Текст книги "После развода. Дочки-витаминки от бывшего мужа (СИ)"

Автор книги: Яна Мосар

Соавторы: Ольга Тимофеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 41. Симулянтка?

Мир хлопает крышкой гроба.

– Мама... Ты что, ходишь? – не узнаю голос Давида. Сейчас он будто чужой, холодный и жесткий.

Ирина Марковна дергается, будто ее застукали не на ногах, а за чем-то постыдным, и…. медленно переступает. Как будто на руках, но я то вижу, что ногами двигает. Красиво оседает на свой трон. По отработанному плану руками переставляет свои ноги, вздыхает.

– Ой… Давид… я уперлась руками, не могла дотянуться, – торопливо лепечет, – это все… равновесие. Хотела помочь вам, а тут… – прикрывает глаза, вздыхает так, что склад вздыхает вместе с ней.

– Мама, ты стояла на ногах, – Давид не повышает голоса. От этого даже страшнее. – Я видел.

– Я не стояла. Я на руки оперлась. На руках держалась. Тебе показалось, – мгновенно. – Свет тут… видишь, мерцает. И я… немного приподнялась на руках, и все. – Еще вздох.

– Почему ты не сказала, что уже стоишь?

– Я не стою, Давид, я только учусь держать равновесие.

– Сколько ты так… – кивает ей, – "держишь равновесие"?

– Доктор сказал пробовать вставать, – находит спасательный круг. – С опорой. По минутке. Я и пробую. Вы же заняты, не хотела… отвлекать вас своими упражнениями. – Поворачивает ко мне лицо. – А ты что смотришь, как на преступницу? Помочь хотела – стаканы найти. У вас же бардак.

– Я не про стаканы спрашиваю, – жестко отрезает Давид, не отрывая взгляда от Ирины Марковны. – Сколько времени ты ходишь? Не "встаешь с опорой", а ходишь, мама.

– Давид, я не хожу. Я… стояла. На секундочку. Ты же знаешь, у меня руки сильные. Я гимнастику делаю. – Кивает сама себе, как будто протокол утверждает. – А ты на меня накинулся. Сердце у меня… давление.

– Давление поднимется у меня сейчас, – Давид делает шаг ближе. – Ты меня все время уверяешь, что без коляски – никак. Что жизнь кончилась. Что переезд, сиделка, пандусы… – он обрывается, втягивает воздух и сдерживает себя. – И вдруг чудо исцеления в подсобке?

– Не "вдруг", – огрызается она, и на секунду из нее выходит честный раздраженный человек, не роль. – Я работаю. Каждый день. Чтобы не быть обузой.

– И поэтому скрывала? – Давид почти не моргает. – Чтобы быть не обузой – надо говорить правду.

– Не кричи на мать.

Сверху – топот легких каблуков. В проеме – Лиля, широко распахнутые глаза, ладони лодочками.

– Ирина Марковна! А что случилось?

– Ничего.

– Ирина Марковна доставала стаканы и они разбились.

– Ой… а вы не ушиблись? – осматривает ее, – не поранились?

– Нормально, Лилечка. Хоть ты меня понимаешь.

– А мы не понимаем, значит, не имеем право даже знать, что ты ходишь.

– Ой, да, я как узнала, тоже так обрадовалась… – Лиля хлопает в ладоши.

– То есть узнала…?

– Давид, не цепляйся к словам, – перебивает Марковна.

– То есть она узнала о том, что ты ходишь, раньше меня?

– Да где я хожу! Лиля, не говори ерунды! Встала раз…

– Давид, я… – Лиля отступает на шаг. Глазами между ними бегает. – Это не то чтобы… Я просто… Мы чуть-чуть тренировались. Я думала, вам… потом скажем, когда будет стабильнее.

– "Потом скажем", – повторяет он, и в каждом слове осколок стекла. – Отличная семейная тактика. Мама, ты – из лучших побуждений. Лиля, ты – "помочь". А я – пусть догадается в подсобке, да?

Ирина Марковна мгновенно возвращает маску.

– Не драматизируй. Девочка просто рядом была, когда я… пробовала.

– Девочка, – он даже не смотрит на Лилю, – нынче у нас временно исполняет обязанности совести? Или пресс-секретаря секретов?

Очень интересно… но там наверху кафе своей жизнью живет.

– Давид… – тихо кладу ладонь ему на предплечье. Я наверх, там девчонки одни.

Он втягивает воздух, заставляет себя кивнуть.

– Я с тобой. А вы тогда тут тренируйтесь сами. Сплетничайте, секретничайте.

Разворачивается к двери.

– Давид, помоги мне подняться.

– Лиля поможет.

– Что ты как ребенок!

Мы поднимаемся со склада.

– Тая, – оборачивается ко мне на ходу. – Как так? Я все для нее делаю, зарабатываю, чтобы у нее были деньги на реабилитацию, чтобы ремонт сделать, чтобы ей комфортно было, а взамен я даже не знаю, что у нее прогресс есть!

– Давид, а ты бы не хотел узнал, как долго она "в таком состоянии"?

Он останавливается, оборачивается.

– В каком? Что ты хочешь этим сказать?

– Ровно то, что спросила. Сколько лет, по-твоему, она не ходит?

– Пять, – отрезает. – Пять лет сидит.

– Ты уверен?

– Пять лет обманывать меня, это слишком даже для нее.

– Твоя мама очень хотела, чтобы мы расстались. Никогда меня не любила. И болезнь у нее "началась" как раз тогда, когда она решила, что я тебе не пара. Меня не отпускает чувство, что… – подбираю слово, – она сама себе это устроила. Или придумала это все.

Он моргает, будто ему брызнули в лицо холодной водой.

– Ты сейчас обвиняешь ее в том, что она симулирует?

– Я только предполагаю, что она очень удобно устроилась. Чтобы ты всегда был рядом и "должен".

Он сжимает переносицу.

– Прошлое я уже не отмотаю и не узнаю, что там было.

– Почему же. Найди врача. Но не того, кто ее ведет, а независимого. Нейрореабилитолог или невролог, кто не в теме вашей семьи. Пусть осмотрит ее при тебе и даст письменное заключение.

– И что он увидит?

– Если человек реально пять лет не ходил, это видно должно быть. В любом случае сила и объемы мышц, тонус, стопы. У сидячего не будет мозолей и натоптышей, обувь ее проверь. Давид, врач увидит атрофию, если человек пять лет сидит.

– Она делает какие-то упражнения.

– Найди такого, кто бы точно мог определить.

– Тая, если я завтра уеду с ней в больницу, присмотришь тут?

– Хорошо, но нам нужны еще сотрудники, вторая смена. Набирай, кто нужен.

За нами Лиля выкатывает Ирину Марковну в зал.

– Никогда не думала, что собственный сын будет так себя вести, когда узнает, что мать делает первые шаги. Как будто уже похоронить меня хотел, а я воскресла.

И Лиля провозит ее мимо к выходу.

– Театр по ней плачет. Я на кухню.

Глава 42. Давид

Мысли о том, что она ходит уже давно, подкосили так, что я даже Таю отпустил раньше, решил отложить разговор с дочками на попозже.

Самое главное в жизни отложил на потом, чтобы сначала разобраться с этим. Но это тоже важно. Это прошлое. Которое я так оберегал, а она вот так все вывернула.

А если Тая права и мама давно уже ходит?

Если это было фикцией? Она бы так не сделала. Это насколько надо быть сумасшедшей, чтобы такое заварить?!

В таком настроении только хоронить кого-то.

Обзваниваю клиники, ищу специалиста, который сможет проверить и дать заключение. Все расписано и занято. Но одна клиника, когда я предлагаю оплатить вдвойне, находит специалиста.

Утром прошу Таю за всем присмотреть, оставляю на нее все. Если это все окажется правдой… Лучше бы не оказалось.

За матерью приезжаю без предупреждения.

У меня есть ключи от ее дома. Поэтому захожу без предупреждения и без звонка.

– Сынок? – мама встречает на коляске и в халате.

Удивительно, как она со всем справляется сама. К ней ходит сиделка, но я никогда ее не видел практически.

Может, надо было иногда заглядывать в камеры.

– Собирайся, мам.

– Куда? – губы в тонкую нитку.

– Прогуляться.

– Давид, я… хотела вчера сказать. Я начала вставать. Чуть-чуть. Это реабилитация, это прогресс. Ты должен радоваться, а не…

– Одевайся, мам.

– Я не поеду, пока не скажешь куда.

– К врачу.

– Зачем?

– Хочу, чтобы он в лицо мне сказал сам, что с тобой.

– Хорошо, если тебе так будет спокойно, то поедем.

Она разворачивается, уезжает в спальню. Я сажусь на пуфик в прихожей. Рядом – ее "парадные" туфли. Беру одну в руки. Каблук слегка скошен наружу, набойка сточена, по стельке – свежая потертость под подушечкой большого пальца. Не вчера встала. И явно не "чуть-чуть". Ставлю назад.

Мама возвращается уже "в форме" – брюки, жакет, сумка с документами на коленях.

– Никогда не думала, что до такого дойду. Сын матери не верит. Я хотела ему сюрприз сделать, – наклоняется и надевает обувь. – Я только встаю и держусь, пару шагов. Это же счастье должно быть, а ты…

Я не помогаю ей. Мне даже хочется, чтобы снова какая-то ситуация была экстренная, где она бы показала, что может делать.

– Ты хочешь меня унизить?

– Я хочу знать правду.

Едем молча.

– На Довлатова девять моя клиника.

– А мы едем в другую, – выезжаю со двора.

– Как в другую? Куда ты меня везешь, Давид?

– В другую везу. Хочу другого врача послушать, а то есть сомнения, что твой разбирается вообще в том, что лечит.

– Он нас ждет. Я предупредила.

Ах, предупредила…

Мы паркуемся перед другой клиникой. Мама все причитает, что эта плохая, что тут не разбираются, что она не пойдет.

– Давид, правильно? – протягивает руку.

– Да, это мы с вами говорили утром.

– Хорошо, Ирина Марковна, я проведу оценку. Сначала поговорим, потом осмотр, несколько инструментальных тестов. Моя задача – понять, насколько длительной была неподвижность и какая динамика сейчас. Мне все равно, кто вы друг другу; мне важна картина по фактам.

Мама уже тянется к папке.

– Вот мои бумаги. Выписки, обследования. Там все есть, доктор.

– Посмотрю бумаги позже, – мягко отодвигает папку. – Сначала сам. Так объективнее.

– У меня операция была. Долгая реабилитация. Мне это не нужно. У меня в бумагах написано.

– Сядь, мам. Дай человеку работать.

Доктор говорит ровно, почти как по учебнику – но понятно.

Врач осматривает и замеряет объем движений в тазобедренных, коленных, голеностопах. Снимает окружности бедер и голеней, осматривает кожу на крестце, локтях и пятках. Делает УЗИ.

– Зачем мне это все? – мама все не унимается.

– Мой врач.… мы с ним…

– Я обязательно взгляну, – кивает спокойно доктор, – но моя работа – независимая оценка "здесь и сейчас". Ничего болезненного: прикосновения, датчики, платформа, ультразвук. Займет около часа-полутора.

– Я не… Давид, – поворачивается ко мне, – зачем ты меня мучаешь?

– Не мешай доктору.

Мама переводит взгляд на потолок, сдерживает дыхание.

Доктор выключает прибор для УЗИ.

– Дальше – платформа. Сможете сделать пару шагов или только стоять?

– Только стоять, – быстро отвечает. – И то, держась.

Мы переходим в соседний зал. Мама хватается руками за поручни, встает. – Больше не могу.

Может – не может, кто знает, врет или нет?

– Ирина Марковна, – врач говорит так же ровно, – сделаем сейчас еще ультразвук мышц и биоимпеданс, а остальное посмотрю по месту.

– Это зачем? Я вам что, мышь, поэтапно.

– Ну, что вы! Мы просто хотим оценить ваше здоровье и свериться с лечением, что назначил ваш врач.

Я киваю доктору: "делайте". Слушаю гул аппаратов. И еще не знаю, как к этому всему относиться.

Вроде как радоваться должен. Хочу, чтобы это оказалось чудом восстановления. Но боюсь, что все может оказаться просто многолетним враньем.

Доктор ставит отметки в форме.

– Я закончил, можем пройти в мой кабинет и я расскажу все там.

Я смотрю на маму.

– Ты меня разочаровал, сынок. Это Таисия, что ли, тебя надоумила такое с матерью сотворить, а?

– Отстань от Таи уже!

– Она может, да.… Никогда меня не любила. Если бы не ты тогда, может меня бы уже и в живых не было. Опять ее слушаешь.

Но я не отвечаю. Не хочу ничего сказать, о чем потом пожалею. Сначала врач.

Глава 43. Давид

Доктор аккуратно складывает протоколы, смотрит на нас безоценочно. Ему заплатили за то, чтобы он сказал правду. Нашел его сам, поэтому мать точно не могла его подкупить.

– Ирина Марковна, Давид. Я закончил первичную оценку. По функциональному осмотру: сила мышц нижних конечностей – четыре из пяти почти во всех группах, объемы движений сохранены, выраженных контрактур нет. Тонус по модифицированной шкале Эшворта – в пределах возрастной нормы, спастики нет. Далее, окружности бедер и голеней симметричны, выраженной гипотрофии мышц, характерной для длительной иммобилизации, не выявлено.

– Так я же хожу на ЛФК, к реабилитологу, конечно у меня нет атрофии мышц.

– Ирина Марковна, я продолжу? Зона опоры. Нет хронических следов давлений – ни на крестце, ни на пятках; стопы, наоборот, демонстрируют типичные "рабочие" натоптыши на подушечках и первом плюснефаланговом суставе – это признак регулярной нагрузки при ходьбе.

– Какая нагрузка при ходьбе? Когда на меня надевают этот корсет и заставляют ходить?

– УЗИ мягких тканей бедра и голени: толщина мышечных пучков сохранена, эхоструктура без признаков длительного обездвиживания. По составу тела и денситометрии – возрастные изменения есть, но без "провалов", которые ожидаемы при многолетней неподвижности.

– Вы глухой, доктор? Я прохожу реабилитацию. Я не полностью обездвижена.

– Час в день реабилитации показал бы другие результаты.

– На сегодняшний день я не вижу признаков длительной, тем более многолетней, иммобилизации и выраженной атрофии, которые делали бы кресло обязательным средством передвижения. Ирина Марковна двигается и может ходить. Да, имеются возрастные изменения опорно-двигательного аппарата – вероятно, начальный остеоартроз коленных суставов, – поэтому прогулки должны быть дозированными, рекомендую ортопедические стельки, ЛФК, физиотерапию. Но медицинских оснований считать пациентку "неходячей" у меня нет.

Мама торопливо протягивает папку.

– Вы вообще что заканчивали? А? Покажите свой диплом для начала! У меня была серьезная операция… – тресет папкой, – вот бумаги…

Доктор спокойно качает головой.

– Я осмотрел мягкие ткани и кожные покровы: на заявленной зоне вмешательства нет послеоперационных рубцов.

– Нет? Показать вам?

– Внешний есть. А внутренних признаков нет.

Нет?! Операции не было? Я смотрю на мать и не понимаю. Как она могла это все провернуть?

– Я вам скажу даже больше, тот диагноз, что у вас тут в бумагах написан, его нет.

– Конечно, вылечили потому что.

– Его нельзя вылечить бесследно. А у вас нет следов.

Мама сжимает ремешок сумки. Переводит взгляд на меня.

– Давид, ты же не веришь ему? Он шарлатан. Поди еще денег взял, чтобы обмануть нас.

– Спасибо, – киваю ему, забираю бумаги и выхожу.

Мать выезжает за мной.

Выхожу на улицу. Не жду ее. По правде вообще хочется побыть одному. Что со всей этой чертовой правдой теперь делать?

Опускаюсь на скамейку, утыкаюсь взглядом в бумаги.

Ему зачем врать?

– За что ты так со мной, Давид? – не успокаивается мать. – я что, когда-то плохо к тебе относилась?

– Это ты за что так со мной?

– Да я тебя люблю больше жизни. А ты веришь кому-то, но не мне.

Где-то щелкает предохранитель.

– Любишь? – я даже удивляюсь, как спокойно это звучит. – Это такая любовь, когда меня годами держат в темноте? Когда я всем ради тебя пожертвовал, а взамен – одна ложь? Это любовь у тебя такая?

– Да.

Смотрю на коляску ее, смеюсь.

– Зачем этот спектакль с коляской?

– Какой спектакль?

– Операция, которой не было. Лечение, которого не было. Я от всего отказался ради твоего здоровья, а ты…

– Ну, что я?

– Мать, которая любит, так бы никогда не поступила.

– Как так? Ради тебя все было. Как дурак в эту тупую курицу влюбился. Ты что не видел, как она манипулирует тобой? У самой ни гроша за душой, а выбрала самого богатого.

– Мы любили друг друга. Я с ней расстался, чтобы тебя вылечить, деньги зарабатывал. Все почти тратил на лечение. Это что.… лишь бы не на нее? Куда оно все шло?

– Никуда оно не шло. Все на счете. Я сохранила тебе капитал. Спасибо можешь сказать.

– Да? А за то, что семьи меня лишила, детей, тоже тебе спасибо сказать?

– Каких детей?

– Моих детей.

– Будут у тебя еще дети. Лилечка вон какая хорошая де…

– Иди ты подальше, со своей Лилечкой, Розочкой, и всеми остальными. Я мог такого ожидать от кого угодно, но не от матери. Ты подстроила все под себя, не думая обо мне. Ты не любила меня. Никогда. Себя только любила. И свой комфорт. Откуда тебе знать, с кем мне хорошо было бы а с кем плохо?

– Я мать, я знаю.

– Живи теперь с этим знанием. Но без меня. Можешь дальше кататься на коляске перед теми, кто готов верить, и рассказывать, какая ты бедная и несчастная. Я – пас. Прощай. В кафе я тебя больше видеть не хочу. Как впрочем и в своей жизни.

– Я твоя мать, когда захочу, тогда и приду.

– Значит мне придется нанять охрану и тебя не впускать.

– Если ты забыл, то я для тебя веду бухгалтерию.

– Ничего. Найду надежного специалиста, которому буду доверять. Это точно не ты.

Поднимаюсь и иду к машине.

– Давид, подожди! Куда ты уходишь? Отвези меня домой.

– Сама, – оборачиваюсь, – дойдешь.

Глава 44. Правда

Без Давида в кафе как будто чего-то не хватает. Все кажется, что сейчас какое-то ЧП случится, мне надо будет принять решение, а я не знаю, смогу ли.

Сегодня два новых повара на стажировке, кассир и уборщица.

Лилечка тоже явилась. Но раз она на самообеспечении у Давида, то я и не лезу к ней с заданиями. Все равно толку там ноль.

Я: "как дела? нашел врача?"

Давид: "да, после обеда планирую быть"

Я больше не спрашиваю. Что там еще сказать. Ситуация конечно.…

Показываю поварам карту блюд, где какие шаблоны, сколько грамм/секунд/щепоток.

Принимаю продукты, поглядываю за кассиром.

Народу в понедельник утром не много. Я бы сказала,, что вообще пусто. Надо бы какую-то акцию придумать, чтобы приходили. Или время работы начинать позже. Или доставку завтраков.

Давид меня придушит, если я полезу еще и с курьером. Первыми приходят Лена и Вера.

Набирают всего, я Алину предупреждаю, что девочкам бесплатно.

– Не поняла, – руки в бока Лилечка. – Это что за расточительство?

– Лиль, работай. Финансы не твой профиль.

– Ты вообще кухарка.

– Пока Давида нет, чтоб ты знала, он назначил меня главной.

– А может это ты все придумала? Какая из тебя главная?

– Лиль, отстань, а.

– Я все расскажу, что ты бесплатно кормишь тут всех.

– Рассказывай. Уже можешь звонить.

– И позвоню!

Все равно никого нет. Я делаю себе кофе и присаживаюсь к девочкам.

– Как ты с ней работаешь?

– Очень важный человек. Администратор. Что, правда, входит в ее обязанности, не знаю. Но она что-то администрирует.

Лена с Верой переглядываются.

Сейчас проверим.

– Лиля, – можно вас на минуту, – поднимает руку Лена.

– Да, – подходит к нам. Держит лицо.

– У нас тут на столе крошки, вы не могли бы убрать?

– Сейчас приглашу уборщицу.

– Или салфетки можете дать. А то тут закончились, – показывает на стаканчик.

– Сейчас вынесу.

Уходит. Возвращается с пачкой бумажных.

– Ой, а еще детские влажные есть? – Лена подскакивает. – Мы забыли руки помыть.

– У нас есть уборная, в которой есть раковина.

– Мы если зайдем, то малой будет там плескаться полчаса. Может салфетки лучше?

– Таисия, может, вы принесете?

– Я тут повар, а смотрю за залом.

Уходит. Приносит салфетки.

– Благодарю! – Вера торжественно принимает. – И, еще подскажите, ребенок говорит, что у вас там красного фломастера нет, вы не могли добавить в набор?

– Спросите у вашей подруги, это она занимается уголком.

– Но она тут повар только, а вы же за залом следите.

– Я только помогаю.

– Помогите нам, пожалуйста.

Лиля уходит. Еще посетители заходят.

Мальчик какой-то с ногами лезет на стул.

– Женщина, смотрите за ребенком, он сейчас на стол залезет.

– А можете присмотреть, мне надо заказ сделать?

– Тая, может, ты поможешь? Хватит уже сидеть!

– А я всю работу по кухне сделала. Так что могу отдохнуть.

Лиля медленно закипает.

– У меня обед. Я отпрашивалась.

Хватает свою сумочку и выбегает.

– Ну, что, – улыбается Вера, – избавились?

– Не думаю. Давид вернется и она за ним.

Мы работаем без перерывов, а я все не могу отпустить мысль, что там у Давида. Сходил ли? Что сказали? Вроде как я никто, чтобы мне отчитываться. Но все равно интересно.

Может, радоваться надо, что Ирина Марковна будет ходить. Все это чудо, если так и есть на самом деле.

– Привет, – звонит Женя, – увидимся?

– Привет. Да. Только у меня работа. Начальника нет, оставил меня за старшую, я не знаю, когда он вернется.

– Я бы хотел прогуляться с вами. Хочу, чтобы они привыкали ко мне больше.

– Жень, я тебе должна кое-что рассказать, а то не правильно это.

– Что рассказать?

– Давай не тут. Я тебе напишу, как освобожусь.

– Хорошо, я вечером свободен.

Забираю после сна девчонок из сада, чтобы прогуляться с Женей.

Скоро возвращается и Давид. Заходит в зал, садится за крайний столик у окна. Не здоровается, не машет – просто смотрит в одну точку. Как будто у этой точки есть ответ.

Снимаю фартук, подхожу.

– Давид? – кладу руку на плечо. – Что случилось?

Разворачивается… и вдруг обнимает меня за ноги, притягивает к себе и утыкается лбом в живот.

– Тая… что я натворил…

У меня мгновенно холодеют ладони.

– Что ты натворил?

– Я сломал себе жизнь, – выдыхает. – Я все испортил. Отказался от тебя. От… – глотает. – От детей. Думал, должен матери. Она дала мне жизнь – а я обязан вернуть. А она… – он усмехается без улыбки. – Она не была никогда больна. Ни операций, ни "дорогостоящих курсов". Деньги уходили "в фонд". Часть – "врачу", часть – "на жизнь", часть – откладывала.

– Тут люди, Давид, – отстраняюсь от него.

– Ей было надо одно, – поднимает на меня глаза. – Знаешь что?

– Вероятно, чтобы мы не были вместе.

– Откуда знаешь?

– Я всегда знала, что ей не нравлюсь. Но чтобы настолько…

– Я тогда на развод согласился, чтобы с ней поехать. Не хотел одну оставлять.

– Давид, это не твоя мама сломала нам жизнь – мы сами не удержали. Но да, она толкала. Системно.

– Надо было удержать. Тая, прости меня.

– Давид, в прошлом все. Она не изменится. Она все равно будет в твоей жизни. И давай оставим все, как есть.

– Не будет ее больше в моей жизни. Я ей не верю. Ни одному слову.

– Она все равно твоя мать.

– После того, что она сделала… Я даже представить не могу, на что она пошла. Нашел клинику, платила, договаривалась с врачами, врала мне. Заставила поверить, что не может ходить, чтобы я помогал ей и ушел от тебя. Это мать? Я не хочу такую мать. Лучше вообще ее не иметь, чем такую.