Текст книги "Голодные игры: Из пепла (СИ)"

Автор книги: Яна Ясинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Я смотрю на изуродованное тело Пита и боюсь пошевелиться. Все мои мысли лишь о том, сколько ещё более страшных рубцов и ожогов на душе у моего мужа? Ран, о существовании которых я до сегодняшнего дня и не подозревала. И главное – как мне их исцелить? Сумею ли я сделать это? Не знаю.

– Китнисс, уходи, – голос мужа звучит тихо, но при этом жестко и властно.

Пит разговаривает со мной, не поворачивая в мою сторону головы. Он явно не желает меня видеть.

– Пит, я…

– Я сказал: уходи! Ты что, не расслышала с первого раза?! – зло рычит муж, после чего не выдерживает – оборачивается.

Я не на шутку пугаюсь. Никогда раньше не видела у Пита такого дикого страшного взгляда. Разве что сегодня днём во время его драки с Гейлом. Его зрачки то и дело пульсируют: чёрные – голубые  – и снова чёрные…

Это глаза не человека.

Это глаза загнанного в ловушку раненного хищного зверя.

Ещё секунда и, кажется, что этот дикий зверь набросится и растерзает меня. Инстинкт самосохранения берёт верх – я делаю шаг к двери.

– Беги! Беги! – отчаянно пульсирует у меня в голове. – Подумай о детях, которых ты носишь! Не смей подвергать их опасности!

Делаю ещё шаг назад и… застываю.

Я смотрю в глаза мужа и неожиданно вижу там помимо злобы, ярости, гнева, столько боли и отчаяния… И вдруг отчётливо понимаю, что на этот раз Пит не справится в одиночку со своими внутренними демонами. Рядом с ним нет как в прошлый раз бригады высококлассных врачей, которые смогли бы придти к нему на помощь. А это значит, что с каждой минутой я всё больше и больше теряю своего  мальчика с хлебом. И, боюсь, на этот раз, я рискую потерять его навсегда.

Мне становится так страшно… Так одиноко…

– Пит…

Я смотрю на Пита и только сейчас до конца понимаю мужа. Понимаю то, за что сама же его и осуждала, когда он, опасаясь за моё психическое состояние, пытался отправить меня на аборт, хотя сам до безумия хотел этих малышей. Теперь я понимаю, что значит любить кого-то больше собственной жизни, даже больше собственных детей.

Пит любит меня именно так... Так неправильно. Так ненормально. И так не должно быть. Но… так есть.

И что самое страшное, я вдруг с ужасом отчётливо осознаю, что люблю его точно с такой же безумной, безудержной силой. Нелогично. Аномально. Судорожно. До дрожи.

Всё так просто: жизнь без моего мальчика с хлебом не имеет для меня никакого смысла. Я знаю, что должна сейчас убежать от этого опасного израненного зверя. Убежать, чтобы не подвергать опасности детей, которых я ношу, но…

Да… Передо мной дикий, раненный, загнанный в угол зверь.

Но это мой зверь.

И я не могу его бросить. Отвернуться от него.

Не здесь.

И не сейчас.

Я делаю шаг навстречу.

– Уходи! – уже фактически рычит Пит, стараясь не смотреть на меня.

Но я не слушаюсь мужа. Вместо того, чтобы сбежать, я медленно опускаюсь на колени перед его кроватью и, едва касаясь губами, осторожно покрываю поцелуями его израненную спину. Рубец за рубцом. Шрам за шрамом. Я целую его изуродованное тело и, сама того не замечая, плачу. Как бы я хотела залечить этими поцелуями раны на его душе. У меня из головы не выходит мысль о том, через какие муки, через какой ад пришлось пройти моему мужу, чтобы быть со мной.

Пит замирает. Я чувствую, как напряжены все его мышцы. Вижу, как сжаты его кулаки. Как он из последних сил пытается взять под контроль свою ярость, свой гнев. И всё равно не ухожу. Сажусь рядом, нежно глажу его слипшиеся от пота волосы.

От одного лишь моего прикосновения Пит снова цепенеет. Я вижу, как пульсируют его зрачки: то и дело, превращаясь из чёрных омутов в бездонные, такие любимые мною, голубые озёра.

– Зачем ты это делаешь, Китнисс? – едва слышно шепчет он. – Не подвергай себя опасности. Уходи… Я не могу себя контролировать…

Вместо ответа я наклоняюсь и нежно целую мужа в шею. Невольно замечаю, что его кожа солоноватая от пота. Целую вновь.

– Убирайся, Китнисс! Ты, что, оглохла?!  – зло рычит Пит, резко поворачиваясь ко мне лицом.

Я послушно отступаю.

Но только для того, чтобы на его глазах медленно расплести косу. Я знаю, что Питу нравится, когда я хожу перед ним с распущенными волосами. А затем… избавляюсь от платья и  белья. После чего вновь приближаюсь к мужу…

– Ты сошла с ума, – хрипло шепчет Пит, не сводя глаз с моего обнажённого тела.

– Пусть так… – шепчу я, сажусь к нему на коленки и как можно нежнее целую его в губы.

Моя теория проста: охмор – охмором, но первобытные инстинкты даже у сумасшедших, ещё никто не отменял.

Как, впрочем, и любовь.

***

– Что значить «её нет дома»? – я стою на кухне у Китнисс и зло смотрю на поддатого Хэймитча. Прекрасно понимаю, что разговаривать с ним нет смысла. Во-первых, он нетрезв. Во-вторых, Хэймитч всегда был не его стороне. – Где она?

– Пошла прогуляться.

– В такое время?!

– Она большая девочка.

– Куда она пошла?

– Не спрашивал.

– Я её подожду.

Хэймитч пожимает плечами.

– Как знаешь, парень. Но учти, если тебя здесь застанет Пит, то я уже больше ему успокоительное вкалывать не буду. Пусть добивает.

– Я всё же рискну.

– Договорились! – Хэймитч поворачивается к Сальной Сэй, которая что-то кашеварит на плите. –  Сэй – ты свидетель. Этот самоубийца сам подписал себе приговор. Потому что, если его не убьёт Пит, то, подозреваю, это сделает сама Китнисс. Ты ей, парень, уже поперёк горла сидишь!

Слова Хэймитча задевают меня за живое.

– Я хочу услышать это от неё самой!

– Услышишь, даже не сомневайся! – хмыкает Хэймитч.

– Где мне её подождать?

– Можешь на крыльце. Можешь в кабинете. Только не шуми. Не хватало ещё детей разбудить.

– Пожалуй, я выберу кабинет. Можешь, не провожать. Я знаю, где он находится.

Разворачиваюсь и иду к лестнице, ведущей на второй этаж. Хэймитч, как обычно невыносим.

В кабинете темно. Осматриваюсь. Не могу с первого раза найти выключатель. Впрочем, мне не нужен свет. Иногда можно побыть и в темноте.

Подхожу к окну. Улица уже почти полностью растворилась в ночных сумерках.

Где сейчас бродит Китнисс? Зря она так поздно ушла из дома. А вдруг она столкнётся с Мелларком? Что тогда? От этой мысли меня бросает в дрожь. Он же сейчас абсолютно не контролирует себя. Пит запросто может убить Китнисс. И в этом буду виноват я. Да. Один лишь я. Нельзя было доводить Мелларка до такого состояния.

Невольно бросаю взгляд на тускло освещённое окно второго этажа пекарни. Оно как раз напротив окна кабинета. Должно быть, Мелларк сейчас там. Пойти проверить для верности? Нет. Не стоит. Хватит уже на сегодня с меня разборок с Питом.

Ветер колышет белоснежный, почти прозрачный тюль в окне напротив. Свет ночника, горящего в мастерской Пита, позволяет мне с лёгкостью увидеть обстановку комнаты: картины, мольберт, стол, кровать…

Внезапно я отчётливо слышу, как в тишине кабинета начинает бешено стучать моё сердце.

Тук. Тук. Тук.

Расстояние до окна напротив примерно 20 метров. У меня зрение охотника, так что разглядеть происходящее там не составляет особого труда.

Я просто отказываюсь верить в то, что вижу!

Колышущийся тюль скрывает детали, открывая моему взгляду лишь контуры, очертания. Но мне хватает и этого, чтобы моё дыхание замерло. Я вижу Китнисс, которая медленно распускает свои длинные волосы, а затем не спеша раздевается донага.

О Господи! Как же она прекрасна! Даже её уже заметный животик лишь подчёркивает её женственную красоту.

Мне дико хочется сорвать с соседнего окна тюль, который не даёт возможности увидеть тело Китнисс во всей её красоте. Мне остаётся довольствоваться лишь размытыми контурами, очертаниями. Я могу лишь догадываться, дорисовывать в своём воображении её тело.

Я настолько выбит из колеи обнажённой Китнисс, что до меня не сразу доходит, что она не одна в комнате…

На кровати спиной ко мне сидит застывший, словно статуя, напряжённый Мелларк.

Обнажённая Китнисс медленно подходит к нему и садится на колени.

– Самоубийца! – выдыхаю я, понимая, что у меня есть всего несколько секунд, чтобы ворваться туда и остановить Китнисс. Иначе он её точно убьёт.

========== 18. «Деревня Победителей» ==========

Я стою и не могу дышать. Меня словно парализовало. Понимаю, что мне надо что-то срочно сделать. Сорваться с места. Броситься туда – к ней. Остановить, не дать ему убить её, но… Моё тело не желает меня слушаться. Ноги будто приросли к полу. Я хочу отвести взгляд от окна напротив, но не могу. Как и не могу поверить в то, что Китнисс это делает.

Напряжённый Мелларк сидит, не двигаясь. А она… Она сама целует его. Осторожно. Так пронзительно нежно.

Нет.

Меня она никогда так не целовала.

Я не хочу это видеть.

Не хочу видеть, как она целует его ладошки, которые сама же кладёт на свою обнажённую грудь. Не хочу видеть, как выгибается её тело от его сначала робких, а затем страстных поцелуев. Как его руки сантиметр за сантиметром исследуют её кожу, ласкают её груди.

Как же я ненавижу Мелларка!

Ненавижу за то, с какой неизъяснимой нежностью он целует её уже заметный животик, а она от этого лишь сильнее зарывается пальчиками в его светлые волосы, выгибаясь, как довольная мурчащая кошка. Не желаю смотреть, как Мелларк по-хозяйски, властно, и в то же время с такой осторожностью, будто она хрупкий сосуд, внутри которого хранится нечто особо драгоценное для него, обращается с её телом. Как Китнисс сама меняет положение: поворачивается лицом к нему, обхватывая стройными ногами сидящего Пита. И снова целует его. А затем, когда он откидывает её длинные волосы в сторону, чтобы поцеловать её шею, Китнисс, всё ещё обнимая мужа, поднимает свой затуманенный страстью взгляд на меня…

Я понимаю, что в кабинете темно. Что между нами тюль. Что она не должна меня видеть. Но у Китнисс зрение охотницы. Мне кажется, или так оно и есть, но в какой-то момент наши взгляды пересекаются. Я готов поспорить на что угодно, что она заметила меня в окне напротив.

Я знаю, что должна дальше сделать Китнисс.

Испугаться.

Закричать.

Прикрыться.

Я знаю, что должен сделать я.

Отступить.

Уйти во тьму, чтобы не смущать её.

Сделать вид, что меня здесь никогда и не было.

Но вместо этого я стою, не желая двигаться. Пожалуй, впервые в жизни мне хочется причинить Китнисс боль. За то, что она так бесстыдно поступила со мной. За то, что с такой лёгкостью променяла на другого. Китнисс могла бы не дарить Мелларку свой самый первый поцелуй в той пещере. Как и могла бы уехать со мной из этого уже ненавистного мне дистрикта, после того, как всё закончилось. Но она предпочла остаться с ним. Выносить и родить ему детей.

Мелларку. Не мне.

И сейчас, даже зная, что перед ней сидит чудовище, способное в любой момент придушить её, убить, она всё равно хочет отдаться ему.

Я стою у окна и не двигаюсь. С осуждением смотрю на Китнисс. Ловлю себя на злой мысли: мне интересна её реакция. Так что же она всё-таки сделает?

Закричит?

Прикроется?

Убежит?

Я знаю, что поступаю ужасно, ведь реакция Мелларка, который ещё не до конца отошел от приступа охмора, на любое её резкое движение может оказаться пугающе-непредсказуемой. Но я всё равно не двигаюсь с места, продолжая в упор смотреть на Китнисс. Я пытаюсь, насколько это возможно, вглядеться в её лицо. Понять, что она испытывает в этот момент? Колышущийся тюль то и дело позволяет мне увидеть её взгляд без преград.

Взгляд, затуманенный страстью и желанием.

В какой-то момент, мне кажется, я вижу удивление и даже испуг в её глазах, но затем, когда она понимает, что я не собираюсь уходить от окна или отворачиваться, во взгляде Китнисс появляется… вызов. Вместо того чтобы хотя бы прикрыться, она поворачивается к мужу и со всей страстью демонстративно целует его, зарываясь пальчиками в его светлые волосы. Мне даже кажется, что я слышу его стон. Мелларк обхватывает руками ягодицы жены, приподнимает её, после чего…

… я отступаю во тьму.

***

Я иду по дороге, ведущей из Деревни Победителей. Несмотря на то, что «Голодные игры» остались далеко в прошлом, это место сохранило своё название. Должен признать, оно как нельзя лучше подходит для людей, живущих здесь.

«Деревня Победителей».

Точно. Ёмко. Лаконично.

Да. Они победители, а я… Сегодня я проигравший.

Перед моими глазами всё ещё стоит обнажённая Китнисс, которая со всей страстью отдаётся мужу. Полностью. Без остатка. Абсолютно растворяясь в нём. Напрочь забыв про меня. Пожалуй, Китнисс бы и не смогла более определённо дать мне понять, что мне больше нет места в её жизни. И не будет там никогда.

Я иду и не понимаю. Как вообще такое могло произойти? За мной всегда бегали девушки, женщины. Я никогда не знал отказа. Как так получилось, что мне перешёл дорогу какой-то сын пекаря? Не воин. Не охотник. А обыкновенный пекарь?

Хотя… Кого я обманываю. В Мелларке никогда не было ничего обыкновенного.

Я привык, что девушки влюбляются в меня чуть ли не с первого взгляда. Мне никогда никого не приходилось завоёвывать. Меня любили просто так, за то, что я такой, какой есть. Высокий, красивый, статный. Надёжный защитник, друг. Я всегда считал, что такая любовь и есть единственно правильная. Когда влюбляются с первого взгляда, без каких-либо логических причин, объяснений…

С Мелларком у Китнисс всё сложилось совсем по-другому. Он заставил её полюбить себя. Сумел обосновать и доказать ей свою любовь, которую сложил из сотни, на первый взгляд, малозначительных «кирпичиков». А потом возвёл из них для Китнисс дом. Их семейный очаг. Он заставил её полюбить себя за то, что он добрый, верный, надёжный. За то, что никогда не предаст. За то, что не задумываясь отдаст за неё свою жизнь. За то, что всегда, несмотря ни на какие невзгоды, будет рядом. За то, что будет пахать, как проклятый, но его семья не будет ни в чём нуждаться. За то, что её он всегда будет любить несоизмеримо больше чем себя.

Чокнутая Джоанна Мэйсон как обычно оказалась права. Чтоб ей провалиться!

В этом и есть весь Пит. И именно поэтому Китнисс выбрала его, а не меня.

Жаль, что я слишком поздно понял, что настоящая любовь – это, когда любят за что-то, а не просто так.

========== 19. До пепла ==========

Кажется, я поняла, как надо лечить моего мужа от последствий охмора. Всё, что требуется – это измотать его в постели так, чтобы у него не осталось ни сил, ни желания кому-нибудь сворачивать шею. В результате моего эксперимента, который длился несколько дней к ряду (спасибо Хэймитчу и Сальной Сэй – присмотрели за детьми), мы с Питом оба вымотались до такого состояния, что последние сутки просто тупо отсыпались.

– Привет! – с улыбкой шепчет мне только что проснувшийся Пит, убирая прядь волос с моего лба.

Смотрю в его небесно-голубые глаза.

Слава Богу! Похоже, Пит окончательно пришёл в себя.

– Привет!

Сладко потягиваюсь.

– По-моему, нам пора возвращаться в реальную жизнь, – смеюсь я. – Сальная Сэй вчера, когда принесла нам ужин, сказала, что дистрикт уже готов взбунтоваться. Народу не нравится привозной капиталийский хлеб. Требует твой. Сэй не знает, что отвечать односельчанам на их вопрос: чем все эти дни занимается их любимый пекарь?

Пит наклоняется и целует меня.

– Не вижу проблемы? Сказала бы правду: пекарь занимается исключительно своей любимой женой.

Хихикаю. Целую мужа в ответ. Пит, как следует отоспавшийся за последние сутки, уже не прочь снова «позаниматься» мною, но тут мы слышим шаги на лестнице. Раздаётся стук. На пороге наша маленькая Прим. Хватает одного взгляда, чтобы понять: дочка чем-то очень расстроена, ещё немного и расплачется.

– Доченька, что случилось?! – ну вот, теперь и на Пите лица нет.

– Мам! Пап! Он сказал, что меня не существует! – выдаёт дочка и бросается к отцу, который уже раскрыл для неё свои объятья.

Пит обнимает шмыгающую дочку, растерянно смотрит на меня. Я глажу Прим по её тёмным кудряшкам. Мы с Питом непонимающе переглядываемся.

– То есть, как не существует? – переспрашиваю я.

Ничего не понимаю! Что за бред?!

Примроуз, ещё немного пошмыгав носом, поудобнее устраивается между нами, прислоняется ко мне.

– У нас в школе появился новый мальчик. Он старше меня на три года, – рассказывает дочка,  – раньше он жил в Капитолии, но его папу перевели на службу сюда. Сегодня на перемене этого мальчика его одноклассники привели к нам в класс. Он хотел познакомиться со мной.

Пит недовольно хмуриться.

– А почему он хотел познакомиться именно с тобой?

Прим пожимает плечиками.

– Я не знаю. Другие мальчишки из его класса сказали, что меня зовут Примроуз Мелларк. И что я дочка Пита и Китнисс Мелларк. Но он им не поверил. Сказал, что этого просто не может быть, потому что вы никогда не были женаты. А ещё потому что мама никогда не любила моего папу.

Расстроенная дочка хлюпает носом.

– Но это же не так, мамочка? – моя маленькая Прим с надеждой заглядывает мне в глаза. – Ты же любишь моего папу?

Я притягиваю дочку к себе, обнимаю, целую в макушку.

– Родная моя, ну конечно я люблю твоего папу. Я его просто обожаю.

В доказательство своих слов целую довольного Пита. Дочка расцветает. Ей нравится смотреть, как мы целуемся.

– Значит, я была права, когда назвала этого мальчишку дураком?!

– «Дурак» – это, конечно, плохое слово, – нравоучительно начинает Пит, и тут же заговорщически добавляет, – но, думаю, иногда его можно использовать.

– Пит Мелларк! – я укоризненно смотрю на мужа. – Вот чему ты учишь ребёнка?

– А что сразу Пит? – как ни в чём не бывало, интересуется улыбающийся муж. – Я вообще бы с этим мальчишкой отдельно поговорил. Нечего мою любимую доченьку обижать!

Примроуз хихикает, беззаботно отмахивается.

– Ой, пап! Уже не надо. Мальчишки с ним разобрались.

– Это как? – мы с Питом снова удивлённо переглядываемся.

– Они его слегка помутузили, чтобы меня не обижал, – довольно улыбается Прим, торопливо добавляя. – Только я их об этом не просила. Они это сами сделали!

Ну и что нам делать с этим ребёнком, у которого уже сейчас личный штат маленьких телохранителей имеется?! То ли ещё будет…

Повалявшись с нами в кровати ещё полчаса, Прим убегает. Подружки зовут её поиграть во дворе.

– Хорошая картина, пап, – напоследок бросает дочка, показывая на рисунок, где я запечатлена, в чём мать родила.

Чувствую, что краснею. Поворачиваюсь к Питу, который пытается принять самое невинное выражение лица.

– Кстати, о картине, дорогой! Ты ничего не хочешь мне объяснить?

– Хочу, – смеётся Пит и подминает меня под себя. – Пришлось изобразить тебя со спины, поскольку я не смог как следует вспомнить некоторые детали. С твоего позволения...

Не успеваю я охнуть, как мой нахал в наглую заглядывает под простыню, которой я прикрываюсь. С видом художника любуется моими грудями при свете дня.

– Пит Мелларк, ты неисправим!

– Я знаю!

Однако заняться любовью у нас не получается, потому что меня одолевают тревожные мысли.

– Пит. Подожди. Почему тот мальчишка так сказал о нашей Прим?

Пит возвращает простыню на место, обнимает меня, притягивает к себе.

– Думаю, потому что в Капитолии все давно уверены, что история про «несчастных влюблённых» из Дистрикта-12 была всего лишь пиар-ходом. – Пит усмехается. – Есть много новомодных историков, которые рассматривают события революции с разных точек зрения. А поскольку у меня договор с президентом Пэйлор и Хевенсби насчёт того, что СМИ не лезут в нашу жизнь, никто толком и не знает правды о нас. Большинство считает, что мы с тобой после революции разъехались по разным дистриктам и больше никогда не встречались, так как исчезла необходимость изображать «несчастных влюблённых».

– Даже так?  – я искренне удивлена.

– Мг, – Пит целует меня в шею.

Но я всё ещё не могу сосредоточится по поцелуях мужа.

– Пит.

– М?

– Когда мы расскажем обо всём Прим?

Пит отрывается от меня. Становится серьёзным.

– Я думаю, это надо сделать сегодня вечером. Не хочу, чтобы она узнала эту историю от других.

Поворачиваюсь к мужу, утыкаюсь лицом в его грудь. Меня одолевают совсем невесёлые мысли. Чувствую, как со всех сторон ко мне начинает подползать страх.

– Пит. Мне страшно. Наша дочка ещё такая маленькая. Как она это всё воспримет? Как рассказать ей обо всём, что с нами произошло, и не напугать при этом до смерти?

Крепкие руки мужа сильнее прижимают меня к себе.

– Вот увидишь. Всё будет хорошо, – в голосе Пита звучит непоколебимая уверенность. – Мы объясним нашим детям всё так, что они станут от этого только сильнее.

– Я всё равно боюсь, Пит.

– Не надо. Не бойся, – муж целует меня. – Я же с тобой. Вместе мы со всем справимся. Китнисс, у нас семья. Дети. Хэймитч, – с улыбкой добавляет он.

– Да уж. Куда нам без дедушки-Хэймитча, – невольно смеюсь я.

В этом весь мой Пит! Всегда умеет пошутить даже в самом серьёзном разговоре.

Муж снова целует меня. И я тону в его голубых глазах, в его ласках и поцелуях, забывая обо всём на свете.

***

Этим же вечером в зале возле камина Пит, Хэймитч и я рассказываем Прим о «Голодных играх». Моя храбрая дочка внимательно слушает своего отца. Иногда задаёт вопросы, отвечать на которые Питу помогает Хэймитч.

Наверное, это действительно великий дар – уметь рассказывать так, как это делает Пит. Столь точно находить подходящие фразы. Слова Пита мгновенно проникают в разум, сердце и душу. Я смотрю на мужа, и мне внезапно приходит мысль, что этот человек вполне мог бы управлять не только пекарней, но и целой страной. Пит Мелларк из той редкой породы людей, которые способны одним лишь словом повести на бой десятки тысяч людей, и этим же словом остановить войну. Странно, что после революции ему не предложили остаться в Капитолии… Или предложили, но он отказался?

Как всё-таки мало я знаю о своём муже.

***

На следующий день мы с Прим идём в школьную библиотеку, чтобы получить новые книги. По дороге я не выдерживаю… Знаю, это хулиганство, но на перемене я всё же заглядываю в класс к тому мальчику, который с уверенностью заявил моей дочке, что её не существует и… улыбаясь, знакомлюсь с ним.

Бедный ребёнок! У мальчишки был такой вид, будто он только что увидел приведение. Ничего! Так ему и надо! Нечего обижать мою дочку.

Мы возвращаемся с Прим домой. Вместе с интересом рассматриваем её учебники, энциклопедии, расставляем их по полкам возле её рабочего стола. Особое внимание я обращаю на энциклопедию по истории. Это так дико видеть там наши с Питом фотографии. Подмечаю, что в учебнике действительно написано, что история о «Несчастных влюблённых» изначально была хитростью, чтобы заполучить симпатию спонсоров и выжить на арене.

Изначально.

Хорошее слово, которое здесь не расшифровывается. Получается, что наша с Питом история заканчивается на смерти президента Коин. А затем, мы оба будто растворяемся в небытии.

Хэймитч забирает Прим и Мэтью. Они втроём отправляются на любимую Луговину пасти его несносных гусей. Я берусь рассматривать последнюю библиотечную книгу Прим.

Какое странное название – «Книга памяти». Зачем она нужна? Разве мало одной красочной энциклопедии по истории? Открываю первую страницу, и моё сердце замирает. Внезапно я понимаю, что предисловие написано моей рукой. Это мой почерк!

«Из истории трагедии. Удача никогда не была на нашей стороне».

Я листаю «Книгу памяти». И хотя буквы напечатаны, чувствую, что эту книгу писала я. А ещё рисунки… Мне хватает одного взгляда, чтобы понять – их сделал Пит.

Финник. Энни. Фото их новорожденного сына. Я знаю этого мальчика! Точнее – уже юношу. Видела недавно его по телевизору. Он вырос и превратился в копию своего отца! Да! У него те же самые глаза, что и у Финника. Его даже зовут также – Финник Одейр.

Отец Пита. Пекарь Мелларк. Пакетик с печеньем, который я не помню.

Мадж. Милая добрая Мадж. И её брошь с сойкой-пересмешницей.

Какая насмешка судьбы! Именно этой броши суждено было стать символом революции.

И только сейчас до меня в полной мере доходит, что Мадж мертва, как и все остальные.

Я листаю «Книгу Памяти» почти до конца. Словно ищу что-то.

Что-то очень важное для меня.

Последнюю недостающую деталь.

И я её нахожу.

Рисунок Пита на целом развороте. Горящие дети и среди них моя сестра Прим…

Внезапно в моих ушах раздаётся истошные крики заживо горящих людей…

Крики детей.

Я слишком поздно замечаю, что все эти вопли сплетаются в унисон с моим собственным…

Вместе с памятью ко мне возвращается дикая боль.

Я оседаю на пол,истошно крича от безжалостного пламени, которое сжигает меня изнутри. До пепла.

========== 20. Вспоминай и спасай! ==========

Я снова схожу с ума. Боль, страх, отчаяние. Они атакуют меня со всех сторон. Я кричу так сильно, что закладывает уши. Сама того не замечая, сползаю на пол. На ковёр. Сворачиваюсь калачиком и кричу, кричу, кричу…

Разум медленно, но верно покидает меня.

И я сдаюсь.

Сдаюсь снова тому самому отчаянию, которое уже однажды почти довело меня до полного умопомешательства.

Прим. Моя маленькая сестрёнка Прим.

Её больше нет.

Она сгорела заживо в огне революции.

Будь она проклята эта революция!

Будь проклята сойка-пересмешница!

Будь проклята я!

Прим!

Моя Прим…

Моё сознание заполоняют страшные образы горящих детей. Ко мне со всех сторон подступают переродки, которые шипят моё имя.

– Китнисс, Китнисс, Китнисс…

Я падаю в эту бездну кошмара, уже даже не сопротивляясь ему, как вдруг… чувствую другую боль. Уже не духовную. Физическую.

Сильную боль внизу живота.

На автомате провожу рукой по своему телу. Не сразу понимаю, что во всём этом не так…

Живот.

Обычно он у меня плоский, но сейчас… Чувствую лёгкий угасающий толчок по моей ладони, идущий откуда-то изнутри меня.

Моё удивление настолько сильно, что на пару секунд я даже забываю об отчаянии.

Я что, снова беременна?!

Воспоминания прошлого и настоящего нескладно пытаются встать на свои места.

Да. Я беременна.

По крайней мере, была, пока не почувствовала эту дикую боль внутри меня.

Близнецы!

И тут меня по-настоящему захлёстывает паника.

Я уже потеряла Прим. Потеряла отца. Потеряла так много друзей. Неужели я сейчас потеряю и своих детей?!

Мне хочется орать от испуга. Биться в истерике. Но вместо этого я внезапно начинаю медленно и глубоко дышать.

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Горящие дети. Переродки. Пылающая Прим.

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Голубые глаза Пита, полные слёз радости, когда он впервые берёт на руки свою только что родившуюся дочку.

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Спускающиеся с неба парашюты. И взрывы, взрывы, взрывы… Истошный крик моей сестрёнки.

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Счастливый Пит, играющий с нашими детьми во дворе.

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Я, кормящая грудью нашего сына.

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Сильные руки перепуганного Пита, подхватывающие, словно пушинку, меня. Несущие на кровать в спальню.

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Не сразу понимаю, что это уже не моё воображение. Это Пит. Видимо, он услышал мой истошный крик и примчался ко мне.

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Я уже слишком много потеряла в этой жизни, чтобы сейчас потерять и моих детей. Да. Я люблю свою сестрёнку. И всегда её буду любить. Но сейчас… Сейчас я отпускаю её. Навсегда. Я прощаюсь с ней, потому что…

Вдох – выдох – вдох – выдох.

… потому что Пит прав. Жизнь… Она продолжается. И ради своих детей… Ради Пита… Ради себя я просто обязана… я должна жить…

Вдох – выдох – вдох – выдох.

Я не позволю… Я не хочу потерять своих детей, как уже однажды потеряла Прим!!!

Вдох – выдох – вдох – выдох.

***

Запах свежеиспечённого хлеба. С примесью аромата укропа и корицы. Я лежу посреди цветущей золотисто-зелёной Луговины, утопающей в безбрежном море одуванчиков, и смотрю в пронзительно голубое небо. Такое же голубое, как глаза Пита.

Но сон отступает. Теперь я уже просто лежу с закрытыми глазами в темноте  и до отчаяния боюсь пошевелиться. Пытаюсь осознать, что со мною произошло. Почувствовать своё тело.

Одно уже радует: вроде бы ничего не болит. Но страх от этого не уменьшается. Осторожно поднимаю ладонь, хочу положить её себе на живот, но вместо этого натыкаюсь на руку мужа. Только сейчас понимаю, что Пит лежит рядом, обняв меня, и, словно охраняя, держит руку у меня на животе. Медленно ощупываю себя. Вздох облегчения: живот не плоский. Хотя понимаю, рано радоваться.

С трудом открываю глаза. Так и есть, муж с открытыми глазами лежит рядом.

– Пит… Наши дети?

– Они живы, – торопливо выдыхает он.

И я плачу. Но уже не от боли, а от облегчения. Пит, прижав меня крепче к себе, плачет вместе со мной.

– Как же ты меня напугала, Китнисс. Я думал, что опять потеряю тебя…

***

Целую неделю я наотрез отказываюсь вставать с кровати. Максимум на что отваживаюсь –  дойти до ванной. Впрочем, если бы я даже и попыталась выйти из комнаты, муж бы просто не дал мне этого сделать. Мой бедный перепуганный Пит! Он трясётся надо мной так, будто я хрустальная.

Доктор Роуз сказала, что опасность выкидыша миновала. Я чудом не потеряла детей. Малышей, как ни странно, спасла игра, которой научил меня Хэймитч: когда совсем плохо, вспомни, как много хорошего было в твоей жизни.

– Вспоминай и спасай!

Именно это я, похоже, и сделала.

А ещё… я отпустила мою сестрёнку Прим. И на этот раз навсегда.

К концу второй недели моего валяния на постели в окружении Мэтью и Прим (которые уже давно перетащили к нам с Питом на кровать все свои книжки и игрушки, чтобы играть, не отходя от мамы), я принимаю решение, что пора потихоньку вставать с кровати. Хочу надеть штаны и тут обнаруживаю, что они на мне с трудом сходятся. Похоже, за последние пару недель моего малоподвижного образа жизни близнецы заметно прибывали в весе.

Открываю шкаф. На самом деле, я знаю, что мне надеть. Каждый раз, когда я вынашивала Питу детей, он во время своих рабочих поездок в Капитолий, привозил мне оттуда кучу красивой одежды для беременных. Правда, после рождения Мэтью я сказала мужу, что отдам все эти вещи на благотворительность, т.к. они мне больше точно не понадобятся. Помню, как расстроился Пит, хоть и пытался не подать виду. Единственное, чего он не знает: у меня рука так и не поднялась отдать все эти любимые мною платья чужим женщинам. Я с видом запасливого хомяка и жадной жабы, тайком от Пита, сложила платья для беременности в пакеты и убрала подальше в шкаф. Ну, мало ли, что в жизни бывает! Вдруг, ещё пригодиться?

Улыбаюсь. Провожу рукой по животу.

– Как в воду глядела. Пригодилось.

Выбираю нежно-оранжевое лёгкое вязанное платье с завышенной талией. Я знаю: Пит его очень любит. Мне оно тоже нравится. Спускаюсь на кухню.

Муж у плиты наколдовывает обед. Оборачивается. С удивлением смотрит на меня. Я ожидаю увидеть на его лице восхищение.

– Ну как я тебе? – поворачиваюсь боком, чтобы продемонстрировать уже заметный животик.

…однако вместо восхищения вижу вполне искренне возмущение.

– Ты же сказала, что отдашь все эти платья на благотворительность!  Что они тебе больше точно не понадобятся! – Пит обиженно смотрит на меня. – Это что же получается… Китнисс, ты мне соврала?! Ты с самого начала допускала мысль, что у нас могут быть ещё дети?