Текст книги "Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы (СИ)"

Автор книги: Яр Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Глава 35

Восстановление шло медленно, и, пожалуй, именно тогда между нами всеми окончательно произошло что-то, чему я до сих пор не могу подобрать удобного, безопасного названия. Мы и раньше были связаны общей бедой, работой, вынужденными союзами и постоянной борьбой за то, чтобы подземелье не сожрало само себя изнутри. Но после обвала, после Короля Пепла, после Йоргена всё это стало другим. Бранн теперь ворчал не просто как недовольный дварф, а как человек, которому слишком страшно ещё раз не успеть за тем, кого он считает своим, и потому он ярится на каждую кривую скобу, как на личное оскорбление судьбы. Я однажды застал его у восстановленного воротного узла, когда он вбивал новую металлическую пластину в косяк с таким видом, будто от этого зависит не дверь, а его собственная возможность спать.

– Ты собираешься прибить сюда весь арсенал? – спросил я.

Он не обернулся.

– Нет. Только всё, что не успел прибить в прошлый раз.

– Бранн...

Он резко повернул голову.

– Не начинай.

– Я вообще ещё ничего не сказал.

– Вот именно. Я уже знаю этот тон.

Я помолчал, потом подошёл ближе.

– Ты спас нас у ворот.

Он фыркнул.

– А Йоргена – нет.

Эти слова прозвучали так глухо, что я почувствовал, как внутри что-то сжалось.

– Ты вернулся за ним.

– И что? – зло бросил Бранн. – Много пользы. Вернулся, посмотрел, как он идёт умирать правильно и с этим своим спокойным лицом, которого у него, между прочим, вообще не должно было быть! Прекрасное утешение.

Я опёрся плечом о стену и некоторое время молчал.

– Он знал, что ты вернёшься, – сказал я наконец.

Бранн сжал рукоять молота.

– Да знаю я! Вот что бесит больше всего.

Он ударил по пластине так, что искры брызнули в сторону.

– Он же специально посмотрел на меня так... будто всё уже решил, а мне остаётся только быть свидетелем. Ненавижу это.

– Я тоже, – признался я тихо.

На этот раз Бранн ничего не ответил. Только ещё раз ударил по металлу, уже точнее, спокойнее, и мне показалось, что в этом звоне есть всё, чего мы оба не умеем говорить.

Лира работала не меньше, но по-другому. Её усталость была тише и потому опаснее. Она почти не жаловалась, но становилась всё резче, если кто-то мешал, и временами я ловил в её взгляде ту особую пустоту, которая бывает у людей, однажды слишком близко заглянувших в собственные пределы. Я пришёл к ней в лабораторию, когда она сортировала уцелевшие ампулы, и остановился в дверях, увидев, как у неё дрожат пальцы.

– Ты когда в последний раз спала? – спросил я.

Не поднимая головы, она ответила:

– Если скажу правду, ты начнёшь вести себя как заботливый начальник, а это всегда подозрительно.

– Лира.

Она всё-таки взглянула на меня и устало усмехнулась.

– Хорошо. Немного. Не достаточно. Но не из-за тебя. Из-за того, что мне всё ещё снится, как руны трещат под рукой, а я думаю, успею ли удержать их ещё на полминуты.

Я подошёл ближе.

– Ты удержала.

– Да, – сказала она. – И именно это хуже всего.

Я нахмурился.

– Что?

Она поставила ампулу на стол слишком осторожно, как будто та была не стеклянной, а состояла из её собственных нервов.

– Понимаешь, когда расчёт не сходится, это страшно. Но понятно. А когда он сходится на грани и ты видишь, что твоя смесь, которую в мирное время стоило бы немедленно закопать и забыть, действительно держит древнюю магическую конструкцию, пока рядом рушится подземелье... после этого уже труднее притворяться, что ты просто занимаешься наукой.

Я не сразу нашёл, что ответить.

– И что ты теперь занимаешься?

Лира посмотрела на меня долго, устало и прямо.

– Ответственностью. К сожалению.

– Сочувствую, – сказал я.

Она вдруг тихо рассмеялась.

– Ты всем сочувствуешь именно так, будто оформляешь дополнительную нагрузку.

– Это мой управленческий стиль.

– Ужасный стиль.

– Но эффективный.

– Вот что в тебе особенно раздражает.

С Марой всё было ещё сложнее, потому что Мара, в отличие от остальных, слишком хорошо умела прятать усталость за привычной резкостью. Она всё чаще задерживалась в штабе, хотя могла бы давно уйти спать или в обход, и я делал вид, будто не замечаю, как сама уже неосознанно выбирает стул поближе к моему столу, а не к двери. Однажды ночью, когда мы вдвоём проверяли обновлённые схемы постов, она вдруг спросила:

– Ты вообще собираешься когда-нибудь признать, что почти сдох внизу?

Я поднял голову от карты.

– Очень ласковое начало разговора.

– Отвечай.

– Собираюсь. Когда закончится поток отчётов.

Она скривилась.

– Ты невозможен.

– Мне так уже говорили.

– Я серьёзно, Герхард.

Я отложил перо.

– Я тоже. Да, я почти там остался. Да, мне было страшно. Да, если бы не Йорген...

Имя повисло между нами тяжело и открыто. Впервые за долгое время никто из нас не отвернулся от него.

Мара медленно выдохнула.

– Я до сих пор злюсь, что ты пошёл вниз.

– А я до сих пор злюсь, что ты не послушалась бы, даже если бы я приказал остаться наверху.

– Конечно, не послушалась бы.

– Вот и видишь. Мы оба ужасны.

Она невесело усмехнулась.

– Это, наверное, и держит эту дыру в камне.

– Очень обнадёживающая философия.

– Зато честная.

Потом она вдруг стала серьёзной.

– Я тогда правда думала, что не вытащу тебя.

Я ничего не сказал сразу, потому что в голосе у неё было нечто такое, к чему я всё ещё не умел прикасаться без внутренней неловкости.

– Но вытащила, – сказал я наконец.

– Да, – тихо ответила она. – И лучше бы тебе не заставлять меня делать это слишком часто.

Фиска, как и положено, переживал всё через порядок. Он завёл новую полку с надписью «послеапокалиптические долги», начал вводить отдельные ведомости на восстановление, ругался на каждую потерянную бочку так, будто речь шла о прямом покушении на цивилизацию, и, видимо, именно в этом находил свой способ удерживаться в равновесии. Когда я однажды спросил, как он вообще себя чувствует, он даже не поднял глаз от реестра.

– Зависит от того, как именно ты хочешь это учитывать, – ответил он.

– Как человек.

– Отвратительно. Как бухгалтер – бодро.

– Очень тревожное разделение.

– А у нас теперь всё тревожное.

Я сел напротив него.

– Ты понимаешь, что без тебя мы бы не только не выжили, но ещё и официально были бы виноваты?

Он поморщился.

– Не говори такие вещи с утра.

– Почему?

– Потому что тогда мне придётся либо смущаться, либо просить надбавку. А ты не любишь ни того, ни другого.

– Справедливо.

Он перелистнул страницу и всё-таки добавил тише:

– Без тебя тоже, если уж на то пошло.

Я посмотрел на него внимательно.

– Ты сейчас проявил человеческое чувство?

– Нет, – сухо сказал Фиска. – Это была временная описка.

Кранк, конечно, оставался Кранком. Он с огромной настойчивостью требовал официально признать его вклад в оборону отдельной строкой, желательно золотыми чернилами и с формулировкой, отражающей масштаб драконьего величия. Но даже с ним всё стало иначе. После того пламени в складском секторе я уже не мог относиться к нему только как к самодовольной проблеме с крыльями. В нём по-прежнему было слишком много мелкой жадности, спеси и искренней убеждённости, что цивилизация держится исключительно на правильном отношении к золоту, но я видел и другое: он остался, когда мог бы панически рвануть в любой безопасный угол, и в решающий миг сделал больше, чем многие очень серьёзные люди в куда более внушительном размере.

Однажды он сам пришёл ко мне в кабинет, вспрыгнул на стол и важно заявил:

– Я требую внести в официальный отчёт точную формулировку: «драконье вмешательство стратегического масштаба».

– Нет, – ответил я, не поднимая головы от бумаг.

– Почему?

– Потому что это звучит как начало очень плохого судебного иска.

– А «огненное воздействие повышенной героичности»?

Я поднял на него взгляд.

– Кранк.

– Что? Я спас склад!

– И обрушил соседний тоннель.

Он возмущённо расправил крылья.

– Это была побочная архитектурная реакция!

– Именно поэтому в официальном отчёте ты значишься как «совладелец, оказавший критически полезное содействие».

Он прищурился.

– Это обидно мало.

– Это юридически безопасно.

– Ненавижу твою любовь к безопасности.

– Это взаимно.

О Йоргене мы всё ещё почти не говорили, но он присутствовал в подземелье иначе, чем любой из отсутствующих когда-либо прежде. Иногда это было в маршруте, который никто больше так точно не выбирал. Иногда – в молчании у нижних постов, где люди по-прежнему снижали голос сами собой. Иногда – во мне, когда я ловил себя на том, что почти поворачиваю голову, собираясь спросить его мнение о перестановке караула, и только через секунду вспоминаю, что больше спрашивать не у кого. От этого воспоминания внутри каждый раз оставался тупой след, как от удара, который вроде бы уже давно пришёлся, а тело всё ещё не хочет верить, что боль – это и есть новая норма.

И вот однажды поздним вечером, когда кабинет был уже более или менее восстановлен, а я сидел за столом и пытался привести в порядок сразу три отчёта, две жалобы и один особенно мерзкий проект нового журнала по учёту нестандартных обязательств, я открыл дверь и увидел на верхней полке слева человеческий череп. Некоторое время я просто стоял, глядя на него так, будто одной силой начальственного раздражения могу заставить мир признать: нет, это уже перебор даже для нас. Череп был обычный и в то же время слишком узнаваемый, потому что тонкие рунические линии у виска не оставляли места для сомнений. Я подошёл ближе, ощущая внутри не страх даже, а какое-то почти обидное, болезненное сжатие, и тихо сказал:

– Нет. Даже не начинай.

Сзади раздались шаги Мары. Она вошла, увидела, куда я смотрю, и остановилась.

– Почему у тебя на полке череп? – спросила она автоматически, а потом сама же осеклась. – Подожди... это...

Я кивнул, не в силах сразу говорить.

Мара подошла ближе, долго смотрела на руны, а потом выдохнула так, будто в ней самой что-то сорвалось.

– Вот ведь упрямая костлявая дрянь, – пробормотала она.

Я коснулся кости пальцами. Холодной, реальной.

– Да, – ответил я. – Похоже, он всё-таки нашёл способ не оставить меня в покое.

– И тебя это, конечно, ужасно раздражает.

Я посмотрел на неё.

– Конечно.

Она скрестила руки на груди и очень внимательно на меня уставилась.

– Врёшь.

Я хотел ответить чем-то привычно сухим, но не смог.

– Да, – сказал я после паузы. – Вру.

Мы не стали убирать череп. Ни в тот вечер, ни на следующий, ни позже. Он просто остался на полке, между журналом артефактов и коробкой с печатями, как будто всегда был частью кабинета, как будто сам кабинет наконец признал, что в подземелье некоторые вещи важнее нормальности. Иногда Мара заходила и машинально бросала на полку быстрый взгляд. Однажды Бранн, увидев его, застыл в дверях так резко, что я сразу понял: сейчас будет либо тишина, либо что-то очень тяжёлое.

– Это... он? – спросил он, и в голосе его не было ни злости, ни грубости, только какая-то почти опасная пустота.

– Да.

Бранн подошёл ближе, долго стоял молча, потом вдруг хрипло сказал:

– Ну и дрянной же у тебя вкус на возвращения.

Я усмехнулся уголком рта.

– Это мой кабинет. Он приходит сюда, потому что знает: здесь хуже всего с покоем.

Бранн глянул на меня искоса.

– А ты доволен.

– Нет.

– Врёшь хуже, чем обычно.

Он ещё секунду смотрел на череп, потом тихо, почти грубо, как будто боялся сказать мягче, добавил:

– Рад, что он... ну... хоть как-то.

Я кивнул.

– Я тоже.

После этого Бранн резко отвернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Но мне почему-то стало легче именно из-за этой неловкой дварфийской полуфразы, в которой было больше настоящего чувства, чем во многих правильных речах.

Прошли недели. Подземелье медленно училось быть собой заново, а я всё чаще ловил себя на том, что привык к черепу на полке почти так же, как когда-то привык к самому Йоргену в коридорах. Иногда мне казалось, будто он смотрит. Иногда – что я уже схожу с ума от недосыпа и отчётности. Иногда я почти говорил вслух какую-нибудь язвительную реплику просто потому, что хорошо представлял, какой сухой ответ услышал бы в прежние времена. Но ничего не происходило.

До той ночи.

Я снова засиделся допоздна. Бумаги лежали передо мной целыми стопками, лампа горела тускло, за верхней шахтой стояла тёмная, глухая ночь, и подземелье, что особенно настораживало, молчало почти мирно. Я разбирал журнал древних аномалий, пытался внести туда последние данные без желания разорвать книгу пополам и в какой-то момент понял, что уже минуту смотрю в одну и ту же строку, совершенно не понимая, что там написано. Я потянулся убавить свет, и именно тогда услышал сухой щелчок.

Замер.

Очень медленно повернул голову.

В одной глазнице черепа тлел тусклый красный огонёк.

На миг у меня внутри всё оборвалось и тут же болезненно, почти дико сжалось обратно. Меня накрыло сразу всем: шоком, облегчением, злостью, неверием и каким-то таким неуместным счастьем, что я едва не рассмеялся прямо на месте. Мир, который столько раз уже пытался нас добить, снова оказался достаточно безумен, чтобы вернуть мне голос того, кого я уже учился терять окончательно.

Я только и смог устало сказать:

– Конечно. Почему бы и нет.

Череп чуть повернулся. И голос, хриплый, недовольный, до боли знакомый, прозвучал так просто, будто мы вовсе не пережили обвал, древнюю печать и смерть:

– Начальник, у нас снизу снова стучат.

Я уставился на него.

Потом медленно откинулся на спинку кресла и закрыл лицо ладонью.

– Йорген, – сказал я глухо, чувствуя, как внутри одновременно поднимаются смех и почти настоящая дрожь, – если это твоя идея красивого возвращения, я официально считаю её отвратительной.

Из коридора немедленно донёсся голос Мары:

– С кем ты там разговариваешь?

Я ещё не успел ответить, как она уже распахнула дверь, заглянула внутрь, увидела огонёк в глазнице и застыла на месте.

– О нет, – очень медленно произнесла она. – Только не говори, что это теперь будет регулярно.

Череп повернулся чуть в её сторону и совершенно сухо сказал:

– Если снизу продолжат вести себя без уважения к режиму тишины, возможно, да.

Мара несколько секунд молчала, потом резко выдохнула:

– Вот теперь я точно слишком устала.

На шум почти сразу явился Фиска, за ним – Бранн, а следом, разумеется, и Кранк, потому что ничто так не притягивает это существо, как возможность оказаться в центре чужого потрясения.

– Почему все стоят у кабинета? – начал Кранк, протискиваясь вперёд. Потом увидел полку. Потом огонёк. Потом открыл пасть. – Это что, говорящий череп?

– Да, – мрачно сказал я. – И я почему-то даже не удивлён.

Бранн шагнул в комнату, увидел Йоргена и застыл так, как будто мир только что снова ударил его под дых. Но на этот раз он быстрее справился с собой.

– Ну конечно, – хрипло сказал он. – Конечно, ты и тут нашёл способ вернуться без нормального доклада.

– Привычка службы, – ответил Йорген.

Бранн на секунду зажмурился, потом нервно, почти зло усмехнулся.

– Чтоб тебя.

Фиска же, к моему великому и мрачному удовольствию, первым делом сказал вовсе не что-то возвышенное.

– Подождите, – очень серьёзно произнёс он. – Если Йорген теперь официально череп на полке, мне нужно понять, в какой раздел учёта это вносить.

Я уставился на него.

– Ты невозможен.

– Нет, – сухо сказал Фиска, не сводя глаз с полки. – Я последователен. Это разные категории.

Кранк взвился:

– И почему все воспринимают это так спокойно?! У вас буквально ожил череп!

Мара перевела на него тяжёлый взгляд.

– Кранк, после всего, что было, оживший череп – уже не первая строка в списке странностей.

– Но он разговаривает!

– И иногда, – сухо заметил Йорген, – говорит полезные вещи. В отличие от некоторых.

Кранк задохнулся от возмущения.

– Я не обязан терпеть насмешки от мебели!

– Он всё тот же, – пробормотал я, и в голосе у меня, к собственному удивлению, прозвучало больше тепла, чем я собирался позволить при свидетелях.

Мара это услышала и, конечно, ничего не сказала. Только уголок её рта едва заметно дрогнул.

Я поднялся, подошёл к полке и посмотрел на череп в упор.

– Ладно, – сказал я. – Начнём с главного. Что значит – снизу снова стучат?

Красный огонёк в глазнице чуть усилился.

– То и значит, начальник. Из глубинного контура идёт ритмичный звук. Не обвал. Не естественное смещение. Кто-то или что-то бьёт изнутри по старому камню.

Тишина в кабинете стала тяжёлой и густой.

Первой её нарушила Мара.

– Ну конечно, – сказала она с мрачной обречённостью. – А я уже почти успела поверить, что нам дадут хотя бы неделю спокойно пострадать.

Бранн хмыкнул, но без веселья.

– Неделя? Ты сильно переоцениваешь наш образ жизни.

Фиска уже потянулся к блокноту.

– Если снизу снова активность, надо заводить новый журнал.

Я повернулся к нему так резко, что он даже моргнул.

– Фиска.

– Что?

– Я тебя предупреждаю.

– А я заранее фиксирую обстоятельства.

Кранк вспрыгнул на стол.

– Если мы опять идём вниз, я требую пересмотра долевого соглашения в части героического риска!

– Сядь, – сказал я.

– Я и так сижу!

Мара фыркнула. Бранн потёр лицо ладонью. Йорген сухо произнёс:

– Начальник, если позволишь совет: лучше начать с постов и нижних заслонов. А потом уже слушать, как дракон торгуется с судьбой.

Я медленно выдохнул и неожиданно понял, что, несмотря на усталость, на раздражение, на вновь поднявшую голову тревогу, внутри меня есть ещё кое-что. Не просто готовность. Не просто привычка. Что-то гораздо более странное и, возможно, опасное – ощущение, что я снова на своём месте. Мир опять лез ко мне с очередной невозможной проблемой. Подземелье опять не собиралось становиться простым. Йорген опять был на посту, пусть и самым нелепым способом из всех доступных мирозданию. И все эти люди – измученные, упрямые, язвительные, невыносимые, мои – снова стояли в одном кабинете, готовые ругаться, считать, спорить и, если понадобится, опять держать эту каменную дыру от полного безумия.

Я посмотрел на них всех, потом на череп, потом на бумаги, которые ещё минуту назад казались мне вершиной мучения, и вдруг усмехнулся так, что Мара сразу прищурилась.

– Что? – спросила она. – У тебя опять идея?

– Хуже, – сказал я. – У меня должностные обязанности.

Йорген издал звук, подозрительно похожий на сухой смешок.

– Тогда, начальник, боюсь, снизу им действительно не повезло.

Глава 36

Если подземелье чему-то меня и научило, так это тому, что конец света почти никогда не приходит в виде настоящего конца. Обычно он приходит как очень дорогой ремонт с осложнениями, как серия неприятных открытий, как несколько новых приказов сверху и как совершенно неприличное количество задач, которые почему-то всё равно надо решать уже к следующей неделе. После всего, что произошло, я, по-хорошему, должен был бы взять паузу, уехать куда-нибудь далеко, лечь в тишине, желательно без камня над головой и без гоблинов в пределах слышимости, и хотя бы попытаться вспомнить, каким человеком был до того, как начал управлять лицензированным древним кошмаром с драконом в доле, нежитью в истории объекта и говорящим черепом на полке в кабинете. Но, к несчастью для моего душевного здоровья и к большой выгоде всех, кто любит перекладывать ответственность на тех, кто уже однажды выжил, подземелье не давало такой роскоши.

Оно стояло. Трещало, скрипело, требовало денег, людей, извести, железа, новых разрешений и старой злости, но стояло. А значит, работать приходилось дальше.

Именно поэтому в одну из ночей, когда весь остальной гарнизон наконец более или менее разошёлся, Кранк перестал оскорблённо комментировать несправедливость мира, Мара ушла проверять посты, а Йорген – или то, что теперь им было, – после своего очередного сухого замечания о нижних стуках снова замолчал на полке с видом предельно бдительной черепной дисциплины, я сел за стол, развернул чистый лист и написал вверху:

План расширения.

Я очень долго смотрел на эти два слова.

Не потому, что они были особенно красивы, а потому, что в них заключалась почти вызывающая степень наглости. После обвала, после Короля Пепла, после официальных наград и неофициальных кошмаров, после того как мы едва не потеряли вообще всё, я сидел в полуразрушенном кабинете и составлял не план выживания, не аварийный список, не перечень срочных латаний, а именно план расширения. В этом было что-то настолько самонадеянное, что мне даже стало чуть легче. Возможно, человек сохраняет рассудок именно благодаря таким формам упрямства: не когда отрицает масштаб беды, а когда, признав её полностью, всё равно начинает думать о будущем так, будто у мира ещё есть наглость это будущее предоставить.

Я окунул перо в чернила и написал первый пункт:

1. Восстановить главный вход.

После чего почти сразу добавил сбоку, уже куда менее официально:

И сделать так, чтобы в следующий раз его не пришлось удерживать силой характера Бранна и подручного металлолома.

Я некоторое время рассматривал эту фразу, потом оставил как есть. Если документы для гильдии должны быть стерильно приличными, то уж мои личные планы имеют право на честность. Главный вход следовало не просто починить. Его нужно было перестроить. Усилить арку, изменить внутренний упор, переделать посадку створок, предусмотреть двойной заслон и отдельный аварийный контур, на случай если мир снова решит проверить, насколько быстро я умею импровизировать на почве архитектурной ненависти. Бранн уже заявил, что прошлую конструкцию он считает позором древних и новых мастеров одновременно и теперь построит такую дверь, которую, по его выражению, «стыдно будет выбивать даже осадному богу». Я не стал уточнять, существует ли осадный бог и как именно Бранн с ним знаком. Подозреваю, ответ всё равно вышел бы грубым и тревожно убедительным.

Следующий пункт я написал без паузы:

2. Открыть тренировочный зал.

И вот тут уже пришлось отложить перо и некоторое время просто посидеть, глядя в пустоту над столом. Потому что тренировочный зал означал не ремонт помещения, не очередную строку расходов и не красивую попытку сделать из подземелья чуть более респектабельный объект. Он означал признание одной очень неприятной правды: мы выжили не потому, что были готовы, а потому, что слишком много людей научились на ходу быть полезнее собственного страха. Новички таскали припасы, герои учились держать рубеж не ради добычи, гоблины внезапно освоили бюрократическую дисциплину в условиях осады, а я сам слишком отчётливо увидел, как дорого обходится любая неподготовленность, когда внутри уже ходит смерть строем. Тренировочный зал нужен был не для красоты и даже не для дохода, хотя доход, конечно, никогда не лишний. Он нужен был потому, что в следующий раз у меня может не оказаться права учиться по ходу катастрофы.

В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и внутрь без стука вошла Мара.

– Ты опять не спишь, – сказала она, даже не спрашивая.

– Это обвинение или наблюдение?

– Это усталое признание бесполезности некоторых приказов.

Она подошла ближе, заглянула в лист и усмехнулась.

– «План расширения»? После всего? Ты либо безумен, либо окончательно стал управляющим.

– Эти две вещи давно перестали быть взаимоисключающими.

Она опёрлась ладонью о спинку моего кресла и пробежала взглядом первые пункты.

– Тренировочный зал – это правильно, – сказала она уже серьёзнее. – Если собираешься и дальше притягивать к себе древние бедствия, неплохо бы, чтобы люди хотя бы умели держать копьё не только в красивой позе.

– Как приятно, когда ты поддерживаешь идею, не забывая при этом оскорбить реальность.

– Это мой язык заботы.

Я на секунду поднял на неё глаза и неожиданно почувствовал, как под всей усталостью у меня шевелится что-то тёплое и очень опасное – почти желание поверить, что мир после всего всё-таки не окончательно лишился права на тихие моменты. Поэтому я, разумеется, немедленно испортил его следующим пунктом.

3. Построить нормальную кухню.

Мара уставилась на меня.

– Вот это сейчас было по-настоящему серьёзно.

– Я всегда серьёзен в вопросах еды.

– Нет, правда. «Нормальную кухню»?

– Да. Не импровизированный узел выживания. Не набор котлов, поставленных там, где меньше капает с потолка. Нормальную кухню. С водой. С вытяжкой. С местом для хранения. С возможностью кормить гарнизон, гостей и случайно выживших идиотов без ощущения, что мы варим суп в осаждённой шахте.

Мара склонила голову набок.

– Я не думала, что именно кухня станет символом твоих послевоенных амбиций.

– После осады человек начинает по-настоящему ценить всё, что не должно заканчиваться по норме на лицо.

– Это почти трогательно.

– Не привыкай.

Она усмехнулась и уже собиралась отойти, но в этот момент с полки сухо произнёс Йорген:

– Если кухня будет ближе к внутреннему коридору, в случае тревоги она снова станет узлом паники.

Мы оба повернулись.

Огонёк в его глазнице тлел тускло, но уверенно.

Мара фыркнула.

– Ну конечно. Даже в виде черепа он уже участвует в планировке.

Я потёр переносицу.

– Спасибо, Йорген. Это, вообще-то, полезно.

– Я стараюсь соответствовать должности, – сухо ответил он.

Мара покачала головой.

– Я до сих пор не решила, стало мне спокойнее или хуже от того, что это теперь наша повседневность.

– Мне тоже, – признался я.

Она ушла, а я остался с листом, лампой, ночной тишиной и тем почти упрямым чувством, что если продолжать писать планы, мир, возможно, отложит следующий обвал хотя бы до утра.

Следующий пункт появился быстро.

4. Нанять второго бухгалтера.

На этом месте я даже позволил себе короткий, очень уставший смешок. Если и существовала в природе мысль, способная напугать меня почти так же сильно, как древняя печать, то это была перспектива оставить всё будущее финансовое восстановление на одного Фиску. Не потому, что он плохо справлялся – наоборот, именно это и делало идею опасной. Люди, которые слишком хорошо справляются в одиночку, рано или поздно начинают либо умирать от переутомления, либо считать окружающих ошибкой мироздания. Фиска и без того опасно балансировал между этими двумя состояниями.

Как по заказу, дверь снова открылась, и на этот раз внутрь действительно вошёл он.

– Почему у тебя свет? – спросил он. Потом увидел лист. Потом увидел пункт про второго бухгалтера. Потом замер. – Нет.

– Что – нет?

– Нет второму бухгалтеру.

– Почему?

– Потому что я не готов делить архивы с человеком, который ещё не доказал морального права прикасаться к моим ведомостям.

– Фиска, ты только что сам объяснил, почему он нужен.

Он подошёл ближе, прищурился и ткнул пальцем в бумагу.

– Я объяснял, почему мне нужен помощник, а не почему миру нужно ещё одно существо с доступом к реальным цифрам этого места.

– Это называется второй бухгалтер.

– Это называется риск утечки.

Я устало откинулся на спинку кресла.

– Ты понимаешь, что если я не найму тебе подмогу, ты либо сойдёшь с ума, либо начнёшь кусать инспекторов?

– Эти варианты не взаимоисключающие.

– Тем более.

Фиска некоторое время смотрел на лист, потом неожиданно вздохнул.

– Ладно. Но я буду выбирать сам.

– Разумеется, – сказал я. – Иначе ты всё равно отравишь процесс найма на уровне взглядов.

– Хорошо, что ты это понимаешь.

Он уже собирался выйти, но задержался у двери.

– А ещё, – сказал он, не оборачиваясь, – если ты правда будешь строить нормальную кухню, заложи туда отдельный учёт хранения. После осады я больше не намерен жить в мире, где крупа и алхимические соли временно лежат в соседних ящиках.

– Записать это отдельным пунктом?

– Если хочешь жить – да.

Когда он ушёл, я с некоторым изумлением обнаружил, что улыбаюсь. Наверное, именно так и выглядит жизнь после катастрофы: сидишь посреди полуразрушенного объекта, пишешь список будущих работ, споришь о бухгалтерах и кухонных складах с людьми, которые совсем недавно вместе с тобой смотрели в лицо древней смерти, и именно в этих мелочах вдруг проступает нечто почти невыносимо человеческое.

Следующий пункт я писал уже медленнее.

5. Найти Йоргена.

На этом месте рука всё-таки замерла. Не потому, что Йорген уже был здесь – точнее, какая-то его часть. А потому, что само наличие черепа на полке не давало ответа на главный вопрос. Где он на самом деле? Что от него осталось в глубинном контуре, кроме этого странного возвращения? Что именно удержала печать, а что отпустила? И если его голос, его память, его упрямый сухой разум всё ещё могут говорить со мной через кость и огонь в глазнице, значит ли это, что его ещё можно вернуть дальше, больше, по-настоящему? Или, наоборот, я уже имею дело с последним подарком судьбы, и всё остальное – только моя опасная жадность к невозможному?

Я смотрел на эти слова дольше, чем на все предыдущие.

С полки донеслось тихое:

– Начальник.

– Что?

– Не пиши это как приказ.

Я медленно поднял голову.

– Почему?

Красный огонёк в глазнице чуть дрогнул.

– Потому что некоторые поиски хуже приказов. Они становятся обещаниями.

Я некоторое время молчал, потом ответил так же тихо:

– Возможно, я именно это и имел в виду.

В кабинете стало очень спокойно. Даже слишком. Так бывает лишь в редкие минуты, когда живые и мёртвые, уставшие и упрямые, начальники и те, кто всё равно продолжают считать себя обязанными стоять рядом, внезапно перестают спорить и просто признают существование друг друга без защиты.

Я всё-таки не вычеркнул пункт.

Только дописал рядом:

Не как долг. Как личное дело.

И только после этого перешёл к последнему.

6. Выяснить, почему печать снова начала разрушаться.

Вот это уже был не хозяйственный вопрос, не ремонт, не найм, не план улучшения быта и даже не вопрос личной потери. Это была та самая чёрная глубина, которая никуда не делась после победы. Мы остановили Короля Пепла. Запечатали. Удержали. Выжили. Но, если говорить честно, я уже слишком многому научился, чтобы удовлетвориться красивой формулировкой «угроза устранена». Угроза такого рода не устраняется. Она либо усыпляется, либо откладывается, либо начинает ждать следующего идиота, который полезет не туда с правильной лицензией и недостаточным воображением. Печать не разрушается сама по себе без причин. Кто-то вскрыл старые пути. Кто-то искал глубину. Кто-то понял слишком много. Кто-то, возможно, был только первым звеном в куда более длинной цепи, чем нам хотелось бы верить.

Я сидел, глядя на список, и чувствовал, как вместе с усталостью во мне снова поднимается знакомое, холодное состояние – не паника, не отчаяние, а то самое собранное раздражение, из которого, к несчастью, и состоит большая часть моего управленческого таланта. Пока я жив, пока стоит это подземелье, пока на полке ворчит Йорген, пока Мара ругается, Бранн стучит, Лира считает, Фиска проклинает реестры, а Кранк торгуется с мирозданием, я не имею права сделать вид, что главная беда уже осталась позади. И, возможно, именно это и называется теперь моей работой.