Текст книги "Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы (СИ)"

Автор книги: Яр Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

Глава 18

После знака на стене спать стало бессмысленно.

Не потому, что я боялся нового нападения именно ночью. Наоборот: люди, работающие аккуратно, редко повторяют ход сразу. Но мысль о том, что кто-то уже был внутри, ходил по нашим коридорам, трогал наши механизмы и уходил достаточно уверенно, чтобы оставить после себя эмблему компании, действовала хуже бессонницы. С бессонницей можно спорить. С фактом чужого присутствия – нет.

Утром я приказал закрыть глубинный маршрут до полной проверки.

Это вызвало недовольство.

Опытные герои, заплатившие за право рисковать дорого и избирательно, обычно тяжело переносят новости о том, что их временно не пустят на особо опасную прогулку ради их же безопасности. Им кажется, будто у них отнимают не услугу, а право на собственную драму. Один особенно громкий тип в синем плаще объявил, что настоящий ветеран не нуждается в избыточной опеке.

Мара предложила ему доказать это на улице, без возврата предоплаты.

Он предпочёл проявить благоразумие.

Я же занялся тем, что всегда ненавидел сильнее всего: внутренним расследованием.

Подозревать врага снаружи неприятно.

Подозревать своих – хуже.

Потому что если диверсия совершена не случайным лазутчиком, а с помощью человека, который знает ритм подземелья, то все наши стены внезапно становятся тоньше.

Первый круг подозрений выстроился быстро, почти слишком быстро, а значит – был опасен. Когда человеку нужен виноватый, он охотно хватает тех, кто уже чем-то неудобен.

Таких у нас хватало.

I

Гоблины были очевидным вариантом.

Не все, разумеется. Но часть мелкой серо-зелёной братии, которую мы в последние месяцы терпели, подкармливали, временами нанимали на грязную работу, а временами гоняли с такой решимостью, какая помогает сохранять хрупкий баланс между «местной экосистемой» и «мелким организованным бедствием», давно смотрела на нас без любви.

Особенно после того, как новые маршруты отрезали им несколько привычных лазов.

Главным переговорщиком с этой публикой у нас был Тирк – гоблин с умными глазами, двумя слишком хорошими зубами и манерой говорить так, будто каждая фраза может оказаться сделкой. Я нашёл его у боковой кухни, где он торговался с поварёнком за кости, старую ткань и право унести куда-то половину испорченной корзины с репой.

– Тирк, – сказал я.

– Хозяин-Герхард, – ответил он, сразу насторожившись. – Лицо у тебя как у человека, который пришёл не покупать.

– Удивительно точное наблюдение.

Он оскалился. Не дружелюбно. Но и не враждебно. Скорее как тот, кто признаёт хорошее начало опасного разговора.

– Кто-то портил ловушки, – сказал я. – На нашем глубинном маршруте.

Тирк моргнул.

– И ты пришёл спросить гоблинов, потому что если что-то испорчено, все думают на гоблинов.

– Я пришёл спросить гоблинов, потому что гоблины знают, кто где ползает, даже если сами не ползают.

Он почесал ухо.

– Это уже уважительнее.

– Не привыкай.

Тирк пожал плечами.

– Мы не трогали твои ловушки. Нам от них вред, да. Но если маршрут закрывают, то и крошек меньше, шума меньше, мёртвых дураков меньше, металла меньше. Невыгодно.

Это было разумно.

Я не любил, когда подозреваемые сразу говорят разумные вещи.

– Кто тогда?

– Кто-то не наш. Пахло мылом.

– Что?

– Мылом, маслом и бумагой. Не подземельем. Не гоблином. Не героем после трёх дней пути. Кто-то чистый. Осторожный. Приходил снизу, не сверху.

Это заставило меня замолчать.

– Снизу – откуда?

Тирк показал кривым пальцем в сторону западных уровней.

– Вода-ход. Старый мокрый путь. Там, где раньше текло больше.

Я прищурился.

– Почему сразу не сказал?

Он посмотрел на меня так, будто ответ был очевиден.

– Потому что ты не спрашивал вежливо.

Я ушёл, прежде чем решил, что дипломатия с гоблинами заслуживает отдельной трагедии.

II

Бранн тоже попадал под подозрение.

И мне это не нравилось.

Не потому, что он был выше подозрений. Таких людей вообще не существует. А потому, что если начать подозревать Бранна всерьёз, придётся признать, что любой человек рядом со мной может в какой-то момент продать это место, особенно если ему предложат достаточно золота, железа или покоя.

Мотив у него был, по крайней мере на бумаге.

Он недавно собирался уйти. Он знал механизмы лучше большинства. Он мог испортить ловушки так, чтобы выглядело как внешняя диверсия. А его имя на стене в бывшей камере только добавляло неприятной тени: если прошлое подземелья как-то связано с ним, то я ещё меньше понимал, сколько в нём скрытых трещин.

Я нашёл его в новой мастерской.

Он уже обживал её так, как умеют только люди дела: ещё вчера пустая комната сегодня выглядела местом, где железо подчиняется чужой воле. На стенах висели инструменты, на столе лежали разобранные пружины, в углу стояли заготовки, а соседнее помещение под оружие постепенно превращалось в нечто пугающе упорядоченное.

– Если ты пришёл спросить, когда будет готова новая страховка на нижний рычаг, то к вечеру, – сказал Бранн, не оборачиваясь.

– Я пришёл спросить, не саботируешь ли ты моё подземелье.

Он медленно повернулся.

Пару секунд мы просто смотрели друг на друга.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Значит, день действительно дрянной.

– Мне не нравится задавать этот вопрос.

– А мне – слышать.

– Но ты понимаешь, почему я его задаю.

Он вытер руки о тряпку.

– Понимаю. Я знаю ловушки. Я недавно почти ушёл. И если бы захотел тебе навредить, сделал бы это не хуже любого чужого шпиона.

– Именно.

– Тогда слушай внимательно. Если бы я решил вредить, ты бы не нашёл знак на стене. Ты бы нашёл труп, развалившийся механизм и полдня думал, что виновата старость железа.

Это был очень бранновский ответ. Неприятный. И, к сожалению, убедительный.

– Где ты был ночью? – спросил я.

– Здесь. До позднего часа. Потом спал как убитый. Это, уверен, кто-то подтвердит, потому что храплю я честно и без заговора.

– Кто-нибудь видел тебя после полуночи?

– Нет. Потому что приличные люди после полуночи спят.

– У нас таких мало.

– Тоже верно.

Он подошёл ближе.

– Герхард, если ты подозреваешь меня – проверяй. Но проверяй до конца, а не взглядом. И если найдёшь хоть один след, что я продал это место корпоратам, можешь сразу бить молотом, чтобы не тратить время на разговоры.

Я кивнул.

Не потому, что поверил окончательно.

А потому, что люди, способные на предательство, редко предлагают такой прямой итог.

Редко – но не никогда, напомнил я себе.

И всё же Бранна я мысленно отодвинул чуть дальше от первого круга.

III

Лира была подозрением другого рода.

Не прямым, а тревожным.

Лира вообще плохо укладывалась в простые категории. Слишком умная, слишком наблюдательная, слишком редко говорящая всё, что думает, и слишком часто оказывающаяся рядом с тем, что позже становилось важным. Она знала маршруты. Умела двигаться тихо. Понимала, что ценнее золота иногда бывает информация. И, что хуже всего, у неё были собственные дела, не всегда совпадавшие с моими.

Я нашёл её в архивной комнате, где она сидела за столом и листала старую книгу так, будто знала, что я войду.

– Ты идёшь с тем лицом, с каким люди обычно требуют правду или признание, – сказала она, не поднимая глаз.

– Иногда я сам не различаю, чего именно требую.

– На этот раз?

– На этот раз – объяснений.

Она подняла на меня спокойный взгляд.

– Прекрасно. Это уже лучше, чем обвинения.

– Не торопись.

Я рассказал о диверсии, о знаке на стене и о том, что кто-то явно ориентируется внутри слишком уверенно.

Она выслушала, не перебивая.

– И ты подозреваешь меня, – заключила она.

– Я рассматриваю всех, кто умеет ходить тихо, думать быстро и не обязан докладывать мне каждый свой шаг.

– Лестное описание.

– Оно не задумывалось лестным.

Лира закрыла книгу.

– Хорошо. Давай проще. Я не работаю на Седрика Вальда. Я не в восторге от компаний, которые называют грабёж структурой, а шантаж – договорной защитой. И да, я бы могла пройти по нижним уровням незаметнее большинства. Но если бы мне понадобилась карта, маршрут или доступ, я бы не стала уродовать ловушки. Я бы забрала то, что нужно, и ушла, не устраивая спектакля.

– То есть ты признаёшь, что могла бы?

– Я признаю, что в отличие от многих здесь способна отличить диверсию от шума.

Это, в общем, тоже звучало логично.

– Где ты была ночью?

– На северной галерее. Потом в архиве. Потом у себя. Мара видела меня. Йорген тоже, если ему сейчас можно доверять как свидетелю.

– Вот как раз о доверии к Йоргену я думаю отдельно.

Она чуть склонила голову.

– И правильно.

– Что это значит?

– Это значит, Герхард, что отсутствие памяти иногда опаснее злого умысла. Человек, который не помнит, на чьей он стороне был раньше, может не заметить, в какой момент начинает снова служить старому приказу.

Мне не понравилось, как она это сказала.

Не как предположение.

Как предостережение.

IV

Один из героев тоже был слишком удобным подозреваемым.

Из тех, кто приходит с рекомендательным письмом, хорошим снаряжением, немного избыточной уверенностью и странным количеством вопросов о нижних секциях. У нас за последние дни таких было несколько, но один выделялся.

Сир Эдрен Даль.

Не сир, разумеется, по закону, а «сир» по манере представляться. Аккуратный, вежливый, опытный, с хорошей осанкой, ещё лучшими сапогами и привычкой слушать ответы внимательнее, чем полагается человеку, который якобы просто выбирает маршрут. Он дважды ходил по среднему уровню, один раз пытался записаться на глубинный, не прошёл по нашим критериям допуска, не обиделся – что уже было подозрительно – и остался поблизости «на несколько дней».

Я нашёл его во дворе, где он чистил клинок так старательно, будто собирался не резать, а убеждать металл в своей благонадёжности.

– Господин управляющий, – сказал он. – Чем обязан?

– Любопытством.

– Опасное чувство в вашем ремесле.

– И прибыльное, если вовремя ограничивать чужое.

Он улыбнулся.

Очень умеренно.

Кажется, этот тип мне не нравился уже просто за сходство стиля с Седриком, хотя выглядел он куда более пригодным для реальной схватки.

– Вы давно в округе? – спросил я.

– Несколько недель.

– И всё ещё не ушли к соседям, где дешевле.

– У соседей слишком много обещают. У вас – слишком много скрывают. Это делает выбор интереснее.

Я сел на бочку напротив.

– Где вы были ночью, сир Эдрен?

– Гулял.

– По где?

– По верхнему двору. Потом спал.

– Кто-нибудь видел?

– Возможно. Я не собирал свидетельские показания на случай будущего допроса.

– Зря.

Он убрал клинок в ножны.

– Я под подозрением?

– Сегодня все под подозрением.

– Даже вы?

– Особенно я.

Это его, кажется, позабавило.

– Тогда позвольте совет, – сказал он. – Когда кто-то оставляет на месте диверсии слишком явный знак, он либо невероятно глуп, либо хочет, чтобы вы смотрели не туда.

– А вы из тех, кто любит давать советы бесплатно?

– Только те, которые потом вспоминают с пользой.

Слишком гладкий. Слишком собранный. Но прямых улик против него у меня не было.

Пока.

V

Хуже всего был Йорген.

Потому что подозревать скелета, который уже один раз воевал неизвестно за кого, частично теряет память, периодически вспоминает старые военные механизмы раньше, чем мы успеваем их понять, и при этом сам не всегда знает, что именно в нём проснётся в следующий момент, – это не паранойя. Это здравый смысл, доведённый до мрачной логики.

Я нашёл его у старого рубежа.

Он стоял, положив ладонь на камень, словно пытался услышать через него то, что давно замолчало.

– Ты тоже пришёл спросить, не предаю ли я тебя по привычке? – спросил он, не оборачиваясь.

– Плохо, что ты угадал.

– Я долго служил рядом с людьми. Учишься распознавать шаги, когда за спиной сомнение.

Я подошёл ближе.

– Йорген. Мне нужен честный ответ.

– Тогда задавай честный вопрос.

– Ты мог это сделать и не помнить?

Он медленно повернул ко мне череп.

Пустые глазницы иногда смотрели страшнее живых глаз, именно потому, что в них нечему было лгать привычным человеческим способом.

– Да, – сказал он.

Я не ожидал, что он ответит так сразу.

– Да? – переспросил я.

– Да. Если во мне осталось что-то от старых команд, от старой службы, от старых путей… если есть места, где память идёт впереди воли… тогда теоретически я мог выйти ночью, пройти туда, где когда-то был нужен, что-то сделать и вернуться, не удержав этого в сознании.

– И ты говоришь это так спокойно?

– А что мне делать? Паниковать? У меня для этого уже недостаточно лица.

Я выдохнул.

– Ты помнишь ночь?

– Частями. Стоял на посту. Потом провал. Потом как будто был у воды. Или мне это уже внушил страх, потому что в костях до сих пор сыро.

У воды.

Я сразу вспомнил слова Тирка.

– Ты был у старого водостока? – спросил я.

– Не знаю.

– Или кто-то хочет, чтобы ты так думал.

– Это тоже возможно, командир.

Он опустил руку.

– Запри меня, если хочешь.

– Что?

– До выяснения. Это разумно.

– Нет.

– Почему?

– Потому что если ты не виноват, я сам себе отрежу надёжнейшего бойца в момент, когда внутри уже кто-то ходит. А если виноват, но не помнишь, то мне нужен не пленник, а правда.

Йорген чуть склонил голову.

– Иногда ты бываешь лучше, чем позволяет твоё управление.

– Не привыкай.

VI

Старый водосток мы нашли к вечеру.

Вернее, нашли его след. Сам проход скрывался за западной кладкой, ниже уровня, куда обычно спускались только гоблины, ремонтники или совсем уж любопытные идиоты. Когда-то через него, видимо, сбрасывали лишнюю воду из верхних цистерн и отводили поток в естественную трещину ниже скалы. Потом часть системы заилилась, часть обрушилась, и ход перестали учитывать как полноценный путь.

Что, конечно, было ошибкой.

Потому что забытые ходы – любимая форма мести любой старой архитектуры.

Мы с Марой, Бранном и Йоргеном спустились туда с лампами. Воздух был влажный, холодный, пах тиной, камнем и тем особым затхлым запустением, которое появляется там, где вода давно ушла, но память о ней осталась в стенах. Узкий канал тянулся вдоль основания старой кладки, местами сужаясь так, что Бранн шёл боком, а Кранка вообще пришлось оставить наверху, о чём он сообщил всем с большим количеством оскорблённого достоинства.

Следы были.

Не явные, но достаточные.

Стертая грязь на камне.

Свежий задир на решётке.

Верёвочное волокно на выступе.

Остаток воска на стене.

И ещё – отпечаток сапога в мягком иле, уже полурасплывшийся, но слишком ровный для гоблина и слишком аккуратный для случайного бродяги.

– Вот и вход, – сказала Мара.

Йорген провёл пальцами по кромке старой решётки.

– Её снимали и ставили обратно.

– Изнутри или снаружи? – спросил я.

– И так, и так. Работали не впервые.

Это значило, что диверсант не просто нашёл лаз.

Он им пользовался.

Регулярно.

Меня это разозлило сильнее, чем сама диверсия. Все мои попытки превратить это место в работающий, опасный, но управляемый организм внезапно выглядели смешно на фоне простой истины: у нас под ногами оставался старый ход, по которому любой настойчивый шпион мог гулять, как по собственной прихожей.

– Закрыть, – сказал Бранн.

– Пока нет, – ответил я. – Сначала посмотрим, куда ведёт.

Ход выводил в заброшенную сервисную камеру под архивным крылом.

Именно туда.

Не к кухне. Не к складам. Не к жилым комнатам.

К архиву.

Я остановился первым.

Очень медленно поднял лампу.

Дверь была прикрыта.

Не заперта.

Внутри царил тот особый порядок, который сразу выглядит неправильным для человека, знающего хаос своей комнаты до последнего листа. Бумаги не валялись. Шкафы не были распахнуты. Ничего очевидно не разбросано. Но один ящик стоял чуть неровно. На столе оставалась тонкая полоска пыли там, где недавно лежал свернутый документ.

Фиска, которого мы немедленно вызвали, влетел внутрь, увидел ящик и побледнел так заметно, что даже я почувствовал укол вины раньше, чем он заговорил.

– Нет, – сказал он.

Подошёл.

Рывком открыл.

Замер.

– Нет.

– Что пропало? – спросил я, уже зная, что ответ мне не понравится.

Он медленно повернулся.

– Карта нижних уровней.

У меня внутри всё опустилось.

Не полная, к счастью. Не все наши новые пометки. Но достаточно подробная старая совмещённая схема с моими правками по западному контуру, отметками закрытых секций, примерными привязками к древнему оборонительному слою и несколькими указаниями, которые в чужих руках превращались не в бумагу, а в оружие.

– Когда ты видел её в последний раз? – спросил я.

– Вчера днём. Я убирал сюда планы после сверки расходных путей.

– Кто знал, где она?

Фиска закрыл глаза.

– Слишком многие. Ты. Я. Лира могла видеть. Бранн – если заходил. Йорген – если смотрел через плечо. И любой, кто достаточно долго наблюдал за архивом.

Мара выругалась.

Йорген стоял молча.

А я смотрел на пустое место на столе и очень ясно понимал: до этой минуты у нас ещё был шанс считать диверсию пробой. Разведкой. Давлением. Теперь всё изменилось.

Теперь у шпиона была карта.

И кто бы ни стоял за ним – Седрик, его люди или кто-то из тех, кого мы ещё даже не подозревали, – он больше не действовал вслепую.

Глава 19

После кражи карты подземелье стало напоминать человека, который пытается вести себя как обычно, хотя уже знает, что у него пропал нож, открыта задняя дверь и кто-то чужой успел посмотреть, где он спит.

Снаружи всё ещё работало.

Новички всё ещё платили за короткий страх. Опытные герои всё ещё спорили о праве на глубокие маршруты. Бранн всё ещё ругался на металл, Мара – на людей, Кранк – на недооценённость его таланта, а Фиска – на любую форму экономической реальности. Но теперь за каждым привычным действием стояла новая неприятная мысль: у кого-то есть карта нижних уровней, старый водосток как вход и, вероятно, достаточно наглости, чтобы снова прийти.

Поэтому, когда Лира заявила, что у неё есть решение хотя бы одной нашей проблемы, я был готов либо ухватиться за него, либо запретить немедленно – в зависимости от степени безумия.

Как выяснилось, оба варианта были уместны.

Я нашёл её в лаборатории, если это слово можно было применить к бывшей кладовой, заставленной пузырьками, котелками, сушёными связками трав, ступками, фильтрами, тряпками, стеклом и тем количеством подозрительных осадков, при виде которых любой разумный человек начинает дышать осторожнее. В воздухе пахло горечью, чем-то металлическим и ещё чем-то, напоминавшим дождь по камню.

Лира стояла над длинным столом и медленно переливала густую серо-синюю жидкость в маленькие тёмные флаконы.

– Если ты сейчас скажешь «у меня хорошая новость», я тебе не поверю, – сказал я с порога.

– И правильно, – ответила она. – Это не хорошая новость. Это полезная.

– Уже тревожно.

Она протянула мне один из флаконов.

Жидкость внутри отливала тусклым серебром, будто кто-то растворил в ней лунный свет и дурное решение.

– Зелье временного усиления зрения в темноте, – сказала Лира. – Для героев, обходчиков, охраны и всех, кому надо видеть внизу не только собственные сожаления.

Я повертел флакон.

– Ты хочешь, чтобы мы продавали людям возможность смотреть в темноту?

– Я хочу, чтобы наши люди перестали зависеть от каждого второго факела. А если продавать – тем лучше.

– И в чём подвох?

Она слишком быстро ответила:

– Побочный эффект умеренный.

– Лира.

– Очень умеренный.

– Лира.

Она вздохнула.

– Ладно. Временное искажение восприятия лиц и мягких тканей.

Я опустил флакон.

– Переведи на человеческий.

– Выпивший некоторое время видит всех окружающих в виде скелетов.

Я молча посмотрел на неё.

– Всех?

– Да.

– Без исключений?

– Практически.

– «Практически» меня сейчас особенно не радует.

Лира пожала плечами.

– На функциональность зрения это почти не влияет. Напротив, контуры становятся даже чётче. Кости, суставы, линии движения – всё читается отлично.

– А то, что охранник, выпив зелье, посмотрит на меня и увидит ходячий труп, тебя не смущает?

– Ты и без того действуешь на людей примерно так же, только медленнее.

– Спасибо.

Она забрала у меня флакон.

– Эффект держится недолго. От четверти часа до часа, в зависимости от дозы. Паника у испытуемых была умеренной.

– У испытуемых?

– Я тестировала на трёх добровольцах.

– Добровольцах?

– На Кранке, одном носильщике и на том парне, который всё равно думал, что уже проклят.

– И как?

– Кранк был в восторге. Сказал, что наконец-то видит людей в их внутренней убедительности. Носильщик блевал. Третий решил, что теперь лучше понимает философию смерти.

– А ты?

– Я увидела, что формула рабочая.

Это было именно в её духе.

Я хотел отказать сразу.

Правда хотел.

Но в последние дни у нас слишком многое зависело от обзора, скрытых проходов и способности замечать внизу то, что не освещено как следует. Если коротко: идея была скверной, а польза – реальной. А самые опасные решения в моей жизни почему-то всегда выглядели именно так.

– Только для внутреннего применения, – сказал я.

– Пока да.

– Малые дозы.

– Разумно.

– И при мне.

– Неразумно, но допустимо.

Первое испытание провели тем же вечером.

Участвовали я, Мара, Йорген и двое обходчиков. Кранк явился сам, потому что слово «зелье» он воспринимал как приглашение, особенно если оно могло закончиться странностями. Фиска категорически отказался пить что-либо, чей эффект описывался фразой «лица временно исчезают, но это не мешает работе».

– У меня и без того тяжёлые отношения с реальностью, – сообщил он. – Не хочу добавлять туда алхимию.

Мы спустились на средний уровень, в неосвещённый учебный коридор, где можно было не тревожить посетителей и при этом проверить, даёт ли зелье хоть что-то, кроме новых причин для жалоб.

Лира раздала флаконы.

– Пить сразу, не залпом, – сказала она. – Если почувствуете холод в зубах, это нормально. Если услышите звон, это тоже нормально. Если начнёте видеть слишком много, скажите мне.

– Что значит «слишком много»? – спросил я.

– Узнаешь.

Я выпил.

На вкус это было так, будто кто-то настоял дождевую воду на полыни, железе и плохом сне. По зубам действительно прошёл холод, потом что-то кольнуло за глазами, и на пару секунд мне показалось, что коридор отодвинулся чуть дальше, чем был.

Потом зрение перестроилось.

Темнота не исчезла.

Но изменилась.

Она стала прозрачнее, тоньше, как ткань, сквозь которую можно различать движение, выступы, кромки, швы кладки и даже неглубокие царапины на камне. Коридор проступил удивительно ясно. Я видел трещины в стене, ступени, старые крепления, движения пыли в воздухе.

А потом повернулся к Маре.

И увидел скелет.

Очень узнаваемый, очень недовольный, очень чётко стоящий в её позе скелет.

Я замер.

– О, – сказал я.

Рядом Кранк восторженно захохотал.

– Прекрасно! – заявил он. – Вы все наконец выглядите честно!

– Ты сам тоже, – сказала Мара голосом человека, который пытается говорить спокойно, хотя только что обнаружил, что у коллег внезапно исчезли лица.

– Я всегда был внутренне выразителен.

Один из обходчиков тихо сел прямо на пол.

– Боги, – прошептал он. – У Йоргена ничего не изменилось.

Мы все посмотрели на Йоргена.

Это, надо признать, был самый неловкий момент за весь эксперимент. Потому что да, у Йоргена не изменилось ровным счётом ничего. Он стоял как стоял: кости, ремни, клинок, обычное своё мрачное достоинство.

– Я чувствую себя исключённым из нового опыта, – сказал он.

– Тебе, кажется, единственному сейчас комфортно, – ответил я.

– Впервые за долгое время визуальная реальность совпала с моим самовосприятием окружающих.

Лира, к счастью, уже переключилась на практическую сторону.

– Идите, – сказала она. – Смотрите по углам. Ищите слабые швы, скрытые ниши, следы движения. Не зацикливайтесь на лицах. Их всё равно нет.

Это было проще сказать, чем сделать, но эффект действительно оказался полезным. В темноте мы видели гораздо лучше. Коридоры читались чётче, неровности камня сразу бросались в глаза, скрытые штифты и зазоры проявлялись особенно ясно. Даже Мара, которая первые минуты грозилась придушить Лиру и потом, возможно, меня, вскоре признала:

– Работает.

– Я это и говорила, – ответила Лира.

– Это не отменяет того, что я сейчас разговариваю с коллективом очень уверенных в себе мертвецов.

– Технически ты всегда этим занималась.

Мы прошли два коридора, проверили старый поворот к водостоку, нашли одну плохо заметную щель в кладке и два следа недавнего трения на боковой створке. Всё шло почти слишком успешно, пока я не заметил кое-что странное.

В дальнем проходе, у лестницы к служебной части, стоял человек.

Вернее, фигура работника в нашем коротком рабочем плаще.

Он держал связку чего-то на поясе, будто нёс инструмент, и смотрел в нашу сторону.

Как скелет.

Ничего удивительного, казалось бы, с учётом действия зелья.

Но было одно «но».

Когда он отступил на шаг, движение вышло неправильным. Слишком ровным. Слишком тихим. Не как у живого человека, у которого всегда есть лишняя мягкость, вес, дыхание, непроизвольная задержка.

А потом он повернул голову, и я понял, что вижу не искажение.

Под плащом действительно было нечто костяное.

– Стоять, – сказал я.

Фигура дёрнулась и почти сразу ушла в боковой коридор.

– За ним! – крикнула Мара.

Мы рванули следом.

Это было крайне странное преследование: я бежал по тёмному коридору, видя впереди силуэт скелета в рабочем плаще, и не мог понять, помогает ли мне зелье разоблачить нежить или просто доводит до нервного срыва особенно убедительным способом.

Он двигался быстро.

Слишком быстро для обычного носильщика.

Слишком уверенно для случайной нежити.

Слишком знакомо ориентируясь в служебных ходах.

Мы свернули за угол, потом ещё раз, вылетели к старому подъемнику, и там фигура едва не ушла в узкий проход для работников.

Йорген оказался быстрее нас всех.

Он прыгнул вперёд, ударил беглеца плечом в стену, и плащ распахнулся.

Под ним действительно были кости.

Старые.

Тщательно перемотанные ремнями и тряпками.

Сверху на это был надет рабочий кафтан нашего подземелья.

Я уставился.

– Это кто, во имя всех плохих решений?

Скелет вывернулся неожиданно ловко, ударил Йоргена в грудь, отбросил одного обходчика и на мгновение замер в свете лампы.

Череп.

Пустые глазницы.

Короткий нож.

На поясе – знакомая кожаная бирка работника.

Я наклонился, ухватил её, когда он дёрнулся прочь, и успел прочесть имя.

Олвин.

Я помнил Олвина.

Тихий парень из подсобных. Работал уже несколько месяцев. Таскал ящики. Чинил мелочи. Редко спорил. Ещё реже смотрел в глаза.

– Олвин умер, – сказал Фиска потом, когда мы уже пытались осмыслить увиденное. – По документам… если это вообще он… он числится у нас с осени.

– А на вид? – спросила Мара.

– На вид, – сухо сказал Йорген, – он числится уже дольше.

Но тогда, в коридоре, времени на бухгалтерскую некромантию не было.

«Олвин» швырнул в нас мешочек с пылью. Лампа зашипела, свет качнулся. Бранн выругался. Мара метнула нож и задела плащ, но не кость. А он уже юркнул в узкий сервисный проход, слишком тесный для погони в полном темпе.

– Перекрыть выходы! – крикнул я.

Мы бросились в обход, но это заняло секунды.

А иногда подземелью достаточно и одной.

Когда мы добрались до нижнего перекрёстка, его уже не было.

Только след на пыли.

Сброшенный ремешок.

И пустой крюк на стене, где обычно висела связка служебных ключей.

Я остановился первым и очень медленно посмотрел на пустое место.

Потом на Бранна.

Потом на Мару.

Потом на Йоргена.

– Какие ключи здесь висели? – спросил я, хотя уже знал, что ответ мне не понравится.

Бранн побледнел заметнее, чем мне когда-либо доводилось видеть у такого человека.

– Нижняя дверь, – сказал он.

Мир на короткий миг стал очень тихим.

Не по-настоящему.

Где-то капала вода. Кранк ругался в другом коридоре. Один из обходчиков тяжело дышал. Лира что-то быстро говорила о следах порошка. Но всё это ушло на второй план перед одной простой мыслью:

у нас под видом работника несколько месяцев ходил мертвец, никто этого не заметил, и теперь он исчез – забрав с собой ключи от нижней двери.

***

После истории с мёртвым работником и украденными ключами мне казалось, что следующая неприятность обязана быть хотя бы нового сорта.

Это было бы справедливо.

Но справедливость, как я давно заметил, не относится к числу услуг, которые предоставляет моё подземелье.

Поэтому утром Фиска пришёл ко мне с книгами, цифрами и выражением лица человека, который намерен убить надежду не криком, а арифметикой.

– У нас проблема, – сказал он.

– Если ты сейчас имеешь в виду не мёртвого лазутчика с ключами от нижней двери, я буду даже рад разнообразию.

– Я имею в виду деньги.

– Тогда разнообразие действительно есть.

Он положил на стол сразу три книги, лист сводных расчётов и одну короткую таблицу, которую, судя по её виду, составлял с личной обидой.

– Мы зарабатываем больше, чем раньше, – сказал он.

– Это я уже слышал. Это была одна из немногих хороших новостей за последнее время.

– Она и остаётся хорошей новостью. Но есть неприятное продолжение.

– Разумеется.

Он открыл первую книгу.

– Денег по-прежнему не хватает.

Я несколько секунд просто смотрел на него.

– Нет, подожди. Это уже начинает выглядеть как философская позиция, а не финансовый отчёт.

– Хотел бы я. К сожалению, это отчёт.

Я взял листы.

Цифры были правдивы, а значит, отвратительны.

Доход действительно вырос. Причём заметно. Короткие маршруты для новичков давали стабильный поток, дорогие глубинные проходы приносили хорошую маржу, дополнительные услуги, аренда снаряжения, сопровождение и даже проклятые сертификаты начали работать лучше, чем я смел надеяться.

Но итоговая картина по-прежнему напоминала ведро с красивой резьбой и дырой в дне.

– Объясни, – сказал я.

Фиска указал на столбцы длинным сухим пальцем.

– Основная прибыль уходит в три прожорливые ямы. Старые штрафы. Ремонт. Содержание Кранка.

Я медленно поднял глаза.

– Прости. Повтори третье.

– Содержание Кранка.

– Я услышал. Просто надеялся, что ослышался.

– Не повезло.

Я откинулся на спинку стула.

– Давай по порядку. Старые штрафы – это я понимаю. Административные?

– Административные, лицензионные, охранные, аварийные и ещё несколько особенно творческих, доставшихся от прежнего управления. Часть мы уже оспорили. Часть пока висит. По двум пунктам компания-сосед очень вовремя прислала напоминание через городской реестр.

– Как трогательно.

– Да. Они вообще удивительно заботятся о нашей финансовой дисциплине.

– Ремонт?

– Постоянный. Верхние секции изнашиваются быстрее из-за потока новичков. Нижние требуют усиления после диверсии. Старые механизмы прожорливы. Камень осыпается. Древние петли не желают уважать смету. А после кражи ключей мы ещё и усиливаем двери, запоры и внутренние обходы.

– То есть безопасность стоит денег.

– Как выяснилось, да.

– Возмутительно.

Фиска не оценил.

– И, наконец, Кранк.

– Вот это мне особенно интересно.

Он придвинул ко мне вторую таблицу.

Я посмотрел.

Там действительно был Кранк.

Отдельной строкой.

Не как дракон. Как экономическое бедствие.