много времени в этом месте всё только ломалось. Когда хоть что-то начинает работать, даже пожар, если он случился вчера, кажется уже не концом света, а просто частью службы.

Мы вышли к главному входу, чтобы проверить тягу воздуха и посмотреть, как изменилась площадка после расчистки.

На мгновение всё действительно выглядело почти обнадёживающе.

Сквозняк шёл ровнее. У входа не валялись груды старого мусора. Факелы у арки горели устойчиво. Даже вывеска, хоть и повреждённая, перестала казаться надгробием для собственного названия. Подземелье впервые за много лет не просто существовало. Оно начинало работать.

Именно в этот миг сверху раздался треск.

Тот особый, сухой, очень ясный треск, который никогда не сулит ничего хорошего и который любой, кто служил в осадах, учится узнавать раньше собственного имени.

Я поднял голову.

Камень над аркой дрогнул.

Одна из временных стоек, поставленных утром, накренилась чуть в сторону с тем почти вежливым движением, какое делает человек перед тем, как потерять сознание. Потом вверху что-то осыпалось – сначала песок, затем мелкая крошка, а потом вся левая часть облицовки входа вдруг вздохнула, подумала и поехала вниз.

– Назад! – рявкнул я.

Все отскочили.

Бранн схватил Мара за плечо и дёрнул в сторону. Фиска пригнулся, прижимая к себе книги с той героической самоотверженностью, на которую бухгалтеры способны только ради документов. Кранк с писком подпрыгнул и взлетел ровно настолько, чтобы врезаться в собственную панику. Йорген, будучи скелетом, отступил удивительно быстро для существа без мышц.

Арка обвалилась с таким грохотом, будто всё подземелье решило разом выразить своё мнение о реформах.

Камни, пыль, обломки старых досок и куски облицовки рухнули вниз, перекрывая вход почти до половины. Облако известковой пыли ударило в лицо, заполнило двор, полезло в рот, в глаза, в уши и даже, кажется, в мысли. На несколько секунд стало невозможно ни видеть, ни говорить, только кашлять и слушать, как оседает то, что ещё минуту назад называлось главным входом.

Когда пыль начала расходиться, перед нами открылась новая картина нашего хозяйства.

Подземелье работало.

Но попасть в него снаружи теперь стало заметно труднее.

Глава 10

После обвала главного входа я спал удивительно хорошо.

Не потому, что всё шло удачно. Скорее наоборот: когда бедствие достигает определённого уровня, разум перестаёт пытаться обогнать его мыслями и просто отключается из чувства самосохранения. На войне я видел такое не раз. После длинного отступления, после ночного штурма, после переправы под дождём человек садится у колеса телеги, прислоняется к мешку с зерном и засыпает так крепко, будто мир снаружи – чья-то чужая обязанность.

Утром мир, разумеется, никуда не делся.

Главный вход всё ещё был наполовину завален. В пыли виднелись следы вчерашней спешки, обломки камня, перекошенная подпорка и Бранн, который с самого рассвета стоял перед осыпавшейся аркой с выражением человека, чьего давнего врага наконец-то удалось уличить в плохом поведении.

– Я говорил, – произнёс он, когда увидел меня.

– Что именно?

– Что ей не нравится слово «после».

Это была, к сожалению, справедливая реплика.

Мы уже успели расчистить узкий проход для работников, поставить временное ограждение и натянуть верёвку с табличкой «Осторожно. Ремонт и возможное дальнейшее разочарование». Формулировка принадлежала Добрy. Я не одобрил её официально, но и снимать не стал: она хотя бы не обещала посетителям того, чего у нас не было.

Хуже всего оказалось то, что обвал очень ясно показал предел наших возможностей. Да, мы могли подпереть арку, расчистить мусор, пустить воздух по шахтам и заставить одну ловушку работать как следует. Но при этом любое старое решение подземелья всё ещё могло в любую минуту обрушиться на голову – в буквальном смысле. А чтобы пережить повторную проверку, мало было просто латать трещины. Нужна была система. Наблюдение. Предупреждение. Время на реакцию.

И вот именно тогда выяснилось, что самые полезные сотрудники этого хозяйства – крысы.

Я давно заметил, что они ведут себя не как обычная мелкая живность. Слишком организованно. Слишком быстро. Слишком вовремя. Если в коридоре появлялся новый запах, крысы узнавали о нём раньше кухни. Если на складе кто-то открывал ящик, через десять минут хотя бы одна серая морда уже сидела поблизости и делала выводы. Если в дальней стене начинала осыпаться штукатурка, крысы исчезали оттуда за час до того, как это замечал любой работник с глазами и обязанностями.

Но по-настоящему я понял это только на третий день после обвала.

Мы с Марой и Фиской осматривали узкий боковой лаз, которым теперь временно пользовались вместо главного входа. Ход был старый, низкий, пах сыростью, корнями и той старой каменной пылью, которая въедается в одежду так прочно, будто тоже хочет числиться в штате. Нужно было решить, можно ли расширить его для будущих посетителей или хотя бы использовать как запасной путь. Я стоял на корточках у стены и слушал, как вода где-то внутри кладки медленно ищет себе дорогу, когда одна из крыс – номер четыре, если верить Фиске, хотя лично я давно подозревал, что все они куда лучше знают имена друг друга, чем мы их номера, – выскочила из щели, пискнула, замерла и стукнула передней лапой по камню.

Из глубины стены ей тут же ответили.

Не просто писком. Я бы не обратил внимания, если бы дело было только в обычных крысинных звуках. Но это было похоже на короткий импульс – не громче обычного шороха, но с каким-то странным, почти звенящим оттенком, как если бы кто-то очень тихо ударил ногтем по стеклу. Номер четыре вздрогнула, коротко пискнула снова, и через несколько секунд с другого конца коридора, метрах в двадцати от нас, высунулась ещё одна крыса.

Она посмотрела прямо на первую.

Потом развернулась и исчезла.

– Что это было? – спросил я.

Мара пожала плечами.

– Они так иногда делают.

– Что значит «так»?

– Передают.

– Что именно?

– Ну… простые вещи.

Она сказала это с таким спокойствием, будто речь шла о том, что вода мокрая, а орки не любят бесполезных разговоров.

Я выпрямился.

– Простые вещи – это какие?

– Опасность. Еду. Чужих. Путь свободен. Путь не свободен. Иногда ещё «не лезь туда, там идиоты».

Фиска, листавший записи даже в таком проходе, поднял голову.

– Последний сигнал у них особенно отработан.

Я посмотрел сначала на него, потом на Мару.

– И вы говорите об этом так, будто это обычное дело.

– Для них – да, – ответила она. – У крыс свои тропы, свои знаки, свои привычки. Иногда с магией. Небольшой. Почти бытовой.

– Магией?

– Очень слабой, – уточнил Фиска. – Инстинктивной. Родовой. Что-то вроде естественной передачи ощущений на короткое расстояние.

– Почему мне никто раньше не сказал, что наши крысы умеют обмениваться магическими сигналами?

– Вы были заняты подземельем, долгами, инспекцией, пожаром и обвалом, – заметил Фиска. – Мне казалось, на этом фоне новость о частично организованной крысиной сети не выглядит первоочередной.

Я открыл рот, потом закрыл.

Справедливо, но всё равно возмутительно.

– Покажите ещё, – сказал я.

Мара присела на корточки и щёлкнула языком. Из тени тут же появилась крыса номер семь – маленькая, шустрая, с надорванным ухом и выражением хитрой обиды на морде. Мара что-то тихо свистнула. Семёрка уставилась на неё, потом убежала в сторону склада. Через несколько ударов сердца оттуда донёсся тот же странный тонкий звук. Почти сразу в дальнем коридоре, где работал Бранн, кто-то громко рявкнул:

– Кто опять трогал мои скобы?!

И вслед за этим оттуда выскочила ещё одна крыса, промчалась мимо нас и исчезла в соседней трещине.

– Что ты ей сказала? – спросил я.

– Чтобы передала: «Бранн злой».

– И это сработало?

Мара кивнула.

– Они любят понятные сообщения.

Фиска кашлянул.

– Технически это не полноценная речь. Скорее набор меток. Направление, срочность, простое значение.

– Этого достаточно, – сказал я.

Военный опыт иногда приходит не как память о битве, а как мгновенное узнавание полезного инструмента. У тебя может не быть хорошей кавалерии, дорогих сигнальных флагов или быстрого гонца. Но если есть способ раньше узнать, что по дороге движется чужой отряд, – значит, у тебя уже половина преимущества.

Я медленно оглядел стены подземелья, щели, трещины, узкие лазейки, все те пути, где крысы ходили так же свободно, как мы – по коридорам.

– Мы можем использовать их для наблюдения? – спросил я.

Мара сразу поняла, к чему я клоню.

– За дорогой?

– За дорогой. За деревней. За поворотом у ручья. За трактом. За всем, откуда к нам может прийти либо беда, либо деньги.

Фиска задумался.

– Если грамотно поощрять и не ставить слишком сложных задач, да.

– Поощрять чем?

– Сыром, вяленым мясом, правом безнаказанно сидеть в тёплых трубах и, вероятно, признанием заслуг.

– Последнее обязательно? – спросил я.

– Для разумных сотрудников – да.

Я несколько секунд молчал.

Потом сказал:

– Хорошо. С сегодняшнего дня создаём наблюдательную сеть.

Так в подземелье появилась разведка.

Не в официальном смысле, не с печатью и не с красивой формой, а в самом полезном: мы расставили крыс по точкам вокруг холма, вдоль дороги, возле старого моста, у окраины деревни и у перекрёстка, где путники обычно решают, сворачивать ли к лесу или ехать дальше к городу. Мара и я разработали простую систему сигналов. Фиска настоял на том, чтобы всё было записано.

В его книге появилась новая страница:

КРАТКИЕ СИГНАЛЫ НАБЛЮДЕНИЯ

чужие идут;

чужие едут;

много чужих;

герои;

торговцы;

опасность;

дым;

еда;

собака;

инспекция;

не подходить;

срочно.

– Откуда крысы знают, что такое инспекция? – спросил я.

– По походке, – невозмутимо ответил Фиска.

Я не стал спорить. После господина Мельха я и сам начал подозревать, что чиновники издают особую разновидность шума ещё до того, как открывают рот.

В следующие дни новая система начала работать лучше, чем многие старые.

Крысы уходили на рассвете и возвращались к сроку, принося не вещи, а сведения. Пахнущие дорогой, пылью, корой, чьими-то запасами и чужими собаками, они выскакивали из щелей, пищали, стучали лапами, посылали друг другу тонкие магические сигналы, а Мара переводила их с той деловитостью, с какой хороший сержант принимает донесения от постов.

– Двое на телеге, – говорила она. – Не к нам. Дрова.

Или:

– У деревни спор. Пекарь опять ругается с охотником.

Или:

– По дороге шли трое с копьями. Охрана купца. Мимо.

Иногда сведения были менее полезными.

– Чёрная собака у мельницы. Злая.

– Это нам зачем?

– Чтобы крысы туда не ходили, – говорила Мара, и в таком ответе было больше здравого смысла, чем в половине героических планов, которые мне доводилось слышать.

Мне нравилось наблюдать, как подземелье начинает обрастать глазами.

Не настоящими глазами, конечно. Но знанием. А знание в плохом хозяйстве – редкость, почти роскошь. До этого мы жили как слепой гарнизон в развалинах: чинили то, что уже рухнуло, тушили то, что уже загорелось, спорили с теми, кто уже пришёл. Теперь у нас появился шанс узнавать заранее.

Я даже начал думать о часовых графиках для крыс.

Этого, разумеется, хватило, чтобы Фиска сделал следующий шаг.

Однажды вечером он пришёл ко мне с папкой.

Папка была толстой. Уже одно это предвещало неприятности, потому что у Фиски не существовало тонких папок для хороших новостей.

– Я считаю, – сказал он, устраиваясь за столом, – что нам следует оформить крыс официально.

Я медленно отложил ложку. После пожара на кухне и обвала входа ужины стали проходить в настороженной готовности к новым бедствиям, так что я научился распознавать их по интонации.

– Что значит «официально»?

– Как сотрудников.

– Они и так сотрудники.

– Фактически – да. Но не документально.

– Фиска.

– Это важно.

– Для кого?

– Для учёта, начислений, распределения пайков, ответственности, внутреннего порядка и, возможно, будущего лицензирования.

Я смотрел на него молча.

Он открыл папку.

– Если разумные существа выполняют трудовые функции на постоянной основе, получают вознаграждение и действуют в интересах объекта, их правовой статус должен быть определён.

– Ты хочешь поставить крыс на жалованье?

– В известном смысле они уже получают натуральное довольствие.

– Я не об этом.

– Я тоже не только об этом. Если придёт повторная проверка и инспектор выяснит, что мы используем незарегистрированную сеть разумных осведомителей, он задаст вопросы.

– Я и без того живу среди вопросов.

– Тогда стоит хотя бы на некоторые иметь заранее подготовленные бумаги.

В этом была своя ужасная логика.

– И что нужно, чтобы оформить крысу как сотрудника? – спросил я, уже зная, что пожалею об ответе.

Фиска просиял так, как только бухгалтер может просиять перед лицом нового порядка.

– Немногое. Установить имя или рабочее обозначение. Закрепить функцию. Собрать отпечатки лап. Подтвердить происхождение. Подготовить служебный лист. В идеале – выдать паспорта.

– Паспорта?

– Малого формата.

– Крысам?

– Разумеется. Не большие же.

Я прикрыл глаза.

– Фиска, скажи мне честно: ты сейчас издеваешься?

– Никогда, когда речь идёт о документах.

Это, пожалуй, и было самой тревожной частью.

На следующий день в подземелье состоялось первое в моей жизни мероприятие по регистрации крысиного персонала.

Я пережил осады. Допросы. Отступление через болото в ноябре. Разговор с вдовой капитана, которому я не успел прислать подмогу. Но ничто из этого не подготовило меня к тому, что я увижу Мару, склонённую над столом, где сидит крыса номер четыре, а Фиска деловито прикладывает её лапу к подушечке с чернилами.

– Держите ровно, – говорил он. – Смазанный след недопустим.

– Она щекочется, – отвечала Мара.

Крыса смотрела на них обоих с высокомерным терпением существа, которое до конца не понимает, зачем большие опять устроили что-то бумажное, но ради сыра готово потерпеть.

На другом конце стола Добр вырезал из плотной бумаги маленькие карточки.

– Имя? – спросил Фиска.

– Четвёрка, – сказал я.

– Это не имя, а порядковое обозначение.

– А чем плохо?

– Недостаточно уважительно.

Мара посмотрела на крысу.

– А как тебя зовут по-настоящему?

Крыса пискнула, стукнула хвостом и, кажется, высказала целый набор смыслов, среди которых я уловил только общую интонацию презрения к ограниченности человеческой речи.

Мара задумалась.

– Похоже на… Нора.

– Это точно? – спросил я.

– Насколько вообще можно быть точной с крысой.