Текст книги "Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы (СИ)"

Автор книги: Яр Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

– У Йоргена нет чувства юмора.

– Тем более.

В обычный день я бы усмехнулся. Но не сейчас.

Бранн поднялся, словно уже сказал всё нужное.

И вот тогда я понял, что если позволю ему выйти сейчас, не предложив ничего, кроме очередного обещания «позже станет лучше», – он действительно уйдёт. А вместе с ним уйдёт не только мастер. Уйдёт человек, который держал в руках половину нашей надёжности. Подземелья не стоят на камне. Они стоят на тех, кто знает, как этот камень не дать рухнуть в самый неподходящий момент.

– Подожди, – сказал я.

Он остановился.

– Что?

Я помолчал.

Некоторые решения лучше принимаются быстро. Не потому, что они просты, а потому, что если дать себе время, начнёшь трусить и дробить здравую мысль на осторожные уступки, от которых не будет толку.

– Я не могу сейчас платить тебе столько, сколько ты заслуживаешь, – сказал я. – Но могу предложить не только зарплату.

Бранн медленно повернулся.

– Что именно?

– Долю.

Он не шевельнулся, но в комнате словно стало тише.

– Долю в чём?

– В подземелье.

Теперь он уже посмотрел на меня иначе. Не мягче. Но внимательнее. Как кузнец смотрит на металл, который вдруг повёл себя не так, как ожидалось.

– Ты серьёзно?

– Да.

– Ты хочешь сделать меня совладельцем этого каменного кошмара?

– Я хочу сделать тебя человеком, которому выгодно не просто чинить это место, а строить его вместе со мной.

Он ничего не сказал.

Поэтому я продолжил:

– Зарплата останется. Не огромная, но честная. Кроме этого – доля с прибыли. Официальная. Через Фиску, с записями, учётом и без фокусов. И ещё – мастерская.

– У меня и так есть угол.

– Не угол. Помещение. Твоё. С инструментами, с местом под заготовки, с верстаком, который не надо освобождать каждый раз, когда кому-то понадобилось хранить в нём капусту, цепи или часть скелета.

– Это был один раз, – автоматически сказал Бранн.

– И именно поэтому я до сих пор помню.

Он медленно сел обратно.

– Доля, – повторил он.

Слово явно не давало ему покоя. Для Бранна деньги были понятны. Работа – тем более. Но доля означала другое. Не плату за часы. Не награду за усилие. Место. Корень. Право считать всё это не временной повинностью, а своим.

– Какая доля? – спросил он наконец.

– Небольшая.

– Насколько небольшая?

– Настолько, чтобы ты не заподозрил меня в помешательстве, но достаточно, чтобы остаться.

– Очень туманно.

– Значит, обсудим с Фиской в цифрах.

Он фыркнул.

– Если я дожил до момента, когда ты сам зовёшь бухгалтера делить будущее, значит, подземелье действительно изменило тебя к худшему.

– Или к лучшему.

– Это одно и то же, если смотреть долго.

Он сидел, глядя в сторону, словно пытался услышать решение не в словах, а в чём-то под ними. Я не торопил. Есть люди, которых нельзя дожимать. Чем сильнее давишь, тем упрямее они становятся, даже если уже почти согласны.

Наконец Бранн спросил:

– Мастерская где?

– Найдём.

– Нет. Не найдём. Сразу договоримся. Мне нужно отдельное помещение. Не проходное. Не рядом с кухней. Не возле склада с маслом. И не там, где Кранк решит, что красиво лежащий меч – это часть декора.

– Справедливо.

– И ещё одно.

– Говори.

– Отдельное помещение для оружия.

Я поднял бровь.

– Именно для оружия?

– Да.

– Почему не хранить всё вместе?

Он посмотрел на меня с таким утомлённым терпением, будто я спросил, почему хлеб не складывают в угольный ящик.

– Потому что рабочее железо, заготовки, инструменты и оружие – это не одно и то же. Потому что оружие требует сухости, порядка, учёта и нормальной стойки. Потому что если ты хочешь, чтобы в твоём подземелье были не только тупые мечи приезжих, но и что-то стоящее, ему нужен дом.

– «Дом» для оружия звучит тревожно.

– А «подземелье с сертификатами» – нет?

Тут уже спорить было трудно.

– Хорошо, – сказал я. – Отдельное помещение для оружия.

Он кивнул.

– Тогда я остаюсь.

Фраза прозвучала просто, без пафоса. Но я почувствовал почти физическое облегчение – не радость, именно облегчение, то тяжёлое оседание в груди, которое бывает, когда с тебя снимают угрозу, уже ставшую привычной.

– Только, – добавил Бранн, – если это всё окажется очередным «потом», я всё равно уйду.

– Не окажется.

– И доля должна быть настоящей.

– Будет.

– И мастерская – тоже.

– Бранн.

– Что?

– Ты уже согласился. Не порть момент.

Он впервые за весь разговор едва заметно усмехнулся.

Глава 16

Помещение под мастерскую мы искали два дня.

В подземелье, как и в любом старом хозяйстве, всегда есть комнаты, которые на бумаге существуют, а в реальности заняты мусором, загадочной сыростью, чьими-то прежними планами или вещами, назначение которых уже никто не может вспомнить, но выбросить страшно. Мы осмотрели три бывших кладовых, одну неудачную нишу, старую сторожевую комнату без нормальной вентиляции и помещение, которое Торм почему-то считал пригодным под кузню, хотя там невозможно было развернуться с ведром, не говоря уже о молоте.

Бранн отвергал варианты с суровой последовательностью человека, который слишком долго работал в неудобстве, чтобы снова на него соглашаться.

– Низко.

– Сыро.

– Тесно.

– Стена крошится.

– Здесь будет задувать.

– Здесь будет дымить.

– Здесь будут мешаться.

– Здесь кто-то уже умер, и я не хочу делить помещение с его настроением.

Последнее замечание касалось комнаты, где Йорген когда-то дежурил.

Йорген, присутствовавший при осмотре, возразил: – Если речь обо мне, то я совершенно не мешаю настроением. Я мешаю исключительно присутствием.

В конце концов Мара вспомнила о старом боковом уровне, почти не использовавшемся после расчистки северного крыла. Там были несколько тяжёлых помещений за толстой кладкой – когда-то, вероятно, служебные камеры, кладовые или охранные комнаты. Ход туда шёл через узкий коридор, в котором пахло железом, влажной пылью и запустением.

– Если там не течёт, – сказал Бранн, – я готов смотреть.

Не текло.

Более того, одно из помещений оказалось почти идеальным. Просторное. С хорошими каменными стенами. Сухое. С удобной нишей под стойки. С кольцами в кладке, на которые можно было вешать инструменты или крепить полки. Низкий, но ровный потолок. Толстая дверь, которую легко усилить. И рядом – вторая камера, поменьше, как будто специально созданная для хранения оружия отдельно от мастерской.

Бранн осмотрел первую комнату молча, прошёлся по углам, постучал костяшками по стене, присел, потрогал пол, поднял голову к своду.

– Эта годится, – сказал он наконец.

Потом кивнул на соседнюю.

– А это под оружие.

– Согласен, – сказал я.

– Надо расчистить.

– Разумеется.

Мы открыли вторую дверь с некоторым усилием. Петли заскрежетали так, словно возражали против самого факта возвращения живых в это место. Внутри было темнее, чем в первой комнате. Воздух стоял тяжёлый, сухой. На полу валялись остатки старой трухи, цепь, деревянный обломок, какая-то истлевшая солома.

И почти сразу стало ясно, чем это помещение было раньше.

Не кладовой.

Не мастерской.

Камерой.

Это угадывалось по всему: по железному кольцу в стене, закреплённому слишком низко; по следам старого засова с наружной стороны; по узкой щели под самым сводом, которая была скорее оскорблением света, чем окном. Здесь держали не вещи. Здесь держали людей.

Бранн вошёл первым.

Сделал несколько шагов.

Остановился.

Я сначала не понял, что именно его остановило. Потом увидел, что он смотрит не по сторонам, а на дальнюю стену.

Туда, где на камне, едва различимо под грязью и временем, были нацарапаны буквы.

Мы подошли ближе.

Мара подняла факел.

Надпись была старая, грубая, вырезанная, вероятно, чем-то металлическим, в несколько неровных линий. Часть букв осыпалась, часть стёрлась, но имя всё ещё можно было прочесть.

БРАНН

Некоторое время никто не говорил ни слова.

Факел потрескивал.

Где-то в коридоре капнула вода.

Бранн стоял неподвижно, глядя на своё имя так, будто оно принадлежало не ему, а кому-то, кто умер раньше, давно и, возможно, не до конца.

– Это шутка? – спросил он наконец.

Голос его прозвучал хрипло.

– Не думаю, – ответил я.

Он подошёл ещё ближе, поднял руку и провёл пальцами по резаным буквам. Медленно. Очень осторожно. Как трогают старый шрам, о котором не помнили, пока кто-то не назвал его вслух.

– Я здесь не был, – сказал он. – Я бы запомнил.

Йорген, стоявший у двери, неожиданно подал голос:

– Не обязательно.

Мы обернулись.

Скелет смотрел на стену с тем же мрачным вниманием, которое в последнее время появлялось у него слишком часто.

– Память умеет ржаветь не хуже железа, – сказал он. – Особенно если ей помогли.

Бранн медленно повернул к нему голову.

– Что это значит?

Йорген не ответил сразу.

И именно эта заминка наполнила маленькую бывшую камеру чем-то холодным, куда более неприятным, чем её прошлое назначение.

Потому что иногда имя на стене – просто совпадение.

А иногда это начало чего-то, что давно ждало, когда его снова прочтут.

***

После имени на стене я перестал верить в совпадения.

Раньше ещё можно было притворяться, будто подземелье – это просто старый, плохо устроенный, местами опасный хозяйственный организм, доставшийся мне в наследство от чужой жадности и запустения. Да, с тайнами. Да, с неприятными находками. Да, с нежитью, крысами, драконом ограниченного размера и сомнительной финансовой моделью. Но всё же в пределах объяснимого.

Теперь объяснимое трещало.

За запечатанной дверью кто-то стучал. На древних знаках повторялась корона над костями. В бывшей камере для заключённых нацарапанным по камню стояло имя Бранна. Йорген вспоминал неохотно и слишком поздно. А я всё сильнее чувствовал, что подземелье, которое мы считали запущенным аттракционом на руинах чьего-то дурного вкуса, на самом деле стоит поверх чего-то старого, дисциплинированного и очень плохо законченного.

Поэтому я спустился в архив.

Слово «архив», конечно, звучит благороднее, чем выглядит на деле. На практике это была низкая комната у внутренней кладовой, где прежние владельцы сваливали всё бумажное, что не успели сжечь, потерять, залить вином или использовать для растопки. Фиска, к его чести, уже несколько раз пытался привести этот хаос в порядок, но всякий раз выяснялось, что даже у хаоса есть иерархия, и подземелье хранит её с особым злорадством.

В тот день мы с ним выгребли на стол целую гору свитков, схем, записей о закупках, старых счетов, инвентарных книг, ведомостей по ремонту, заказов на известь, железо, древесину, масло, цепи, крюки, шипы, противовесы и – что мне особенно не понравилось – необычно большие объёмы каменной крошки и свинца.

– Свинец зачем? – спросил я.

Фиска листал страницы с сосредоточенным отвращением.

– Или для балансировочных грузов, или для герметизации, или для чего-то, о чём я пока не хочу думать.

– Прекрасно.

Он ничего не ответил. Когда Фиска по-настоящему встревожен, он становится не разговорчивее, а аккуратнее. Бумаги в его руках шуршат тише, а строки он читает так, будто пытается не спугнуть беду раньше времени.

Схему мы нашли ближе к вечеру.

Вернее, сначала нашли не её, а вложенную между счетами полусгнившую опись материалов с пометкой: «нижний оборонительный контур, фаза III».

Я перечитал это дважды.

– Что ещё за оборонительный контур?

Фиска поднял голову.

– Покажи.

Потом мы нашли вторую бумагу. И третью. Обрывок чертежа. Таблицу привязок. Неполный план секций. И постепенно из этих обломков начала собираться картина, от которой у меня внутри становилось всё холоднее.

Прежний хозяин строил не развлекательное подземелье.

И даже не просто укреплённую резиденцию с ловушками против воров.

Он строил оборону.

Не против одиночек.

Против наступающих.

Ловушки, коридоры, заслоны, точки обрушения, ложные проходы, перехваты, зоны запирания, узкие шеи коридоров, места для удержания рубежа, линии отступления и изоляции… Всё, что я до сих пор считал избыточной жестокостью, параноидальной архитектурой или дурным вкусом, вдруг стало системой. Болезненной, пугающей – но системой.

– Он ждал армию, – сказал я.

– Или уже знал, что она придёт, – ответил Фиска.

Мы разложили фрагменты на столе. Некоторые линии не сходились, части были утрачены, обозначения местами оставались непонятными. Но один участок повторялся чаще других – сектор под старым западным крылом, глубже той части, где мы нашли древнюю кладку и дверь.

Рядом шла пометка выцветшими чернилами:

«При прорыве третьего рубежа – активация общего обвала»

Я медленно выдохнул.

– Общего чего?

– Обвала, – сказал Фиска слишком спокойно.

– Я умею читать. Я не хочу понимать.

Мы искали дальше, пока не нашли боковую схему, уже почти стёртую, с пояснениями к рычагам и натяжным каналам. Там же, у самого края, было написано:

«Сводчатый сброс. Обрушение секций B–F. Допустимые потери: значительные.»

– Секций B–F… – пробормотал я.

Фиска быстро провёл пальцем по совмещённым планам, потом замер.

– Это половина комплекса.

– Именно.

Некоторое время мы сидели молча.

Снаружи кто-то кричал на кухне. Где-то в коридоре Кранк спорил с Марой о праве дракона присутствовать при разделке копчёного мяса. Подземелье жило своей обычной, раздражающей, почти уютной жизнью, а у меня перед глазами лежала старая бумага, согласно которой один хорошо поставленный механизм мог превратить всю эту жизнь в каменную могилу.

– Где пуск? – спросил я.

– Если верить привязкам – ниже старого арсенального канала. Очень близко к древнему контуру.

– Ещё лучше.

– Нет, – сказал Фиска. – Как раз хуже.

Совет собрали вечером.

Присутствовали все, кто хоть как-то мог быть полезен в вопросах неотложного недопущения масштабного погребения подземелья вместе с персоналом, гостями и сопутствующей бухгалтерией.

Мара слушала молча, скрестив руки. Бранн мрачнел с каждой новой бумажкой. Йорген стоял у стены и, кажется, вспоминал больше, чем ему хотелось. Кранк, сидевший на сундуке и делавший вид, будто участвует в военном штабе на правах старшего огнедышащего элемента, сперва скучал, потом оживился на слове «обрушение», а затем снова помрачнел, услышав, что обрушение затронет и часть сокровищницы.

– Это неприемлемо, – заявил он.

– Приятно, что хоть в чём-то наши интересы совпали, – ответил я.

Я показал схемы.

Объяснил, что нашёл.

Описал, где предположительно расположен механизм.

Закончил самой неприятной частью:

– Если устройство ещё работоспособно, мы не можем просто оставить его как есть.

– А если не работоспособно? – спросил Бранн.

– Тогда нам повезло, и мы узнаем это после осмотра.

– А если работоспособно и сработает во время осмотра? – уточнила Мара.

– Тогда уже никому не придётся спорить о формулировках в отчёте.

Кранк фыркнул.

– У тебя удивительно успокаивающий стиль руководства.

– Стараюсь быть точным.

Йорген вдруг сказал:

– Я знаю, где это.

Все посмотрели на него.

Он не шевельнулся, но пустые глазницы были обращены не на нас, а куда-то мимо – в те обломки памяти, в которых теперь, видимо, находилось всё больше вещей.

– Арсенальный канал, – произнёс он медленно. – Старый военный спуск. Если это тот механизм, о котором я думаю, он не просто на рычагах. Там каменные противовесы, натяжение цепей и запорная плита с отсрочкой.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

– Потому что однажды я уже стоял рядом, когда его готовили.

– На чьей стороне?

Йорген помолчал.

– На своей последней.

Ответ никому не понравился, но времени на расспросы уже не оставалось.

Решили идти ночью, после закрытия маршрутов, когда наверху не останется посетителей и шанс убить посторонних сведётся хотя бы к приемлемому минимуму. Фиска остался координировать закрытие зон и вывод людей на безопасные участки. Я, Мара, Бранн и Йорген спускались к механизму. Кранка сначала оставили наверху.

Он оскорбился.

Потом напомнил, что умеет пролезать в узкие места, а в схеме как раз были отмечены вентиляционные каналы, обслуживавшие часть оборонительной системы.

Я сказал «нет».

Он сказал, что это дискриминация по размерному признаку.

Мара сказала, что если он полезет без спроса, она сама закроет его в бочке.

Он обиделся на всех сразу.

И, разумеется, всё равно пошёл с нами.

Спуск к арсенальному каналу оказался старше, темнее и тяжелее, чем я ожидал.

Схемы привели нас через боковой коридор за запечатанным сектором, потом вниз, туда, где кладка снова менялась – становилась суше, крепче, строже. Здесь было меньше декоративной бессмыслицы поздних хозяев и больше суровой функциональности. Узкие бойницы в стенах. Ниши под лампы. Следы от снятых решёток. Всё говорило о том, что когда-то эти ходы строили не для впечатления, а для удержания.

– Мне здесь не нравится, – сказала Мара.

– Это потому что у тебя есть инстинкт самосохранения, – ответил я.

– А у тебя?

– У меня обязанности.

Йорген шёл впереди чуть медленнее обычного. Он то и дело останавливался, смотрел на своды, на выступы в стенах, на остатки креплений и вдруг указывал: – Здесь была задвижка. Или: – Тут стоял щитовой упор. Или: – Слева раньше был проход на резервный рубеж, его потом завалили.

С каждым его словом всё сильнее становилось ясно: он не просто что-то помнит. Он помнит это место телом, которого у него давно нет.

Мы вышли в центральную камеру механизма внезапно.

Коридор раздался, потолок поднялся, и перед нами открылось сердце старой ловушки – огромное, тёмное, полное железа и камня пространство, в котором всё ещё жили тишина, пыль и угроза.

Первым, что я увидел, были цепи.

Толстые, чёрные от времени, уходящие вверх в прорези сводов и вниз, в шахты под полом. Потом – противовесы, скрытые за каменными кожухами. Потом – наклонную плиту с выщербленным краем, на которой лежал древний запорный рычаг. А в центре, чуть дальше, возвышалась основная колонна фиксации – если её освободить, вся система, вероятно, должна была сбросить нагрузку на своды секций выше.

Бранн тихо выругался.

– Это не ловушка. Это крепостная машина.

– Да, – сказал я. – Просто кто-то решил встроить её в подземелье.

Кранк, который в последние минуты держался на удивление тихо, вытянул шею.

– Выглядит внушительно.

– Это потому что она может нас убить, – сказала Мара.

– Внушительность и есть преддверие уважения, – заметил он.

Я подошёл ближе, освещая узлы крепления. Часть металла проржавела, часть, наоборот, казалась слишком хорошо сохранившейся. На полу виднелись следы старого обслуживания: выемки от тащившихся салазок, стёртые кромки, пятна, похожие на масло, давно смешавшееся с пылью.

– Что нужно сделать? – спросил Бранн.

Я развернул схему.

– Если верить этому, есть три основных точки. Запорная скоба. Сброс натяжения на боковом контуре. И ручной фиксатор противовеса, вот здесь.

– «Если верить», – повторила Мара.

– Меня тоже раздражает этот оборот.

Йорген наклонил голову.

– Нет. Не так.

– Что?

– Не сначала скоба. Сначала малый контур. Если тронуть скобу первой, вес уйдёт на правую цепь.

Он указал костлявым пальцем в темноту сбоку.

– Та не выдержит.

Я посмотрел на схему, потом на него.

– Уверен?

– Настолько, насколько может быть уверен давно мёртвый солдат, которому не хотелось бы умереть ещё раз глупо.

Это звучало достаточно убедительно.

Мы разделились. Я и Бранн пошли к боковому контуру. Мара заняла позицию у центрального рычага. Йорген следил за общей схемой нагрузки, насколько мог восстановить её по памяти и на глаз. Кранк, которому велели «ничего не трогать», немедленно объявил, что будет наблюдать с возвышения, и, прежде чем я успел возразить, юркнул в боковую щель, откуда вверх уходил старый вентиляционный канал.

– Кранк! – рявкнул я.

Из темноты донеслось: – Я маленький и полезный!

– Ты маленький и наказуемый!

– Слишком поздно!

Я оставил это на потом, потому что в этот момент Бранн уже добрался до бокового узла.

Он опустился на колено, подсветил крепление лампой и коротко бросил: – Всё закисло. Если двигать, то очень медленно.

– Именно этим мы и планировали заняться.

Работа началась.

Есть особый вид тишины, который рождается только там, где несколько человек одновременно делают что-то очень опасное и понимают, что любая ошибка не будет «ошибкой» в обычном смысле, а сразу станет катастрофой. Никто не болтает. Никто не спорит. Даже дыхание словно подстраивается под звук металла.

Бранн ослаблял зажим.

Я поддерживал цепь распорным крюком.

Мара по моей команде отпускала центральное давление на четверть оборота.

Йорген стоял сбоку и говорил: – Стой. Теперь. Ещё немного. Нет. Назад. Держи. Не это кольцо, ниже.

Первые минуты всё шло даже слишком хорошо.

Это, как обычно, было дурным знаком.

Сначала сверху посыпалась каменная пыль.

Потом старая цепь справа издала звук, от которого у меня похолодела спина: не просто скрип, а протяжное, усталое пение металла, слишком долго державшего чужой вес.

– Замерли, – сказал я.

Мы замерли.

Йорген резко шагнул вперёд.

– Правая нагрузка ушла раньше времени.

– Ты говорил, не уйдёт!

– Я говорил, если схема цела!

– Прекрасное уточнение!

Он схватился за аварийный штырь, чтобы вбить его в паз фиксации, но в этот миг одна из верхних сцепок лопнула. Не полностью – хуже. С рывком. С неожиданной силой. Освободившийся кусок цепи хлестнул в сторону, ударил по боковой стойке, сшиб факел и с такой же безличной жестокостью полоснул Йоргена по плечу.

Его левая рука отлетела почти чисто.

Костяная кисть, ещё сжимавшая штырь, прокатилась по камням и ударилась о колонну.

Мара выругалась.

Бранн инстинктивно дёрнулся к нему.

– Не трогай меня! – рявкнул Йорген с таким достоинством, будто потеря конечности была досадной, но несущественной формальностью. – Сначала фиксатор!

И, к его чести, он был прав.

Потому что механизм уже начинал жить своей собственной жизнью.

Из глубины что-то застонало. Под полом прокатился тяжёлый каменный отклик. Где-то наверху глухо ударило, и я очень ясно представил, как по сводам секций B–F пошла первая дрожь.

– Мара, стопори центр! – Уже! – Бранн, штырь! – Он у его руки! – Тогда бери руку!

В любой другой обстановке эта фраза, вероятно, потребовала бы пояснений. Здесь – нет.

Бранн рванулся, схватил отлетевшую руку Йоргена за предплечье, выдрал из мёртвой костяной кисти аварийный штырь и сунул мне. Я вогнал его в паз до половины, он не вошёл. Металл перекосило.

Сверху снова посыпалась пыль.

И тут из вентиляции донёсся крик Кранка.

– Я застрял!

Я закрыл глаза на одно короткое, очень насыщенное отчаянием мгновение.

– Конечно, – сказал я.

– Это не моя вина! Тут сузилось!

– Кранк, если мы выживем, я лично сделаю табличку с этим девизом и повешу тебе на шею!

– Тут есть ещё один рычаг!

Мы все замерли.

– Какой ещё рычаг? – крикнула Мара.

– Маленький! С красной меткой! Ну… когда-то была красная!

Йорген резко вскинул череп.

– Верхний сбросной клапан, – сказал он. – Боги… он есть на старых схемах. Его не было на копии. Если он заклинен, нижний контур не снимет натяжение!

– Кранк! – рявкнул я. – Ты можешь до него дотянуться?

– Могу, но не уверен, что потом вытащусь!

– Это проблема будущего!

– Меня не устраивает будущее в вентиляции!

– Тяни!

Он что-то прорычал, потом донёсся металлический скрежет, визг и внезапный глухой удар, как будто кто-то маленький, крылатый и крайне недовольный всем миром приложился о стену.

Но это сработало.

Нагрузка дрогнула.

Правая цепь просела.

Йорген, одной рукой удерживая равновесие и остатки боевого достоинства, шагнул ко мне и упёр ногой основание штыря.

– Сейчас!

Мы с Бранном вдавили фиксатор вместе.

Он вошёл.

Сначала на треть.

Потом на половину.

Потом – с отвратительным, тяжёлым скрипом – до конца.

Камера содрогнулась.

Однажды.

Второй.

Потом звук начал уходить вниз, в глубину механизма, как вода уходит в трещину. Цепи ещё дрожали. Камень ещё отзывался глухим напряжением. Но главный толчок не пришёл.

Обвала не было.

Несколько долгих секунд никто не двигался.

Потом Мара медленно выпрямилась и сказала: – Если это всё, я начну верить в удачу.

– Не начинай, – ответил я. – Она обидится и вернётся с друзьями.

Бранн сел прямо на пол и вытер лицо рукавом.

Йорген посмотрел на обрубок плеча, потом на свою руку у колонны и сухо заметил: – Что ж. Это несколько осложнит строевую выправку.

Мара всё-таки нервно рассмеялась.

– Ты можешь хотя бы раз вести себя как пострадавший?

– Скелет, потерявший руку, и так выглядит достаточно выразительно. Не хочу перегружать сцену.

Сверху из вентиляции донеслось приглушённое: – Кто-нибудь собирается меня спасать?

– Нет, – хором ответили мы.

– Чудовища, – сказал Кранк.

Но в голосе его уже звучало облегчение.

Мы отключили ловушку.

Не идеально, не красиво, не окончательно, но достаточно, чтобы механизм больше не мог одним движением похоронить половину комплекса. Бранн позже обещал заварить, заклепать и заблокировать всё, что только возможно. Фиска, узнав результаты, вероятно, составит отдельную книгу расходов под названием «Избежанное массовое обрушение». Йоргену предстояло крепить руку заново, и он уже мрачно рассуждал о преимуществах съёмной конструкции. Кранка наконец вытащили из вентиляции, за хвост и оскорблённую гордость.

Казалось, на этом можно было заканчивать.

Именно тогда из глубины донёсся звук.

Тихий сперва.

Далёкий.

Но слишком отчётливый, чтобы принять его за ветер, скрежет или игру воображения.

Военный рог.

Низкий, протяжный, древний.

Он прошёл по старым коридорам, по камню, по цепям, по костям Йоргена, по моим рёбрам, по самой памяти этого места – и замер где-то далеко внизу, словно кто-то в давно мёртвом гарнизоне только что подал сигнал к сбору.