Текст книги "Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы (СИ)"

Автор книги: Яр Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

Глава 4

– Теперь о персонале. На текущий момент в штате числятся восемь гоблинов, трое орков, один скелет, один дракон, четыре крысы, два человека и…

Он остановился.

– Что ещё? – спросил я.

– Два умерших сотрудника.

– Вы уже говорили.

– Я уточняю: один из них умер до принятия на работу.

– Как его приняли?

– Ошибка в документах.

– А второй?

– Умер после.

– Это более обычный порядок.

– Не здесь.

Фиска раскрыл другую тетрадь.

– Зарплата не выплачивалась девять месяцев.

– Всему персоналу?

– Некоторым – двенадцать.

– Почему такая разница?

– Некоторые продолжали работать.

– А тем, кто не работал, платили?

– Нет. Но они всё равно жаловались.

– Сколько всего нужно выплатить?

Фиска назвал сумму.

Я не сразу понял.

– Повтори.

Он повторил.

Сумма была немалой. Не катастрофической, но достаточно крупной, чтобы мне стало неуютно в собственной одежде.

– Это только зарплата? – спросил я.

– Основная сумма.

– Что значит «основная»?

– Без компенсаций за задержку, вредные условия, травмы, моральный ущерб, несвоевременное оформление и незаконное использование личного имущества.

– Чьего имущества?

Фиска перевернул страницу.

– Это зависит от того, о ком вы спрашиваете.

– Пока ни о ком.

– Тогда оставим этот вопрос на потом.

Мы вошли в комнату, которая когда-то была столовой. За длинными столами сидели гоблины, орки и двое людей. Разговоры стихли, когда мы появились.

У дальней стены стоял дракон.

Он был чуть меньше крупной овчарки, но значительно шире. Красная чешуя отсвечивала медью, крылья выглядели короткими и недоразвитыми, а хвост нервно бил по каменному полу. Перед ним стояла миска с кашей.

Дракон смотрел на кашу с таким выражением, будто ему предложили съесть налоговую декларацию.

– Это Кранк, – сказал Рудек.

Дракон поднял голову.

– Не называй меня так перед новым владельцем!

– А как тебя называть?

Дракон гордо задрал подбородок:

– Полным титулом.

– Я не буду перечислять семьдесят три слова.

– Тогда говори «господин»! – потребовал дракон и фыркнул дымом.

– Господин Кранк.

Дракон соизволил кивнуть.

– Так лучше.

Он снова посмотрел на кашу.

– Кто это приготовил?

– Я, – сказал один из гоблинов.

– У неё нет вкуса!

– Это каша.

– Это оскорбление для риса!

– Здесь овёс.

– Почему мне принесли овёс!? Я требовал рис на молоке!

Гоблин пожал плечами и продолжил есть.

Я оглядел столовую. На стене висел список дежурств. Почти все имена были перечёркнуты. Внизу крупными буквами было написано:

«КТО ДЕЖУРИТ, ТОТ И УБИРАЕТ»

Под этим другой рукой добавили:

«КТО УБИРАЕТ, ТОТ ДЕЖУРИТ»

Ещё ниже стояла подпись:

«Старший по кухне».

– Почему здесь такой порядок? – спросил я.

– Его не меняли с прошлого века, – ответил Фиска.

– А кто отвечает за кухню?

– Человек по имени Торм.

– Где он?

– Уволен.

– Почему его имя всё ещё в списке?

– Он единственный умел готовить.

Кранк вдруг зарычал.

– В каше нет мяса!

– Каша не обязана содержать мясо, – заметил я.

Дракон повернул голову ко мне.

– А зарплата не обязана содержать золото?

– Зарплата обычно состоит из золота.

– Тогда мы понимаем друг друга!

Гоблины за столом зашептались.

Фиска закрыл книгу.

– О финансовых вопросах поговорим в кабинете.

– У вас есть кабинет? – спросил я.

– Теперь у вас.

Кабинет находился рядом со столовой. Он был маленьким, тёмным и настолько заставленным бумагами, что стул приходилось отодвигать ногой. На стене висела карта подземелья, но значительная часть карты была закрыта чьим-то плащом.

Фиска убрал плащ.

Под ним виднелись схемы туннелей, отметки, стрелки и множество примечаний.

– Это кто писал? – спросил я.

– Архивариус.

– Где он?

– В списке умерших.

– Понятно.

Я сел за стол. Стол наклонился вправо. Фиска подложил под ножку кусок деревянной дощечки.

– Так лучше?

– Да.

– Тогда начнём с налогов.

Он достал пачку документов.

Первые листы относились к текущему году. Затем пошли прошлогодние, потом более старые. Бумаги меняли цвет, печати становились бледнее, почерк – всё менее разборчивым. В некоторых местах чернила выцвели настолько, что цифры приходилось угадывать.

– Налог на землю, – сказал Фиска. – Налог на добычу руды. Налог на посещение. Налог на содержание монстров. Налог на использование магических ловушек. Налог на прибыль, которой не было.

– Если прибыли не было, почему есть налог?

– Потому что отсутствие прибыли не освобождает от налога на предполагаемую прибыль.

– Кто её предполагает?

– Налоговая палата.

– На основании чего?

– На основании того, что подземелье могло бы приносить прибыль при разумном управлении.

– А кто определяет разумность управления?

– Налоговая палата.

Я взял один документ.

– Девять лет.

– Да.

– Налог не платили девять лет?

– Восемь лет, десять месяцев и двенадцать дней.

– Почему уточняешь?

– Пеня начисляется посуточно.

– Сколько пени?

Фиска назвал сумму. На этот раз я не стал просить повторить. Просто положил документ обратно.

Фиска принялся раскладывать бумаги по стопкам.

– Есть ещё задолженность перед Гильдией героев.

– За что?

– За непредоставление безопасного маршрута, отсутствие страховой выплаты, несвоевременное уведомление о закрытии уровня и незаконное удержание трофея.

– Что за трофей?

– Золотая корона.

– Она есть?

– Нет.

– Тогда почему за неё требуют выплату?

– Потому что герой утверждает, что нашёл её.

– А подземелье утверждает обратное?

– Подземелье ничего не утверждает.

Я вздохнул и провёл ладонью по лицу.

Склады в армии были грязными, тесными и неудобными. Но у них имелись стены, журналы и люди, которые хотя бы знали, сколько мешков муки они украли.

В этом месте не существовало ни одного понятного числа.

Фиска перелистывал документы с терпением человека, который давно привык жить среди плохих новостей.

– Господин Вольф, есть ещё один вопрос.

– Какой?

– В соответствии с договором, вы обязаны выплатить персоналу часть задолженности в течение трёх дней после вступления в права.

– Какую часть?

– Определённую соглашением.

– Где соглашение?

– В приложениях.

– Которых у нас нет.

– Но обязательство есть.

– Сколько денег сейчас в кассе?

Фиска достал маленький деревянный ящик.

Открыл его.

Внутри лежали три медные монеты, пуговица, сухой жук и кусок синего стекла.

– Это всё?

– В кассе – да.

– А в подземелье?

– Нужно провести обыск.

– Кто-нибудь ещё знает?

– Крысы.

– Они не поделятся.

– У них тоже есть расходы.

Я поднялся из-за стола.

– Где остальные документы?

– В архиве.

– Где архив?

Фиска показал на карту.

Его палец остановился в нижней части схемы, за пределами отмеченных жилых помещений.

– Подземелье имеет три официальных уровня, – сказал он. – Рабочий, жилой и нижний.

– Что находится на нижнем?

– Архив, старые склады, запечатанные помещения и источник части задолженностей.

– Что значит «источник задолженностей»?

– Я не знаю. Предыдущий бухгалтер спустился туда и вернулся без памяти.

– Он жив?

– Формально.

В этот момент в коридоре раздался грохот.

Сначала послышался треск дерева, затем звон металла, потом короткий вскрик.

Фиска закрыл книгу.

– Это, вероятно, один из охранников.

– Что с ним?

– Если повезёт, он упал.

– А если нет?

– Тогда упало что-то другое.

Мы выбежали в коридор.

У стены лежал гоблин в защитном шлеме. Рядом валялся тяжёлый железный маятник, сорвавшийся с крепления. Маятник пробил пол и застрял в камне.

Гоблин поднял голову.

– Я жив?

– Пока, – ответил Фиска.

Ловушка была встроена в стену и срабатывала от нажимной плиты. Плита выступала из пола почти на ладонь, а рядом стояла табличка:

«ОСТОРОЖНО. ЛОВУШКА».

– Её кто-нибудь обслуживал? – спросил я.

Фиска сверился с бумагами.

– Есть отметка о плановом ремонте.

– Когда?

– Пять лет назад.

Я посмотрел на маятник.

– А теперь?

– Теперь она изменила мнение.

Гоблин поднялся, держась за стену.

– Я требую компенсацию за испорченный шлем!

– Шлем принадлежит подземелью, – сказал Фиска.

– Тогда компенсацию за испорченную голову!

– Голова принадлежит вам.

– Выходит, подземелье испортило мою личную собственность.

Фиска открыл книгу.

– Запишем.

Гоблин успокоился.

Я не успел спросить, как можно спокойно относиться к подобным разговорам, потому что в этот момент из каменной стены донёсся глухой скрип.

Не звук оседающей кладки. Не треск старого дерева.

Камень зашевелился.

В центре стены появилась тонкая чёрная линия. Она пошла вниз, затем в сторону, очерчивая прямоугольник. По краям посыпалась пыль.

Рудек попятился.

Фиска прижал книгу к груди.

– Это новый проход? – спросил я.

– Не должен быть.

– Почему?

– Он не отмечен на плане.

– Ты говорил, что таких проходов шесть.

– Шесть известных.

Каменная кладка дрогнула.

Сначала наружу вылетел ржавый шлем. Он ударился о пол и покатился по коридору. За ним из стены показалась рука – костяная, тонкая, покрытая остатками кожаной перчатки.

Скелет медленно выбрался из ниши.

На нём были остатки старых доспехов. Одно плечо закрывала металлическая пластина, другое давно исчезло. На поясе висел проржавевший меч. Череп был целым, если не считать трещины над левым глазом.

Скелет выпрямился, отряхнул с себя каменную крошку и осмотрел присутствующих.

– Наконец-то, – произнёс он.

Голос оказался глубоким и сухим. Казалось, он звучал не из горла, а из пустого помещения, где давно не открывали окна.

Я положил руку на рукоять меча.

– Кто вы?

Скелет повернул голову к Фиске.

– Он новый владелец?

– Да.

– Тогда разговор будет с ним.

Скелет сделал шаг. Его левое колено скрипнуло.

– Господин Вольф, – сказал он, – я хочу подать официальную претензию.

Фиска сразу открыл книгу.

– По какому вопросу?

Скелет повернулся к нему.

– По вопросу незаконного использования моего личного черепа!

На несколько секунд в коридоре стало тихо.

Я медленно закрыл глаза.

Подземелье Чёрного Клыка дышало сыростью, старым камнем и чужими долгами.

Где-то глубоко под ногами работала вода. В стенах потрескивали древние механизмы. За дверями спорили работники, которым не платили почти год. В жилом уровне дракон ругался с поваром из-за каши. А рядом со мной скелет требовал компенсацию за то, что его голову использовали для хранения перьев.

Я понял, что ошибался.

Новая собственность была не хуже армейского обозного склада.

Армейский склад был значительно лучше.

***

Утром я решил провести собрание работников.

Решение казалось разумным до тех пор, пока я не начал выяснять, кто именно считается работником.

По спискам Фиски, в подземелье числились двадцать семь сотрудников. В реальности я видел десять живых существ, один скелет и четырёх крыс. Двое из списка умерли, трое уволились, четверо отсутствовали по неизвестным причинам, а ещё несколько продолжали получать жалованье, хотя в подземелье их никто никогда не встречал.

Особенно меня заинтересовал некий Фердинанд Третий, числившийся старшим мастером по ловушкам.

– Где он работает? – спросил я, просматривая ведомость.

Фиска сидел напротив, поджав под себя короткие ноги, и выводил что-то в своей книге. Его перо двигалось с такой скоростью, будто чернила платили ему за каждое слово.

– На первом уровне, – ответил он.

– В какой комнате?

– В мастерской.

– Где мастерская?

– Была на первом уровне.

– Что значит «была»?

– После обвала её перенесли.

– Куда?

– На третий.

– А на третьем она есть?

– Теперь уже нет.

Я отложил ведомость.

– Фиска, этот Фердинанд действительно существует?

Гоблин посмотрел на меня поверх треснувшего стекла.

– В бухгалтерском смысле – безусловно.

– А в обычном?

– Обычный смысл плохо подходит для бухгалтерии.

Я решил выяснить это позже. В первую очередь нужно было собрать тех, кто хотя бы находился в пределах подземелья и ещё мог самостоятельно прийти на собрание.

Место для него выбрали в бывшем тренировочном зале.

Когда-то здесь, судя по сохранившимся следам, готовили героев к прохождению подземелья. На стенах висели истлевшие мишени, в полу остались выемки от стоек, а в дальнем углу стоял деревянный манекен. У манекена не было головы, обе руки заменяли обломки лопат, а на груди красовалась надпись: «Не бейте по лицу».

Кто-то всё-таки бил.

Потолок в зале поддерживали четыре каменные колонны. На каждой были вырезаны изображения страшных существ. Одна колонна изображала многорукое чудовище, вторая – змею с человеческим лицом, третья – череп, объятый пламенем. На четвёртой художник, видимо, устал и изобразил обычную жабу.

Жаба выглядела самой угрожающей.

– Почему собрание здесь? – спросил Бранн, когда я объяснил своё решение.

Орк стоял у входа, скрестив руки на груди. В одной руке он держал молот, в другой – кусок жареного мяса, который выглядел старше некоторых работников.

– Потому что это самое просторное помещение.

– Здесь обваливается потолок.

– Не весь.

Бранн поднял голову и внимательно посмотрел на одну из балок.

– Пока.

– Именно поэтому мы будем говорить коротко и без лишних движений.

– Тогда это будет хорошее собрание.

Он откусил мясо.

Бранн был тем орком, которого я видел накануне в мастерской. Высокий, тяжёлый, с широким плоским носом и густыми чёрными волосами, собранными на затылке в короткий хвост. Левое ухо пересекал шрам, на правом висел медный обруч. На фартуке виднелись следы масла, сажи и чего-то фиолетового, что я предпочёл не трогать.

Внешне он напоминал кузнечный молот, которому придали человеческую форму и научили ходить. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что молот обладал более богатым выражением лица.

– Кто отвечает за явку? – спросил я.

– Фиска, – сказал Бранн.

– Почему ты опоздал?

– Не опоздал. Пришёл вовремя.

– Собрание через десять минут.

– А сейчас?

– Без пяти.

– Значит, я пришёл раньше.

Он снова откусил мясо.

Я решил не спорить. В армии мне приходилось сталкиваться с людьми, которые могли доказать любую глупость, если дать им достаточно времени и бумаги. У Бранна не было ни времени, ни бумаги, зато имелся молот.

– Фиска, где остальные?

– Я разослал уведомления.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Всем?

– Тем, чьи адреса сохранились.

– А у остальных?

– У двоих нет адресов. Один живёт в вентиляции. Один не умеет читать. Трое не признали уведомление официальным.

– Почему?

– В нём не было печати.

– Ты поставил печать?

– Я поставил отпечаток пальца.

– Почему?

– Печать принадлежит прежнему владельцу.

– И где она?

– В архиве.

– Где архив?

Фиска и Бранн одновременно посмотрели в сторону лестницы, ведущей на нижние уровни.

Мне стало ясно, что в этом подземелье любой вопрос рано или поздно приводит к архиву, а архив, в свою очередь, ведёт к чему-то, что лучше не тревожить.

– Хорошо, – сказал я. – Начнём с тех, кто пришёл.

Скелет Йорген уже стоял у дальней стены.

Я заметил его не сразу. Он был неподвижен, почти сливался с тренировочным манекеном, если не считать того, что манекен не держал под мышкой собственный череп.

Череп Йоргена лежал у него под левой рукой, словно старый шлем. Правой он придерживал ржавый щит. На доспехах сохранились остатки герба – белая полоса на тёмном металле.

– Вы тоже сотрудник? – спросил я.

– Смотря что вы имеете в виду, – ответил Йорген.

Голос его раздавался глухо и с лёгким скрежетом. Не потому, что скелет был болен. Просто у него отсутствовали голосовые связки, а жаловаться на качество речи он начал, по словам Фиски, ещё при прежнем управляющем.

– Память была в голове.

Он слегка приподнял череп.

– А голова долго хранилась отдельно.

– Где?

– В кладовой.

– Жалоба ещё не рассмотрена.

– Мы вернёмся к этому вопросу.

Йорген повернул череп в мою сторону.

– Это значит, что вы отказываетесь?

– Это значит, что сегодня мы обсуждаем организацию работы.

В его пустых глазницах не было выражения, однако я почему-то понял, что скелет смотрит на меня с осторожностью. Если бы он был живым человеком, это выражение называлось бы «ожидание очередного обмана».

– Сколько лет вы служите в подземелье? – спросил я.

Йорген подумал.

– Сто сорок два года, три месяца и девять дней.

– Вы всё это время были на службе?

– Не всё время. Около двадцати лет я лежал в ящике.

В зал вошли гоблины.

Их было пятеро. Все разного роста, возраста и степени настороженности. Первый нёс деревянный ящик с инструментами. Второй – кружку и книгу, которую не собирался выпускать из рук. Третий надел поверх одежды старый кожаный нагрудник и выглядел так, словно готовился не к собранию, а к обыску. Четвёртая была совсем маленькой, с торчащими ушами и зелёной лентой на голове. Пятый шёл последним и всё время оглядывался, будто опасался, что за ним следуют неприятности.

Глава 5

Утро в подземелье начиналось не с солнца.

Солнце здесь, по вполне очевидным причинам, не водилось, а его отсутствие чувствовалось острее, чем любой сквозняк. Вместо рассвета приходили звуки: сначала где-то далеко, в толще камня, начинала ворочаться вода; потом в коридорах просыпались цепи, доски, старые петли и те механизмы, которые за долгие годы так и не решили, служат они ещё делу или уже только привычке. Чуть позже раздавались шаги, кашель, звон посуды, ругань, чей-то вскрик, ответный крик «я не трогал этот рычаг» и, наконец, густой удар из мастерской, означавший, что Бранн уже встал и мир снова обязан считаться с его существованием.

Я проснулся в комнате прежнего управляющего, которая с вечера казалась тесной, а утром – просто враждебной. Ночью откуда-то из-за стены доносился тихий шёпот. Не слова, а именно шёпот – как будто камень вспоминал разговоры, подслушанные за сотню лет, и теперь перебирал их наугад. На войне мне доводилось спать в телегах, под ними, на мешках с овсом, в мокрой палатке и один раз – стоя, прислонившись к бочке с солониной. Поэтому бессонная ночь меня не удивила. Меня удивило то, что подземелье умело храпеть. В какой-то час из вентиляции донёсся такой басовитый, с присвистом раскат, что я всерьёз решил: один из этажей переворачивается на другой бок.

Фиска, разумеется, уже бодрствовал. Он встретил меня в коридоре с двумя книгами под мышкой, третьей под локтем и выражением лица, с каким честные люди обычно идут на похороны, если покойный оставил после себя много неясных бумаг.

– Я составил предварительный перечень объектов для осмотра, – сообщил он, едва я показался в дверях. – Он не полный, но уже неприятный.

– Хорошее начало дня, – сказал я. – Веди.

– Я и так веду, – с достоинством ответил гоблин и, постучав ногтем по верхней книге, добавил: – Если что-то на нас упадёт, прошу заметить, я предупреждал.

Инвентаризация – слово скучное и полезное. В нём нет ни доблести, ни красоты, ни того блеска, который так любят люди, никогда не составлявшие опись имущества после пожара. Зато в нём есть порядок, а порядок – единственное, что может удержать разваливающееся хозяйство от окончательного перехода в разряд руин с дурной репутацией.

Я взял доску для записей, перо, кусок угля на случай, если чернила опять замёрзнут или исчезнут, и отправился смотреть то, за что теперь отвечал своим именем.

Первым делом мы поднялись к главному входу.

Над аркой, где вчера виднелись лишь потемневшие буквы, ночью, как оказалось, обвалился ещё один кусок камня. Теперь надпись «Подземелье Чёрного Клыка» превратилась в нечто среднее между угрозой и икотой. Буквы осыпались неравномерно, и казалось, будто здание пытается представиться, но не вполне уверено в собственной фамилии.

У входа уже стоял Бранн. Он рассматривал дверные створки с тем суровым интересом, с каким кузнец смотрит на плохо выкованный меч: не без отвращения, но и с определённым профессиональным удовольствием. В руках у него был топор. Не обычный плотницкий, а тяжёлый, широколезвийный инструмент, который одинаково хорошо подходил для колки брёвен, вышибания ворот и убеждения спорщиков в том, что спор завершён.

– Доброе утро, – сказал я.

– Смотря для кого, – заметил Бранн. – Двери сгнили.

Он произнёс это с уважением. Хороший мастер всегда умеет оценить качественную работу времени.

Я подошёл ближе. Дерево действительно было в жалком состоянии: нижние доски почернели от сырости, железные полосы проржавели, из щелей рос мох, а один угол выглядел так, будто его долго и терпеливо обгладывало нечто зубастое, но без особой срочности. Петли держались на каменной кладке прочнее, чем на самих створках.

– Их надо менять, – сказал я.

– Можно и не менять, – возразил Бранн. – Можно снять.

– И поставить новые.

– Нет. Просто снять. Без дверей будет проще.

– Кому именно?

– Всем, кто в них врезается.

– В подземелье должен быть вход, который закрывается.

Бранн посмотрел на створки и слегка качнул топором, как человек, привыкший выражать мысль не столько словами, сколько их естественным продолжением.

– Если срубить вот здесь, они рухнут сами. Потом можно будет срубить вот эту перекладину. А если пойдём глубже, я покажу ещё несколько мест, где можно решить вопросы так же.

Я очень живо представил, как после часа такого ремонта мы остаёмся без дверей, без арки, без половины фасада и с очень выразительным объяснением для налогового сборщика.

– Бранн, – сказал я как можно спокойнее, – ты не трогаешь ничего, что держит потолок, стены или вообще весь этот склон холма от внезапной перемены формы.

– Я бы трогал осторожно.

– Нет.

– Даже если совсем аккуратно?

– Особенно если аккуратно. В твоём исполнении это звучит как угроза.

Орк вздохнул так глубоко, что ближайшая пыль дрогнула на камне.

– Плохое хозяйство всегда боится хорошего топора.

– Хорошее хозяйство сначала выясняет, что именно этот топор собирается снести.

– Я бы не снёс ничего лишнего.

– Меня беспокоит именно слово «лишнего».

Он помолчал, потом ткнул обухом в нижний край двери.

– Тогда запиши: двери гнилые, работать не хотят, выглядят оскорбительно.

Я записал: «Главные ворота: прогнившие створки, требуется замена. До замены – укрепить петли и проверить кладку арки».

– Можно было короче, – заметил Бранн.

– Знаю. Но потом это будут читать люди, которым захочется понять, почему я не разрешил тебе срубить вход в подземелье.

– И что ты им скажешь?

– Правду. Что дорожу стенами.

От входа мы пошли по верхнему коридору. Почти сразу же начались капли.

Сначала одна – лениво упавшая мне на плечо, тяжёлая и холодная. Потом вторая. Дальше я заметил, что весь потолок покрыт тёмными пятнами, словно камень давно и без особого успеха пытался вылечиться от сырости. Где-то капало размеренно, по счёту, словно невидимый чиновник отмерял воду по расписанию. Где-то текло струйкой. В одном месте с балки свисала настоящая борода из мха, и с неё вода падала с такой сосредоточенностью, будто считала своим долгом проточить путь до самого сердца земли.

Под этой бородой стояло ведро.

Не новое, не чистое, но удивительно уверенное в своей важности. Ведро было переполнено, вода давно переливалась через край и, судя по натёкам, делала это уже не первый день.

– Почему его не вылили? – спросил я.

Фиска заглянул в книгу.

– Потому что это контрольная ёмкость.

– Для чего?

– Мы измеряем скорость протечки.

– И каковы результаты?

– Неблагоприятные.

– Я и без ведра это вижу.

– Но без ведра было бы труднее доказать серьёзность проблемы.

Капля упала ему на нос. Фиска не моргнул. Видимо, бухгалтерия приучает к стойкости лучше военной службы.

Я обошёл помещение, ощупал стену, посмотрел вверх, насколько позволял свет.

– Протекает крыша над верхней галереей?

– И часть водоотводного канала, – вставил Фиска. – Канал чистили в последний раз...

Он пролистал несколько страниц, хмурясь всё сильнее.

– В последний раз его, вероятно, ещё уважали.

– Это не дата.

– Даты нет. Есть запись: «Снова течёт». Судя по почерку, очень старая.

В соседнем коридоре меня ждал маятник.

Та самая ловушка, которая вчера чуть не убила гоблина, сегодня выглядела ещё обиднее: железный груз висел набекрень, цепь перекрутилась, подпружиненный механизм торчал из стены, как сломанный зуб, а предупредительная табличка «Осторожно. Ловушка» по-прежнему стояла на месте, словно считала, что выполнила все свои гражданские обязанности.

Рядом с ловушкой суетились Добр и Сив – двое гоблинов-техников. Если бы мне понадобилось выбрать двух существ, меньше всего похожих на мастеров безопасности, я бы всё равно выбрал их не сразу, потому что сначала решил бы, что они дети, сбежавшие из инструментального ящика. Оба были невысокие, длинноухие, жилистые, с проворными пальцами и тем особым выражением на лицах, которое появляется у людей, привыкших разбирать сложные вещи без уверенности в том, что удастся собрать их обратно в прежнем виде.

Добр был весь в ремнях, карманах и металлических застёжках. На его жилете висело столько приспособлений, что при каждом движении он звенел, как передвижная лавка мелочей. Сив выглядел аккуратнее, но именно поэтому казался опаснее: инструмент он носил в мягком кожаном футляре, а глаза у него были того спокойного цвета, который часто встречается у отравителей, опытных поваров и людей, знающих, где спрятаны долговые расписки.

– Что у нас здесь? – спросил я.

– Независимость механизма, – с уважением сказал Добр.

– От чего?

– От разума.

– Говоря проще? – предложил я.

Сив поднялся с колена, вытирая руки тряпкой.

– Ловушка срабатывает не тогда, когда нужно, и не так, как должна. Если на плиту наступить, она иногда молчит. Если не наступать – может ударить сама, от сырости, сквозняка или плохого настроения.

– У ловушек есть настроение?

– У старых – безусловно, – ответил Сив так серьёзно, что я не сразу понял, шутит он или просто много лет работает в подземелье.

Добр вставил:

– Ещё она свистит.

– Это предусмотрено?

– Нет. Но звучит зловеще.

– И опасно.

– Иногда одно другому помогает.

Я осмотрел плиту, потёр край подошвой.

– Вы можете отключить её до ремонта?

Гоблины переглянулись с видом хирургов, которым предложили зашить рану у пациента, всё ещё скачущего на лошади.

– Можем, – сказал Сив. – Но тогда погаснет и соседняя.

– Какая соседняя?

– Та, что в коридоре за поворотом.

– Она исправна?

Добр задумался.

– Необычайно. Поэтому тревожно.

– Отключайте обе, – решил я. – Пока не будет нормального осмотра, ни одна ловушка не должна работать сама по себе.

– Это ухудшит впечатление для посетителей, – заметил Добр.

– У нас есть посетители?

– Пока нет.

– Тогда впечатление подождёт.

Я сделал новую запись: «Ловушки первого уровня – частично неисправны, частично опасны для персонала, частично живут собственной жизнью». Подумал и добавил: «Отключить всё, в чём нет полной уверенности».

Дальше начался вопрос света.

Свет в подземелье был того рода, который скорее намекает на освещение, чем обеспечивает его. Здесь не было настоящей тьмы – камень, вода и воздух сами по себе удерживали слабый сумрак, – но факелы горели скверно, лампы коптили, а часть светильников давно умерла безо всяких торжественных церемоний. В длинных коридорах огни стояли через неравные промежутки; один светил ярко и нервно, второй тлел так, словно стыдился своей работы, третий вообще не горел, но сохранял на стене важный вид уволенного чиновника.

У кухни полумрак смешивался с паром от котлов и становился похож на дурной сон неопрятного повара. У лестницы на жилой уровень света было столько, что я дважды едва не оступился, а Фиска один раз невозмутимо вошёл лбом в висящую цепь.

– И это тоже надо записать, – сказал он, потирая переносицу.

– Что именно? Цепь?

– Недостаточное освещение в местах повышенного движения. Я уже трижды за этот месяц ударялся об этот крюк.

– Но месяц только начался.

– Значит, тем более серьёзная проблема.

Чем дальше мы шли, тем яснее становилось: подземелье не развалилось целиком только потому, что всё в нём разваливалось не одновременно. Сырость сдерживала пыль, пыль забивала щели, щели не давали провалиться полу, а пол, в свою очередь, поддерживал тех, кто ещё мог ходить и ругаться.

Особое впечатление произвёл склад.

Снаружи дверь в склад выглядела так, будто с ней долго спорили и никто не победил. Она стояла под углом, отозвалась на толчок печальным скрипом и открылась не внутрь и не наружу, а как-то в сторону собственной тоски.

Внутри царил порядок, если под порядком понимать отсутствие всякой надежды быстро найти нужную вещь.

Здесь было всё: мешки с мукой и бочки с уксусом, ржавые наконечники копий, шлем без затылка, свёртки старых плащей, верёвки, пустые ящики, ящики не пустые, ящики, о назначении которых никто не хотел говорить, короб с костями, короб без костей, три медных котла, в одном из которых лежали свечи, а в другом – подковы, сломанная арфа, сундук с надписью «срочно», на котором лежал мешок картофеля, и две стойки с оружием, между которыми зачем-то хранились сушёные грибы.

Склад пахнул мукой, железом, гнилой древесиной и таким количеством старых решений, что у меня сразу заныли виски.

Грим, заведующий складом, появился из-за мешков так внезапно, будто вырос из них вместе с пылью. Он был широколицый, коренастый, с очень серьёзным выражением, которое портили лишь усы. Усы у гоблина выглядели неожиданно. Редкие, длинноватые, они торчали по сторонам с таким упрямством, будто сами считали себя старше хозяина и потому заслуживали уважения.

– Я предупреждаю, – сказал Грим ещё до приветствия, – что здесь всё лежит не просто так.

Я медленно оглядел склад.

– В этом я не сомневаюсь. Меня только интересует, в чём именно замысел.

– Логистика, – важно ответил он.

Он произнёс это слово с такой любовью, словно лично его изобрёл.

– Объясни, пожалуйста, – попросил я.

Грим тут же оживился. Видно было, что вопрос попал в его любимую область.

– Продукты лежат ближе к выходу, потому что их носят чаще. Оружие – там, где суше. Всё, что опасно, сложено отдельно. Всё, что может испортиться, – выше пола. Всё, что нельзя трогать, – в углу. Всё, что давно никто не может опознать, – в другом углу. А срочное я держу на виду.

– Под мешком картофеля.

– Именно. Чтобы не забыть.

– А почему сушёные грибы хранятся между копьями?

Грим слегка обиделся.

– Чтобы крысы не добрались.

Из щели у стены немедленно высунулась крысиная морда и выразительно фыркнула.

– Они возражают, – заметил я.

– Они всегда возражают, когда речь заходит о грибах.

Я открыл ближайший ящик. Внутри оказались мотки верёвки, три сапожные колодки, мешочек перца и чей-то портрет.

– Это что?

Грим заглянул через плечо.

– Личные вещи прежнего кладовщика.

– Почему они в ящике с верёвкой?

– Он любил порядок.

Я закрыл ящик.

– Придётся всё перебирать заново.

На лице Грима появилось выражение искренней боли.

Он вздохнул так трагически, будто я предложил ему похоронить родного дядю в муке.

Сокровищница находилась на втором уровне, за толстой дверью с двумя засовами и старой гравировкой, изображавшей драконов, кубки и прочие приятные для сердца символы. Дверь открывалась с трудом и производила впечатление человека, которому давно нечем гордиться, но привычка осталась.

Внутри действительно оказался дракончик Кранк.