Текст книги "Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы (СИ)"

Автор книги: Яр Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Соседний тоннель, перегретый, треснувший и без того державшийся на старых подпорках, рухнул с чудовищным грохотом. Камень осел так быстро, будто только и ждал достаточного повода перестать притворяться перекрытием.

Кранк вылетел из облака пыли кашляющий, обожжённый по краю крыла и с выражением крайнего оскорбления на морде.

– Я предупреждал! – заорал он.

– Ты спас склад! – крикнул я в ответ.

– И обрушил к нему нормальный подход!

– Зато теперь туда точно не сунется огонь!

– Это не тот вид похвалы, который я предпочитаю!

Но времени на обсуждение не было. Потому что снизу уже поднимался другой, куда более опасный кризис.

Лира держала руны.

Вернее, пыталась.

Я увидел её на нижнем переходе – бледную, слипшуюся от пота и пыли, с трясущимися руками и той пугающей сосредоточенностью, которая бывает у алхимиков только в двух случаях: либо формула наконец сходится, либо сейчас всё взорвётся так, что расчёт уже никому не понадобится.

В её ладони светилась ампула. Нестабильная. Я понял это ещё до того, как она заговорила, потому что устойчивые зелья не пульсируют в такт трескающемуся камню.

– Это плохая идея! – крикнул я, подбегая.

– У нас закончились хорошие! – отрезала она. – Если контур совсем развалится раньше, чем ты замкнёшь последнюю часть печати, всё, что мы уже сделали, сорвётся!

– Что это?

– Смесь на остатке связывающего раствора, солях памяти и распущенном руническом носителе! – рявкнула Лира так, будто я нарочно выбрал именно этот момент для учебного интереса. – В нормальном мире я бы даже не держала это рядом со своей лабораторией!

– А в нашем?

Она посмотрела на меня с исступлённой усталостью.

– В нашем я собираюсь влить это в полуразрушенную магическую конструкцию и надеяться, что древние инженеры были чуть умнее, чем кажется по итогам!

– Очень вдохновляет!

– Уйди с линии!

Она разбила ампулу о камень у центральной руны.

Глава 34

На миг показалось, будто пол вспыхнул жидким светом. Не ярким, а именно живым – неприятно живым, как если бы кто-то заставил старый знак вспомнить, что он ещё способен держать форму. Руны по стенам зазвенели, словно натянутые струны, дым в зале сгустился, а сама трещина, шедшая по арке, остановилась... не полностью, но достаточно, чтобы не расползтись дальше в ту же секунду.

Лира тяжело осела на колено.

– Долго это не продержится, – прошептала она.

– Нам долго и не надо, – сказал я.

Хотя, разумеется, именно долго мне и было нужно больше всего.

И тут вернулся Бранн.

Вернее, не просто вернулся – ввалился в нижний проход с лицом, на котором были одновременно ярость, страх и такое количество решимости, что любой благоразумный человек предпочёл бы не вставать между этим дварфом и его целью.

– Где он? – рявкнул он.

Я даже не спросил, кого именно он имеет в виду.

– Внизу. У самого ядра зала. Йорген с Королём. Не ходи...

Но Бранн уже шёл мимо меня.

Я схватил его за локоть.

– Стой.

Он дёрнулся так, что едва не вырвал мне плечо.

– Убери руку, Герхард.

– Ты туда сейчас не пролезешь, всё рушится!

– Он не вытаскивал меня из-под ворот ради того, чтобы я потом считал камни и ждал, пока он сдохнет один!

Его голос был таким страшным, что даже Лира подняла голову, забыв на миг о рунах.

– Бранн...

– Нет, – сказал он уже тише, но ещё опаснее. – Нет. Я слишком много раз видел, как хорошие люди остаются по ту сторону только потому, что остальные решили назвать это разумным риском. Хватит. Не в этот раз.

Он вырвал руку и исчез в дыме прежде, чем я успел придумать приказ, который действительно мог бы его остановить.

И тогда, как это всегда бывает в решающий момент, всё лишнее наконец отпало.

Наверху люди всё ещё выводили последних посетителей. Кранк ругался на архитектуру и собственный героизм. Мара пыталась не дать панике разорвать порядок. Фиска, возможно, уже переписывал мир в новую колонку убытков. Лира держала разваливающуюся магию на одной смеси, одном упрямстве и, вероятно, изрядной доле профессиональной ненависти к хаосу.

А я понял, что есть работа, которую уже никто, кроме меня, не сделает.

Последняя часть печати не срабатывала сама.

Старые механизмы и руны только сводили условия. Но замыкание требовало ручного пуска – того самого, о котором Йорген успел сказать мне ещё на чертеже, будто заранее знал, чем всё кончится. В нижнем зале, у самого основания древней конструкции, оставался центральный рычаг-клин, который нужно было вогнать в паз вручную, совместив механическое смыкание с рунным откликом. Работа не сложная в теории. Просто очень неудобная, если вокруг рушится подземелье, в зале бушует древний король, а твой лучший страж, возможно, уже умирает.

– Мара! – крикнул я.

Она обернулась, лицо в пыли, глаза злые и живые.

– Что ещё?!

– Выводи людей. Всех, кого можешь. Если свод пойдёт дальше – не жди меня.

Она побледнела сильнее, чем после любого боя.

– Нет.

– Это не обсуждается.

– Вот именно поэтому и нет, Герхард! Мне уже надоел твой стиль руководства, при котором все лучшие решения подозрительно пахнут личным самопожертвованием!

– А мне надоел мир, где ты всё время оказываешься права в самый неподходящий момент! Иди!

Мы смотрели друг на друга всего секунду.

Но в этой секунде было всё: ярость, усталость, страх, невысказанное и то особенно болезненное доверие, которое возникает между людьми, слишком долго выживавшими рядом, чтобы врать себе насчёт цены друг друга.

Потом она выругалась – страшно, безыскусно и, кажется, от всей души – и отступила на шаг.

– Если ты сдохнешь там без достойной причины, я тебя убью, – сказала она.

– Логика у тебя как всегда прекрасная.

– Иди уже, пока я не передумала и не связала тебя.

Я кивнул Лире. Она ответила мне тем взглядом, которым люди провожают не на смерть, а в расчёт, у которого слишком мало переменных для хорошего исхода.

И я пошёл вниз.

***

Нижний зал уже не был залом в обычном смысле.

Он стал внутренностью катастрофы.

Дым крутился кольцами. Руны вспыхивали и гасли. Каменные плиты ходили ходуном. Сверху сыпался мусор, пыль и мелкий камень. В глубине, там, где ещё недавно я различал лишь контуры, теперь билось нечто, похожее одновременно на человеческую фигуру, столб жара и чёрный разлом в самом воздухе.

Король Пепла.

И Йорген перед ним.

Точнее – между ним и нами.

Бранн действительно добрался до него. Я увидел дварфа у левой арки, на колене, с расколотым щитом и молотом, которым уже невозможно было ковать, но ещё можно было убивать. Он пытался поднять Йоргена, что-то крича ему прямо в лицо, однако за общим гулом я не слышал слов.

Я побежал к центральному клину.

Клин был древним, тяжёлым, наполовину зажатым в камне и покрытым такими слоями ржавчины и рунического нагара, словно столетиями ждал именно этого отвратительного момента. Я схватился за рычаг обеими руками и навалился всем весом.

Ничего.

Только тупая боль в плечах и ощущение, что я пытаюсь сдвинуть собственную судьбу, а не железо.

– Давай же... – прорычал я сквозь зубы.

Сзади донёсся голос Йоргена.

Странно ясный. Не громкий. Но я услышал его сквозь всё.

– Герхард!

Я обернулся.

Он стоял уже без помощи Бранна.

Вернее, не стоял – держался на последней прямоте, какая только может оставаться у существа, разрываемого между древним ключом и собственной волей. Руны на его костях горели так ярко, что от них резало глаза. Король Пепла за его спиной больше не имел лица, но уже почти имел форму, и от этого ужас становился только явственнее.

– Клин! – крикнул Йорген. – Его нужно замкнуть с носителем!

Я не понял.

– Что?!

Тогда он улыбнулся.

И это была самая страшная улыбка, какую я видел в жизни.

Не потому, что в ней было безумие.

Потому что в ней наконец было полное понимание.

– Я и есть недостающая часть, командир, – сказал он очень спокойно. – Без меня печать не сомкнётся.

Бранн резко повернулся к нему.

– Нет.

Йорген даже не взглянул в его сторону.

– Бранн...

– Нет! – рявкнул дварф так, что у меня заложило уши. – Даже не начинай говорить этим тоном, будто всё уже решено!

Йорген наконец посмотрел на него.

И в этом взгляде было столько тихой благодарности, что мне захотелось разбить о стену весь этот зал за одно только существование такой секунды.

– Ты вернулся за мной, – сказал он.

– Конечно, вернулся, ты костлявая скотина! – заорал Бранн, и голос его сорвался на что-то почти дикое. – Ты думал, я дам тебе красиво умереть без свидетелей? Совсем рехнулся?!

Йорген сделал шаг к центральному кругу.

Король Пепла двинулся вместе с ним, как тень, которая наконец нашла родной силуэт.

– Бранн, – сказал Йорген мягко. – Отойди.

– Пошёл к чёрту!

– Я уже почти там.

Это была ужасная шутка. И именно потому у меня вдруг сжалось горло.

Бранн рванулся к нему, но в этот миг свод снова треснул, и между ними рухнул кусок арки, отшвырнув дварфа в сторону. Йорген даже не обернулся. Он шёл к клину, к центральному пазу, к той точке, где механизм ждал не силы, а завершения.

Я понял раньше, чем успел подумать.

– Йорген, нет!

Он остановился рядом со мной.

На мгновение. Всего на одно.

– Прости, командир, – сказал он. – На этот раз я всё-таки должен вернуться.

И прежде чем я успел схватить его, он сам вложил руку – древнюю, горящую, исписанную рунами кость – в паз замыкающего узла.

Мир взорвался светом.

Не огнём. Не магией. Памятью.

Я увидел не глазами, а всем, чем ещё оставался жив: войну, которую не пережил; солдат, замыкающих круг; дверь, захлопывающуюся на тех, кто ещё бился; молодого Йоргена, выходящего наружу с чужой смертью в груди; ложь, сказанную дрожащим голосом; века молчания; вторую смерть; подземелье; нас; все те тихие, упрямые выборы, из которых и складывается человек, даже если от человека у него давно остались только кости и верность.

Король Пепла закричал.

На этот раз по-настоящему.

И Йорген вместе с ним.

Но в крике Йоргена не было ужаса. Только усилие. Последнее. Такое, на котором гнут не металл и не камень – собственную вину, пока она не треснет вместе с миром.

Я не помню, как рухнул на колени. Не помню, как Бранн что-то орал с другой стороны завала. Не помню, как Лира сверху держала руны из последних сил. Помню только одно:

Йорген, уже почти залитый светом, повернул ко мне голову и сказал совсем тихо, будто мы снова стояли на обычном посту, а не в сердце катастрофы:

– Держи подземелье.

А потом клин вошёл до конца.

Свод зала содрогнулся. Руны сомкнулись. Дым, пламя, память и тьма стянулись в один невозможный узел.

И Король Пепла оказался запечатан.

Вместе с Йоргеном.

***

После настоящей катастрофы жизнь никогда не возвращается торжественно, и в этом, как ни странно, есть своя особая жестокая честность. Она не приходит с ясным небом над развалинами, не выстраивается в стройную мораль, не даёт человеку роскоши сразу понять, что он что-то пережил и теперь имеет право красиво страдать, вспоминая павших. Вместо этого она возвращается в кашле, в пыли, в бесконечной перекличке, в ругани над треснувшими балками, в спорах о том, куда делся ящик с солью и кто опять перепутал список раненых со списком тех, кому положен двойной паёк. Мир, который только что чуть не разломался вместе с подземельем, почему-то всё равно требует, чтобы кто-то поставил подпись на накладной за железо, решил, где будут спать люди с севшего сектора, и объяснил гоблинам, что эвакуация не отменяет ранее выданных письменных распоряжений. И я, честно говоря, в первые дни после обвала ненавидел эту живучесть быта почти так же сильно, как и благодарил её за то, что она не позволяла мне остановиться и наконец по-настоящему почувствовать всё, что произошло.

Подземелье выжило, хотя назвать это слово простым было бы издевательством над тем, что от него осталось. Нижний зал ушёл в камень и, скорее всего, уже никогда не вернётся в карту как место, куда можно спуститься живым и без дурных намерений. Часть древнего контура схлопнулась навсегда, несколько старых военных переходов осели так, будто столетиями только и ждали достойного повода исчезнуть, жилой сектор выглядел так, словно в нём одновременно сражались война, пожар, обвал и целая комиссия по аварийной архитектуре, а банкетный зал окончательно утратил всякое право называться залом, потому что половина его стены теперь честно лежала в соседнем коридоре. И всё же мы удержали главное – живых, верхний контур, сам объект, а ещё право не слушать больше чужую ложь про «спасательную операцию», потому что никто теперь не мог оспорить очевидного: подземелье не было спасено компанией, не было взято извне и не выпустило в город древнюю мёртвую заразу, которая с таким упорством рвалась наружу.

Мне следовало бы, наверное, радоваться этому яснее, но внутри всё было устроено значительно грязнее и сложнее. Я постоянно чувствовал одновременно благодарность и вину, облегчение и злость, усталость и какое-то почти болезненное раздражение на сам факт того, что мы остались живы такой ценой. Когда в первые послекатастрофические дни я видел Мару, Бранна, Лиру, Фиску, даже Кранка, живых, пусть злых, потрёпанных, вымотанных, но живых, у меня внутри всякий раз что-то судорожно сжималось. Это не было ни пафосом, ни особой сентиментальностью, о которой я предпочитал бы не распространяться, – скорее ощущением, будто мир после всего случившегося всё ещё должен мне объяснение, почему одни стоят на ногах, а других уже приходится вспоминать только через собственное молчание. О Йоргене мы в первые дни почти не говорили. Не потому, что договорились. Потому что каждый раз, когда я даже мысленно подступал к его имени, внутри меня поднималась такая тяжёлая, тёмная волна, что проще было снова схватиться за списки рабочих смен, за укрепление сводов, за новые распоряжения, за всё, что угодно, лишь бы не оставаться с этой пустотой наедине дольше нескольких секунд.

Снаружи, как и следовало ожидать, мир опомнился только тогда, когда опасность стала уже достаточно отчётливым фактом, чтобы на ней можно было строить протоколы. Компания-конкурент сперва пыталась удержать лицо. Они говорили о «вынужденных мерах», о «неполной информации», о «необходимости внешнего реагирования» и так старательно обкладывали своё вторжение мягкими словами, что мне при каждом таком сообщении хотелось собственными руками научить их разнице между спасением и вторжением. Но тут на сцену, к моему искреннему и довольно злорадному удовлетворению, вышел Фиска, вооружённый папками так, словно бумага была отдельным видом тяжёлой артиллерии. Я застал его однажды за столом в бывшей канцелярии, когда он раскладывал перед собой документы компании, как полководец карты вражеского фланга, и по выражению его лица сразу понял, что сейчас где-то начнётся очень красивое разрушение чужих судеб.

– Скажи мне, что ты нашёл нечто неприятное, – устало попросил я.

Фиска даже не поднял глаз, только сухо отозвался:

– Неприятное? Нет, Герхард. Я нашёл прекрасное. Просто для них это будет неприятно.

– Если ты сейчас так говоришь, я начинаю тебя бояться.

– Поздно. Надо было бояться, когда я начал любить архивы.

Он ткнул пальцем в стопку бумаг.

– Вот здесь незаконное проникновение под видом спасательной операции. Здесь нарушение условий допуска к объекту. Здесь превышение полномочий силовой группы. А вот тут, – он поднял лист и даже позволил себе тонкую, совершенно недобрую улыбку, – мой личный любимец: они сами подписали внутренние страховые оговорки, по которым в этой ситуации обязаны были остановить всё ещё до первой попытки закрепления внутри.

Я сел напротив и впервые за многие дни почувствовал не усталость, а то тёплое и почти неприличное удовольствие, которое рождается, когда враг собственноручно завязывает себе петлю.

– То есть ты хочешь сказать, что они не просто мерзавцы, а ещё и юридически некомпетентные мерзавцы?

– О нет, – ответил Фиска с тем особым уважением, которое хорошие бухгалтеры испытывают к достойным противникам, – они вполне компетентны. Просто слишком привыкли, что никто не читает мелкий шрифт, пока вокруг рушатся стены.

– А ты читаешь.

Он поднял на меня взгляд.

– Я читаю особенно внимательно, когда вокруг рушатся стены.

Дальше всё действительно пошло так, как я бы сам не смог организовать даже при большом желании. Городская администрация, обнаружив, что внутри зарегистрированного объекта были заперты гражданские, внезапно обрела очень живой интерес к происходящему. Гильдия сначала пыталась сгладить углы, назначить проверки, утонуть в осторожных формулировках, но тут подключились показания посетителей, героев, работников и, к высшей иронии мира, гоблинов, которые с мстительным удовольствием принесли свои письменные распоряжения и этим, кажется, добили половину оставшегося доверия к компании окончательно. Когда я увидел, с каким видом Кривоух кладёт на стол чиновника мятую, но подлинную бумагу с моей подписью, я едва не рассмеялся прямо там.

– Вот, – важно сказал гоблин, – приказ. Всё законно. А у них – нет.

Чиновник, который, как мне показалось, за всю карьеру не ожидал получить столь весомое свидетельство от существа с такими ушами, некоторое время молчал, потом осторожно взял бумагу двумя пальцами и произнёс:

– Это... очень полезно.

Кривоух надулся от гордости.

– Мы любим порядок.

Я стоял рядом и думал, что если выживу достаточно надолго, то, пожалуй, однажды напишу трактат о том, как цивилизация пала под натиском письменной дисциплины самых неподходящих существ.

Седрик Вальд, разумеется, держался до последнего. Он говорил уверенно, гладко, с тем идеально отмеренным сочетанием вины и достоинства, которое так любят люди, привыкшие выживать внутри скандалов. Но на этот раз даже его красноречия не хватило. Слишком много глаз видело слишком многое, а Фиска был в слишком хорошем для войны с бумагами настроении. Когда наконец стало ясно, что компанию действительно прижали, причём не мягко и не символически, а по-настоящему – с заморозкой лицензий, с расследованиями, с неприятным интересом прокуроров и с перспективой очень дорогих последствий, – я не испытал ликования. Только холодное, глубокое удовлетворение, за которое мне до сих пор не стыдно. Некоторые победы должны быть не красивыми, а точными.

Официальное признание пришло позже, и, как всё официальное, выглядело одновременно торжественно и оскорбительно. Мельх явился ко мне лично, когда я сидел на ящике с кухонной утварью, пил нечто, лишь формально считавшееся настоем, и пытался составить предварительный план ремонта без желания лечь рядом со сметой и больше не вставать. Он вошёл с папкой в руках и таким видом, будто собирался вручить мне не награду, а пакет новых обязанностей. Что, если говорить честно, было не так уж далеко от истины.

– Поздравляю, – сказал он тем тоном, которым люди обычно сообщают, что ампутация прошла успешно.

– Уже неприятно, – ответил я. – Давайте сразу к худшему.

– Вы получили новую лицензию.

Я посмотрел на него мрачно.

– Это не худшее?

– Подождите, – невозмутимо ответил он. – Худшее ещё будет.

Он раскрыл папку и начал читать, а я с каждым новым пунктом чувствовал, как во мне борются смех и желание сбежать куда-нибудь в лес, стать простым пастухом и больше никогда не слышать словосочетания «режим древней опасности». Мне выдали расширенную лицензию на управление объектом повышенной угрозы с особыми полномочиями. Меня постановлением короны наградили государственной медалью за предотвращение выхода древней угрозы и удержание гражданских под защитой. Мне официально предоставили право и обязанность охранять нижние уровни, что по-человечески означало: «раз уж ты уже туда влез, теперь разбирайся дальше сам». Меня, наконец, официально утвердили в должности управляющего. А потом, как и следовало ожидать, добили последним ударом – бумажной работой.

– Учитывая новый статус, – сухо произнёс Мельх, – вам предстоят ежемесячные отчёты в гильдию, квартальные – в город, полугодовые – в коронный архив, отдельный журнал древних аномалий, журнал нестандартных внутренних договоров и новый регистр охраны глубинных уровней.

Я уставился на него.

– Что такое журнал нестандартных внутренних договоров?

Мельх чуть повернул голову в сторону коридора, по которому как раз шествовал Кранк с видом существа, спасшего мир и ожидающего соответствующего процента в благодарности.

– Подозреваю, это то место, где придётся учитывать ваши соглашения с драконьей стороной и иные... особенности местного управления.

Я закрыл глаза на секунду.

– То есть меня официально наградили за то, что я выжил в этой мясорубке, и тут же наказали за это дополнительными формами.

– По сути – да.

Я открыл глаза и очень серьёзно спросил:

– А отказаться от награды можно?

– Нет.

– А от форм?

– Тем более нет.

Я тяжело вздохнул.

– Как я и думал. Государство существует, чтобы добивать уцелевших.

К этому моменту в дверях уже стояли Мара и Фиска, причём у обоих на лицах читалось то особое удовольствие, которое близкие люди получают, наблюдая, как тебе официально становится хуже.

– Что там? – спросила Мара.

– Нашего дорогого начальника признали полезным, – немедленно ответил Фиска.

– А, – понимающе кивнула она. – То есть теперь ему придётся страдать по утверждённой форме.

– Именно так, – сказал я. – Спасибо, что вы оба умеете поддержать в трудную минуту.

Фиска шагнул ближе.

– Покажи лицензию.

Я протянул ему бумаги. Он пробежал глазами первые строки и присвистнул.

– О, это прекрасно.

– Ты псих.

– Нет, это формулировки психи. Смотри: «особый охраняемый комплекс смешанного статуса с повышенным риском реликтового воздействия». Герхард, тебя официально признали владельцем административно зарегистрированного кошмара.

Мара заглянула через его плечо и усмехнулась:

– То есть теперь, если кто-то скажет, что у нас тут безумие, ты можешь ответить, что это лицензировано.

Я не выдержал и всё-таки фыркнул.

– Если вы оба закончили наслаждаться моей бюрократической гибелью, может, кто-нибудь напомнит, где в этой папке лежит хоть одна хорошая новость?

– Ты остаёшься управляющим, – сказала Мара уже тише.

Это прозвучало совсем иначе. Без шутки. Без яда. Почти тепло.

Я посмотрел на неё, потом на бумаги, потом куда-то мимо обоих и только тогда понял, что именно в этом пункте меня задело больше всего. Я и так делал эту работу. Слишком долго, слишком упорно, слишком дорого. Но услышать вслух, официально, после всего – что да, это теперь моё место не по случайности, не по временному допуску, не по чужой милости, а по праву, добытому кровью, упрямством и той страшной ночью, – оказалось неожиданно тяжело.