Текст книги "Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы (СИ)"

Автор книги: Яр Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

– Сколько выдержит? – спросил я.

Бранн прищурился, глядя на металл так, будто тот обязан был честно отчитаться перед ним сам.

– Если будут бить в одном ритме – долго. Если догадаются сменить угол и начнут работать по нижней посадке – хуже. Если у них есть умный мастер снаружи, который понял, как я перетянул вес, – совсем плохо.

Мара хмыкнула.

– Подбадриваешь, как умеешь.

– А я не певец.

Следующий удар пришёл неожиданно сбоку.

Не по центру, а ниже и правее.

Бранн выругался мгновенно.

– Вот. Нашёлся у них кто-то с головой.

Конструкция дёрнулась. Одна из цепей натянулась до визга. Верхний щит треснул по краю. Я увидел, как Бранн уже в движении – молот в сторону, лом под скобу, быстрый разворот плечом, и вот он не просто держит, а перестраивает опору прямо под давлением.

С такой работой я давно не сталкивался.

Это был уже не кузнец, не ремесленник и не просто упрямый дварф.

Это был человек, который разговаривал с металлом на языке войны.

– Подать мне второй клин! – заорал он.

Один из новичков застыл на месте, не сразу поняв, какой именно.

– Любой толстый, пока я не начал бить людей вместо крепежа!

Новичок рванулся к ящику так, будто от скорости выбора клина зависела его родословная.

Снаружи донёсся крик. Приказ. Снова удар.

На этот раз не единичный – серия.

Они пытались поймать ритм. Расшатать узлы. Найти слабый отклик.

– Не дадим! – крикнул я, хотя это было очевидно и без меня.

– Отличное наблюдение! – огрызнулся Бранн. – Ещё скажи, что дверь лучше не ломать!

– Дверь выдержит?

– Если ты заткнёшься – из принципа да!

Он взял клин, который сунул ему мальчишка, одним ударом загнал его между щитовой рамой и боковой скобой, потом перехватил цепь и буквально лёг на неё всем весом. Конструкция ответила тяжёлым скрежетом, но выправилась.

Я наконец увидел весь его замысел.

Старые щиты были не просто дополнительным слоем. Они образовывали подвижную клетку напряжения. Цепи не только держали. Они заставляли удар расходиться в нескольких плоскостях. А скобы и перекладины переводили лобовое давление в боковое, заставляя нападающих бороться не с одной дверью, а со всей аркой, полом и частью стены одновременно.

– Это же ненормально, – тихо сказала Мара.

– Это дварфий импровизированный здравый смысл, – ответил я.

Снаружи раздался новый приказ.

Потом короткая тишина.

Потом один особенно тяжёлый удар, от которого у меня на миг заложило уши.

Правую боковую стойку повело.

– Бранн!

– Вижу!

Он рванулся туда быстрее, чем, по моему мнению, вообще позволяла масса его доспеха. Лом вошёл под металлическую полосу. Молот опустился один раз. Второй. Третий. Металл загудел. Трещина не исчезла – но перестала расти.

А потом сверху что-то рухнуло.

Не ворота. И не часть внешнего удара.

Старая внутренняя балка, которую мы не успели заменить, сорвалась с гнезда и с грохотом легла поперёк заднего прохода, ведущего к воротному залу.

Пыль взметнулась так густо, что на секунду всё исчезло из виду.

Кто-то закричал. Кто-то закашлялся. Я отшатнулся, прикрывая лицо локтем.

Когда пыль начала оседать, картина стала ясна сразу и очень неприятно.

Балка не просто упала.

Она перерезала нам прямой путь к Бранну.

Он остался по ту сторону завала – в узком пространстве между воротной конструкцией и отрезанным внутренним коридором.

– Бранн! – крикнула Мара.

Из-за пыли донёсся кашель, потом злой, совершенно живой голос:

– Не орите так, я ещё не умер!

Я выдохнул, но не до конца.

Потому что следующая мысль пришла мгновенно.

Отрезан.

Он отрезан от нас.

Перед ним – ворота, по которым продолжат бить. Позади – завал, который мы не разберём быстро под таким давлением. Сбоку – узкий технический карман, слишком тесный для нормального отхода и, вероятно, уже не безопасный.

Я подбежал к балке, оценивая проход.

Бесполезно. Не успеем. Снаружи ударили снова, и конструкция Бранна ответила скрежетом, который уже начинал звучать как боль.

– Бранн, слушай меня! – крикнул я сквозь пыль. – Есть обход?

– Есть! – донеслось в ответ. – Старый смотровой лаз за правой аркой! Но он узкий и завален наполовину!

– Сможешь выйти?

Пауза.

Потом короткий смех – злой, почти весёлый.

– Если выйду сейчас, ворота сдохнут раньше меня!

Я закрыл глаза на одно мгновение.

Конечно.

Разумеется.

Он не уйдёт. Пока держится конструкция – не уйдёт. Потому что он сам в неё себя встроил, как последний живой клин.

Мара шагнула ко мне.

– Что делаем?

Я посмотрел на завал. На дрожащие под ударами ворота. На пыль в воздухе. На людей вокруг, которые уже поняли, что происходит.

И понял главное: ворота выдержали.

Но цена за это только что изменилась.

– Разбираем обход к правой арке, – сказал я. – Немедленно. Всё, что есть – туда. А пока…

Я поднял голос.

– Пока никто не даёт этим воротам остаться с ним наедине!

Из-за завала донёсся удар молота.

Потом ещё один.

И голос Бранна – глухой, злой, упорный:

– Давайте быстрее, пока я тут не начал разговаривать с дверью как с роднёй!

Но в глубине души я уже понимал: пока мы будем расчищать ему путь, дварф, который когда-то хотел выбить эти ворота к чертям, будет защищать их один.

Глава 31

Пока Бранн держал ворота один, а мы в пыли и ругани расчищали обход к правой арке, мне всё яснее становилось то неприятное обстоятельство, которое на войне обычно называют «вторым фронтом», а в хозяйственной жизни – «почему всё рушится одновременно».

Мы проигрывали не только на коридорах.

Мы проигрывали ещё и в бумагах.

До сих пор я относился к юридической стороне происходящего как человек практичный и, возможно, несколько усталый. Да, компания прикрывается лицензиями. Да, у Седрика есть разрешения короны. Да, Мельх то помогает, то мешает, то пытается удержать всё в рамках процедуры, как будто процедура в состоянии пережить Короля Пепла. Но на фоне мёртвых строев, пробитых проходов, дефицита воды и угрозы полного захвата все эти свитки казались чем-то вроде особенно неприятной формы сырости: опасно, раздражает, но не сейчас.

Фиска, разумеется, думал иначе.

Возможно, именно поэтому он и был полезен.

Я нашёл его в бывшей канцелярии – не старой тайной норе предателя, а уже нашей, действующей, наскоро превращённой в узел учёта и связи. Комната была завалена бумагами так, будто на подземелье напала не только нежить, но и очень мстительная библиотека. На столе лежали договоры, акты, ведомости, какие-то выцветшие накладные, печати, счётные дощечки, два обломанных пера и кружка, в которой давно умер чай или нечто, когда-то им прикидывавшееся.

Сам Фиска сидел, согнувшись над старым реестром, и выглядел так, будто уже достиг того редкого уровня ярости, когда человек перестаёт ругаться вслух, потому что каждая мысль и без того звучит как проклятие.

– Если ты сейчас скажешь, что у нас новый дефицит, – начал я, – я назначу тебя временным божеством нехороших новостей и начну приносить жертвы.

– Позже, – бросил он, не поднимая глаз. – Я занят чем-то интереснее конца света.

Это было настолько по-фискиански, что я даже не сразу раздражился.

– Чем именно?

Только тогда он выпрямился, и я увидел на его лице то редкое выражение, которое у него появлялось, когда реальность наконец совершала ошибку в его пользу.

– Я нашёл их за горло, – сказал он.

Я молчал секунду.

– Чьё именно горло?

– Компании. Седрика. Их проклятой «законной экспедиции». Всех вместе, если повезёт.

Теперь уже я подошёл ближе без всяких дополнительных шуток.

– Объясни.

Фиска поднял с стола три листа и разложил их передо мной с таким благоговейным отвращением, с каким жрец может показывать святотатство, особенно качественно оформленное.

– Старые договоры. Переуступки. Подрядные обязательства. И, что особенно мило, скрытые приложения к лицензиям на исследование древних объектов. Они считали, что всё давно утонуло в архивах после реорганизации компании. Но нет. Кто-то из их предшественников был слишком жаден, чтобы уничтожить документацию окончательно.

– И?

– И их экспедиция действует незаконно.

Даже на фоне осады это прозвучало приятно.

– Насколько незаконно?

– Не «мелко нарушили форму подачи», – сухо ответил Фиска. – По-настоящему. С основаниями для отзыва допуска, заморозки лицензий и, если правильно подать, временного запрета на внешнее силовое вмешательство. Смотри.

Он ткнул пальцем в первый лист.

– Вот договор о совместном праве на обследование участков с признаками активной коронной печати. Компания не имеет права действовать единолично, если объект одновременно зарегистрирован как коммерческий и учебный под гильдейским надзором. Нужен как минимум независимый свидетель от городской администрации и отдельная опись рисков.

– У них был Мельх.

– Мельх – гильдия, не город. Недостаточно.

Он показал второй лист.

– А вот здесь лучше. В случае имущественного спора с текущим управляющим объекта вооружённые силы подрядчика не могут использоваться для проникновения внутрь без утверждения чрезвычайного магистрата или городской стражи. А кто у нас ломится через технические лазы с щитами и верёвками?

Я почувствовал, как внутри поднимается очень тёплое чувство, которое в иных обстоятельствах можно было бы назвать надеждой, а в этих – просто жаждой справедливой мести.

– И они это знали?

– Возможно, рассчитывали, что никто внутри осаждённого подземелья не будет рыться в старых контрактах, пока на него лезет нежить. И, знаешь, их расчёт был почти обидно разумен.

– Почти.

– Почти, – согласился Фиска с мрачным удовольствием.

Третий лист оказался самым интересным.

– А это? – спросил я.

– Это приложение о статусе спасательной операции. Чтобы официально войти на объект под этим предлогом, они обязаны сначала предложить эвакуацию без смены управления, потом дождаться отказа в письменной форме, потом уведомить городской надзор. Они перескочили сразу к попытке закрепиться внутри. Юридически это уже не спасение. Это захват с особенно лицемерным заголовком.

Я медленно выдохнул.

– То есть если бы эти бумаги попали куда надо…

– У нас появился бы шанс на внешнюю помощь, – закончил Фиска. – Настоящую. Не от компании. От тех, кому не понравится, что кто-то пытается под шум осады отжать объект с действующей печатью и потенциальной военной угрозой, нарушая при этом собственные договоры.

В обычный день я бы, возможно, сказал что-нибудь едкое про его роман с документацией. Но сейчас мне хотелось обнять его, а это уже само по себе означало крайнюю степень отчаяния.

– Как мы доставим бумаги наружу? – спросил я.

– Не людьми, – ответил Фиска сразу. – Люди либо не прорвутся, либо уйдут не туда. Не через главный вход – там компания. Не через технический лаз – там уже тоже. Остаются мелкие пути.

Я уже начинал догадываться.

– Крысы?

Он кивнул.

– Разумеется, крысы.

В подземелье всегда есть две категории обитателей, которых невозможно полностью контролировать: бухгалтеры и крысы. С первыми я уже смирился. Со вторыми – научился договариваться через гоблинов. У нас были свои серые каналы связи: неофициальные, отвратительно пахнущие, иногда кусачие, но удивительно надёжные там, где люди начинают застревать в вопросах чести и геометрии.

Через час копии были готовы.

Фиска лично перепроверил каждую. Я подписал короткое сопроводительное обращение в гильдию и отдельное – в городскую администрацию, стараясь при этом не вложить в формулировки всю степень своей ненависти к текущему устройству власти. Получилось не идеально, но достаточно внятно. Гоблины завернули листы в промасленную ткань. Крысам привязали тубусы, как маленьким, очень недовольным дипломатам.

– Если я доживу до мирного времени, – пробормотал я, глядя на это зрелище, – то никогда больше не буду жаловаться на обычную почту.

– Жаловаться будешь, – сказал Фиска. – Просто с меньшим пафосом.

Мы выпустили крыс через старый водоотводной канал, слишком узкий и грязный для людей, но идеально подходящий для существ, которые считают тесноту не проблемой, а формой свободы.

Оставалось ждать.

А ждать я к тому дню уже умел ненавидеть на профессиональном уровне.

***

Пока крысы работали на будущее, настоящее по-прежнему пыталось нас убить.

Бранна мы всё-таки вытащили через правую арку – не быстро, не без мата и не без потери двух хороших железных скоб, которыми он, кажется, дорожил сильнее, чем собственной печенью. Ворота выдержали. Сам Бранн тоже. Хотя и выглядел после этого так, будто предпочёл бы вернуться к двери и ещё немного поспорить с ней о смысле нагрузки.

Внутренние коридоры держались хуже, чем хотелось бы, но лучше, чем я боялся. Нежить продолжала давить волнами, пробуя нас на слабость. Внешние люди компании пока не решались на полноценный штурм, видимо, надеясь всё же закрепиться изнутри малыми группами и дождаться момента, когда «спасательная операция» станет необратимым фактом.

На этом фоне ожидание ответов от крыс выглядело почти смешно.

Но именно оно внезапно стало важнее половины всего остального.

Первая крыса вернулась под утро.

Одна.

Без тубуса.

С ободранным боком и таким видом, будто только что проиграла сложный спор о недвижимости трем кошкам и одному чиновнику.

Гоблин, дежуривший у водоотвода, принёс её ко мне с выражением мрачной торжественности.

– Вернулась, – сообщил он. – Недовольная.

– Я тоже, – ответил я. – Бумаги?

Крыса укусила меня за перчатку, как будто именно это и было её официальным мнением о нашей системе связи.

Тубуса не было.

– Это ещё ничего не значит, – сказал Фиска, хотя по его голосу я сразу понял: значит. И он тоже это знает.

Вторая крыса пришла позже.

С тубусом.

Но пустым.

А в третий раз вернулись сразу две, и одна из них несла крошечный клочок бумаги, едва не растворившийся от сырости.

Фиска развернул его так осторожно, словно это была не записка, а хрупкий мост через пропасть.

На листке неровным почерком было выведено всего несколько слов:

«Гильдия получила. Не доверяйте внутреннему совету. Деньги уже были приняты.»

Некоторое время в комнате было очень тихо.

Я смотрел на записку и чувствовал не удивление даже, а тупую, усталую ясность. Разумеется. Конечно. Почему бы и нет. Если мир уже решил испытать нас одновременно нежитью, жаждой, предателями, корпорацией, древним королём и гоблинской процессуальной активностью, было бы почти странно, если бы гильдия осталась островком чистой совести.

– Подкуплены, – произнёс я наконец.

– По крайней мере часть совета, – мрачно уточнил Фиска. – Этого достаточно.

– То есть даже если бумаги дошли…

– Их могут похоронить. Отложить. Переформулировать. Потерять в комиссии. Передать нужным людям слишком поздно. Всё что угодно, лишь бы сохранить видимость порядка и дать компании время закончить дело.

Я сжал пальцы на краю стола.

– Значит, помощи не будет.

– Не оттуда, – сказал он.

Мне хотелось разбить что-нибудь не особенно ценное, но в комнате, как назло, всё было либо нужно, либо исторически чужое, либо уже сломано до меня.

– Тогда зачем всё это? – спросил я. – Если даже правда о незаконности их действий утонет в подкупленной гильдии?

Фиска поднял голову.

И в этот момент я увидел, что он вовсе не сломлен. Напротив – именно сейчас его ум, кажется, окончательно вышел на тот пугающий уровень ясности, который появляется у людей, слишком долго занимавшихся цифрами, пока наконец не поняли, что цифры можно затачивать.

– Затем, – сказал он тихо, – что мне не нужна их честность. Мне нужна их зависимость от формы.

Я нахмурился.

– Говори нормально.

– Их сила построена на бумагах, Герхард. На лицензиях, подрядах, праве вмешательства, условиях спасения, правах на сопровождение, страховых оговорках, штрафах за неисполнение и десятках других нитей, которыми они опутали всё вокруг. Они уверены, что это их щит. Но щит такого рода хорош только до тех пор, пока ты сам выбираешь, какие пункты читать вслух.

Он начал быстро раскладывать договоры передо мной, один за другим.

– Вот смотри. Их собственные контракты запрещают подрядчику продолжать экспедицию при наличии неподтверждённого разумного воздействия со стороны древнего объекта без повторной магической оценки. У нас оно есть. Голос.

Вот ещё: охранные группы компании не имеют права удерживать внутри объекта лиц, не внесённых в список сопровождающих, если те не подписали акт о передаче ответственности. А они уже влезли внутрь, пытаются закрепляться и фактически создают риски для гражданских.

А здесь вообще чудо: при угрозе заражения персонала «психомагическим влиянием» экспедиция подлежит немедленной изоляции до внешнего освидетельствования. Ты понимаешь, что это значит?

Я начал понимать.

И от этого мне стало почти весело. Очень нехорошо, очень устало, но весело.

– Мы можем объявить их самих нарушителями собственных условий?

– Не просто можем. Мы можем заставить их выбирать между двумя вещами, которые для них одинаково неприятны: либо признать, что они действуют вне своих контрактов, либо начать соблюдать их буквально – а это парализует половину их возможностей.

Я медленно выпрямился.

– Ты предлагаешь использовать против них их же бумаги.

Фиска кивнул.

– Да.

– Во время осады, в подземелье, где говорит Король Пепла.

– Именно. Если мир достаточно глуп, чтобы довести нас до такого состояния, я отказываюсь считать бухгалтерию мелким оружием.

Он сложил документы в аккуратную стопку.

– Давай ударим по ним контрактами.

И в ту секунду я понял: возможно, у нас действительно появился шанс.

Не честный. Не красивый. Зато очень заслуженный.

***

После истории с документами мне почти на один вечер удалось поверить в ту редкую и опасную вещь, которую в осаждённом месте иногда путают с надеждой. Не в победу, разумеется, – до победы было ещё слишком далеко, и сама мысль о ней выглядела бы дурным вкусом на фоне наших запасов воды, пробитых проходов и нежити, которая с каждым днём двигалась всё разумнее. Но хотя бы в то, что мир ещё не полностью отказался от внутренней логики и что противник, каким бы богатым и самоуверенным он ни был, можно уязвить не только сталью, но и его собственной любовью к бумаге.

Мне следовало бы помнить, что Король Пепла не похож на противников, которые честно ждут своей очереди, пока ты разбираешься с другими бедами.

Он не давал передышек.

Он входил в них.

Первая тревога пришла не с нижнего рубежа, не от ворот и не от внешних лазов, а из тишины, которая внезапно стала слишком плотной в той части подземелья, где находился Йорген. До этого я уже привык замечать его почти на уровне инстинкта. Он не шумел, не требовал внимания, не вмешивался в разговоры без необходимости, но само его присутствие, угрюмое и прямое, стало для нас чем-то вроде внутренней оси. Пока Йорген стоит на месте, держит меч и отвечает коротко, но ясно, у подземелья всё ещё есть хребет. Возможно, мёртвый, возможно, слишком старый, но хребет.

Поэтому, когда Фиска, едва заглянув в штаб, мрачно сказал: «Мне не нравится, что Йорген уже десять минут не отвечает на вызовы», – я почувствовал не обычную тревогу, а тот холодный укол, который всегда предшествует настоящей беде.

Мы нашли его не сразу.

Сначала – пустой пост у внутреннего спуска. Потом – следы на камне, слишком ровные для борьбы и слишком медленные для обычного обхода. Потом – слабое красноватое свечение на повороте старого военного коридора, где лампы уже давно не горели.

Я шёл туда с Марой и Лирой, чувствуя, как внутри меня медленно нарастает злость ещё до того, как стало ясно, на что именно. Иногда ненависть приходит не после удара, а за мгновение до него, как будто душа уже знает то, чего разум пока не успел назвать.

Йорген стоял в круглой караульной нише у самого края нижнего перехода.

Он не двигался. Не оборачивался. Не держал меч наготове. И именно поэтому выглядел страшнее, чем в бою. Руны на его костях горели так ярко, как я не видел ещё никогда, – не отдельными тусклыми линиями, а цельным внутренним жаром, словно кто-то разом раскалил изнутри весь его древний каркас. По камню вокруг шёл сухой красноватый отблеск. Воздух был тяжёлым, как перед грозой, только вместо воды в нём висела память.

– Йорген, – сказал я, останавливаясь в нескольких шагах. – Если ты сейчас опять собираешься делать что-нибудь самоотверженное без предварительного согласования, я сразу предупреждаю, мне это не понравится.

Он медленно повернул голову.

Я никогда не видел у него такого лица – и, возможно, именно потому, что лица как такового у него давно уже не было, впечатление оказалось особенно тяжёлым. Иногда пустые глазницы выражают больше, чем живые глаза. Сейчас в них было нечто такое, от чего у меня на миг пересохло во рту: не ярость, не безумие, не чужое владение.

Узнавание.

Страшное, полное, запоздалое узнавание самого себя.

– Командир, – произнёс он, и голос его был хриплым, словно каждый звук тянули сквозь ржавое железо. – Я вспомнил.

Мара рядом тихо выругалась.

Лира шагнула вперёд быстрее, чем я ожидал.

– Что именно? – спросила она. – Сколько? Йорген, слушай меня внимательно: если воспоминание пришло резко, не пытайся сразу соединить всё, это может быть навязанная структура, не твоя собственная...

Он поднял руку.

Всего лишь жест. Но в нём было столько усталой власти, что Лира замолчала на полуслове.

– Это моё, – сказал он. – К сожалению.

Я заставил себя говорить спокойно.

– Тогда начни с того, что важно сейчас.

Йорген некоторое время молчал, как будто искал не слова даже, а ту версию правды, после которой мир ещё можно будет как-то удержать от окончательного распада. Потом очень медленно повернулся к стене, провёл ладонью по старой кладке – и тихо сказал:

– Я не был простым солдатом.

По спине у меня прошёл холод, но я не отвёл взгляда.

– Я уже догадался, что на обычного караульного у тебя слишком много дурных тайн, – сказал я. – Давай дальше.

Он издал звук, который у живого человека мог бы быть горьким смешком.

– Дальше хуже, чем ты думаешь.

Мара скрестила руки на груди.

– Прекрасно. Мы как раз живём в период, когда всё худшее приходит строго по расписанию.

Йорген будто не услышал её.

– Я был не просто в гарнизоне, – продолжил он. – Я входил в круг запечатывающих. Не магов. Не жрецов. Тех, кто держал военную часть обряда. Тех, кто знал, как должна лечь сталь, где ставить людей, сколько времени нужно печати, чтобы сомкнуться, и кого нужно оставить по ту сторону, когда дверь уже начала закрываться.

Лира побледнела так заметно, что даже в красном отблеске это было видно.

– Военный контур удержания... – прошептала она. – Боги.

Я смотрел на Йоргена и вдруг с пугающей ясностью понял, почему его движения с самого начала были слишком правильными для случайно поднятого стража, почему он узнавал сигналы нежити раньше нас, почему древние рубежи отзывались в нём не как загадка, а как память тела.

– Ты сам строил эту тюрьму, – сказал я.

– Да.

В этом коротком слове было столько тяжести, что мне захотелось ударить кулаком в стену просто ради звука, который перебил бы его.

– И что именно вы заперли? – тихо спросила Лира.

Йорген молчал так долго, что я уже решил: не ответит. Но потом он всё же заговорил, и от его тона в нише стало ещё холоднее.

– Не человека. Никогда не человека в обычном смысле. Когда война закончилась, Король Пепла уже не был королём, как о нём говорили потом в хрониках. Он стал... средоточием. Узлом. Тем, через что проходили клятвы, страх, огонь, верность, измена и сама память о войне. Он не просто приказывал армии. Он начал оставаться в ней после смерти. В голосах. В пепле. В желании подчиниться силе, если та обещает порядок в мире, сошедшем с ума.

Лира слушала, не моргая.

Мара смотрела на него так, как смотрят на человека, внезапно оказавшегося гораздо опаснее, чем ты думал, но при этом уже слишком своего, чтобы просто отступить на шаг.

Я же спросил только:

– Почему ты никогда этого не говорил?

На этот раз он повернулся ко мне полностью.

– Потому что не помнил, Герхард. Не по-настоящему. Печать держала не только его. Она держала и нас. Тех, кто выжил, но должен был стать её продолжением. Наши воспоминания были частью замка. Наше незнание – тоже.

– И всё же ты вспоминаешь, – жёстко сказала Лира. – Значит, печать распадается быстрее, чем я считала.

– Да, – тихо ответил Йорген. – И потому самое худшее ещё впереди.

Я почувствовал, как внутри меня снова поднимается раздражение – не на него даже, а на саму форму этого разговора, где каждый ответ открывает только более глубокую дыру.

– Я жду ту часть, которая хуже, – сказал я. – Потому что, если это всё ещё разогрев, я хочу хотя бы знать, ради чего меня морально готовят.

Йорген замер.

А потом произнёс:

– Я предал своих товарищей.

Эти слова упали между нами не как признание – как обвал.

Мара выпрямилась так резко, что нож на её поясе звякнул о пряжку.

– Что?

Йорген не отвёл взгляда.

– Когда печать уже почти замкнулась, стало ясно, что она не удержит его навсегда, если весь ключ останется в одном месте. Магическая часть была разбита на три слоя. Символический – запечатан в знаках. Материальный – в арматуре саркофага. А третий... – Он запнулся, и голос его стал ещё ниже. – Третий требовал живого носителя. Того, кто выйдет наружу, унесёт часть замыкающего узла и будет хранить её до тех пор, пока не придёт время окончательной переплавки контура.

Лира закрыла глаза.

– О нет.

– Да, – сказал Йорген. – Я вызвался. Или мне позволили думать, что вызвался. Тогда это казалось долгом. Не славным, не чистым, просто необходимым. Один должен был выйти. Один должен был помнить достаточно, чтобы, если внешние линии рухнут, ключ можно было вернуть и заново закрыть разлом.

– Но ты не вернул, – сказал я, уже зная ответ.

– Нет.

– Почему?

Вот тут он впервые опустил голову.

И в этом движении было столько подлинного, почти живого стыда, что злиться на него стало мучительно трудно.

– Потому что я испугался, – сказал он. – Не смерти. К тому времени мы все уже были слишком близко к ней, чтобы бояться её всерьёз. Я испугался другого: что если печать действительно ослабнет, а ключ будет при мне, меня отправят назад. Снова вниз. Снова к двери. Снова к нему. И я... – Он сжал пальцы так сильно, что руны на костях вспыхнули ярче. – Я спрятал часть ключа в собственных костях. Так глубоко, чтобы её не нашли ни живые, ни мёртвые. А потом солгал.